– Для пресс-конференции в пятницу, да еще утром, совсем недурно, – с деланой снисходительностью произнесла Холли, едва удерживаясь от желания ядовито прокомментировать абсурдную затею Т.Д. Какой смысл проводить такое важное мероприятие в день, когда все еженедельники уже в наборе?

Т.Д. холодно усмехнулась, намеренно предоставляя Холли возможность закопать себя поглубже в подготовленную яму. Они стояли рядом, с одинаково формальной, ледяной улыбкой глядя друг на друга. С досадой отметив, что врожденная осмотрительность и осторожность не позволит Холли угодить в ловушку, Т.Д. отвела глаза.

– Да, кажется, все идет путем. Почетные гости уже прибыли – все эти «верные сторонники», не упускающие возможности попасть на страницы газет. Телевизионщики, конечно, опаздывают, но они всегда появляются последними. Ну а массовка, нужный фон, соберется непременно – просто удивительно, как вовремя появляются некоторые люди. – Заметив всплеск активности у входа, Т.Д. внимательно всмотрелась в толпу. – «Фокс Бродкаст» и кабельные новости уже здесь, – бросила она через плечо. – Значит, ждут кого-то из воротил. Я должна взглянуть, не нужна ли помощь – или, по крайней мере, попробовать извлечь из этого пользу для Неда. Я выяснила точно, – теперь Т.Д. улыбалась почти сладко, – что пресс-конференции по пятницам всегда – я говорю, всегда – поднимают больше шуму, чем любые другие события в любое другое время, если не считать национальных или международных катастроф. И даже дороговизна эфира по выходным окупается с лихвой, – Т.Д. помедлила, не в силах удержаться от последнего выпада, – потому что любая новость, даже пресс-конференция Неда Харпера, выигрывает рядом с передачами для домохозяек.

И Т.Д. наградила еще одной приторной улыбкой удивленную Холли, не ожидавшую телешабаша по такому заурядному поводу.

Пресс-конференция проводилась в зарезервированном зале недавно открывшегося снова «Эль Марокко»; клуб был не только местной достопримечательностью, но и культурным центром для самой разнообразной публики – кинофэнов, поклонников ар-деко и китча, одержимых ностальгией и так далее. Место проведения пресс-конференции, убедила Неда Т.Д., очень существенно. Его репутация «типичного» политика Гринвич-Виллидж – ошибочно основанная скорее на его домашнем адресе, чем взглядах – позволяет рассчитывать на поддержку не только Верхнего Ист-Сайда, района «шелковых чулочков», где живут могущественные финансовые боссы, но и интеллектуально ориентированного Вест-Сайда, а еще важнее – всей страны. Никогда раньше политики из Виллиджа не имели успеха за пределами Нью-Йорка – долг Неда сломать эту традицию.

Зал перегораживал полосатый барьер, а по стенам были развешаны бесчисленные фотографии, оправленные в рамки, с автографами всевозможных знаменитостей, пока поглощавшие интерес собравшихся. Наблюдая за глазеющей толпой, одновременно кидая вороватые взгляды на мужа, стоявшего рядом с Т.Д., Холли ухитрялась и не сводить глаз с входа, взволнованно ожидая появления Хэла Вона. Расхожая фраза о плече, к которому хочется прислониться, никогда раньше не казалась ей наполненной таким глубоким смыслом. Несмотря на образцовую выдержку и ослепительную улыбку, Холли нуждалась равно и в физической, и моральной поддержке – больше, чем когда-либо в жизни.

В этом многолюдном зале Холли тихо стояла в одиночестве, не допущенная к процессу принятия решений даже в таких вопросах, как выбор блюд для буфета, не говоря уж об общественно-политическом шейпинге. А сейчас – отрезанная и от собственного мужа.

Хэл Вон вошел в зал, и Холли с облегчением глубоко вдохнула, обнаружив, что до сих пор сдерживала дыхание.

Политические заявления Неда Харпера были тщательно сбалансированы таким образом, чтобы привлечь как можно большее количество голосов. Его либеральным высказываниям было обеспечено освещение в городских средствах массовой информации, а консервативно ориентированным – по всему штату. Хотя по идее все политические заявления Неда Харпера должны были в сумме создавать гармоничный портрет последовательного и взвешенного политика, достаточно въедливый репортер мог бы за словесной мишурой увидеть реальную картину: абсолютно аморфную личность без всякой реальной платформы.

У Т.Д. был такой на примете. Сегодня Неду предстояло изложить свою внешне либеральную позицию по отношению к тюремной реформе. Текст его речи был написан так, чтобы оставить двойственное, противоречивое впечатление. Но настоящего интереса выступление Харпера не вызовет. Газетные репортажи будут поверхностными, как и задумано, а короткие фрагменты телезаписи не предназначены для воспроизведения таких тонкостей. Никто ничего не заметит – до самых выборов, когда избиратели призадумаются, прежде чем отдать свои голоса. Вот тогда и наступит время разоблачения ненадежного, колеблющегося и противоречивого кандидата.

Когда придет этот день – а он приближается, – Т.Д. сорвет свой куш. Она сумела не только мастерски выстроить стратегию избирательной кампании Неда Харпера, подчинив ее своим целям, но и провести оппозицию, никому не позволив разгадать свой план. И когда Нед провалится с треском, для всех станет очевидна ее собственная взвешенная и последовательная политическая программа. Двойная сдача.

А пока требовалась некоторая рисовка, работа на публику, чтобы закрепить симпатии электората за Недом Харпером. Нед был слабой натурой, но в настоящий момент он твердо верил в каждое отдельное проповедуемое им мнение – мнение, тщательно разработанное и внушенное ему Т.Д. как его собственное. Без продуманного плана было возможно – нет, вполне вероятно, – что он в любой момент выдаст себя, предстанет в глазах общественности слабым, бестолковым политиком, каким и был на самом деле. Очень скоро Т.Д. предстояло запустить последнюю стадию своего плана, поэтому очень важно было, чтобы противоречивость и двусмысленность выступлений Неда Харпера оставалась пока никем не замеченной.

Конференция началась, и вдохновенный голос Неда продекламировал точно выстроенные фразы, усердно заученные наизусть. Один раз он сбился и бросил взгляд искоса в свои заметки, сопровождая это мальчишеской ухмылкой, обезоруживавшей самых циничных репортеров. Т.Д. стояла в сторонке и вела прилежный счет аплодисментам. Она знала, что слишком бурный отклик в начале выступления разрушает тщательно рассчитанный эффект спонтанного подъема и начинает раздражать аудиторию – а аудитория, состоящая из представителей массмедиа, в раздраженном состоянии весьма опасна. Настроенные враждебно, журналисты могут попытаться сложить кусочки головоломки воедино, а время для этого еще не настало.

Она должна была поработать с Недом попозже прошлой ночью, оттачивая интонации, укрепляя его уверенность в себе. Но вчера гораздо важнее было провести вечер с Майклом. Нельзя допустить, чтобы их отношения в решающий момент дали трещину.

На худой конец, усмехнулась про себя Т.Д., в то время как хорошо модулированный голос Неда возносился и падал, умеренно будоража аудиторию, вчера вечером кандидата в губернаторы дома ждал не самый теплый прием. Холли, упрямая и независимая, наверняка устроила Неду взбучку, если представление в зеркале произвело на нее достаточно сильное впечатление.

– Вопросы, леди и джентльмены? – Глубокий баритон Неда разносился по большому залу.

Снова полная внимания, Т.Д. вслушивалась в вопросы и предусмотренные – и заученные ответы. Энергичные газетчики, накачавшиеся дармовым кофе с пирожными, выстреливали вопрос за вопросом, но ни один из них не приподнял покрова, бережно сотканного Т.Д. Вздохнув с облегчением, Т.Д. широко улыбнулась Неду и встала, чтобы занять свое место рядом с ним на подиуме.

– Если вопросов больше нет, текст заявления губернатора Харпера вы можете получить на выходе, – произнесла Т.Д.; «с пропущенными фразами, которые всплывут несколько позже», про себя добавила она. – Благодарю, что оказали нам честь своим посещением. – Отодвинув микрофон, Т.Д. придвинулась к Неду, намеренно раздражая Холли. – Великолепно, Нед. Так держать. Засчитай себе еще одну победу на пути к столице штата.

Холли раздраженно наблюдала за склонившейся к ее мужу Т.Д. Здесь, в ярко освещенной и людной комнате, иррациональный ужас, испытанный ею прошлой ночью, сменило более осязаемое сочетание чувств – ревность, разочарование с примесью чистой, неприкрытой ненависти. Больше не имело значения, каким образом эта юная дама ухитрилась проникнуть в ее дом. Важно было только одно – за тем, как они с Недом обмениваются словами вполголоса, чувствуется особая близость.

Около Холли стоял оцепеневший Хэл Вон. Молодая женщина, шагнувшая на подиум, была ошеломляюще похожа на его невестку. Увидев ее лицо, до невозможности напоминавшее знакомое лицо Элизы, он был поражен вдвойне оттого, что не заметил этого с самого начала, как только вошел. Но тогда, конечно, все его внимание было поглощено издерганной, растроенной Холли. Позже, увидев рядом с кандидатом в губернаторы его помощницу, Хэл утратил дар речи. Небольшая разница в цвете волос могла быть косметического происхождения. Если эта женщина не близнец Элизы, то она просто ее точный биологический дубликат! Но почему Элиза не сказала Джеффу, что ее сестра в Нью-Йорке? Хотя, конечно, если учесть, сколько лет потребовалось Элизе, чтобы упомянуть о существовании своей сестры, это не так уж удивительно.

Его возбуждение росло. Хэл повернулся к Холли Харпер, мысленно устанавливая для себя порядок действий. Во-первых, он обязан убедиться, что Холли благополучно возвратится домой; кошмарная сказка, которую она ему поведала, нуждается в подробном обсуждении при дневном свете. Во-вторых, нужно узнать побольше об этой Т.Д. Харра. Как, спросил он себя, назвала Элиза свою сестру?

Крепко сжимая сумочку, Холли встала, чтобы присоединиться к двоим на подиуме. В два быстрых шага она оказалась рядом с мужем и собственнически продела руку под его локоть, прикрыв его ладонь своей – как она и догадывалась, едва не прихлопнув пальчики соперницы, проворно отодвинувшейся в последний момент.

Т.Д. слегка приподняла брови, что было единственным проявлением ее удивления. На самом деле она была поражена – неужели все ее усилия, направленные на то, чтобы расшатать самообладание и выдержку Холли, потерпели поражение? Легкая улыбка заиграла на ее лице – усмешка, обещавшая исключительно изощренные способы доведения миссис Харпер до нервного расстройства, уже зревшие в ее голове.

Потянув мужа за руку в сторону, Холли затеяла шутливую пикировку с задержавшимися слушателями, что выглядело естественным завершением удачного выступления. Подталкивая к двери своего триумфанта, она оглянулась на Т.Д., одновременно рассыпая бесцельные любезности:

– Я уверена, вы не станете возражать, если я умыкну Неда на уик-энд. На этой неделе политики с него хватит, не правда ли? Нужно сменить обстановку. Ему будет полезно провести выходные на острове, на свежем воздухе или хотя бы в тихом семейном кругу. Не волнуйтесь, в понедельник я сдам его вам на руки – свежего и бодрого.

«Ваш мяч, миссис Харпер, – подумала Т.Д. – У меня были свои планы на этот уик-энд».

Хэл Вон, освободившийся от необходимости оберегать Холли в силу ее спешного отбытия, повернулся к молодой женщине, которая остановилась рядом с ним.

– Мисс Харра, – официально произнес он, протягивая руку, – нас не представили друг другу. Я Хэл Вон, доктор миссис Харпер. Я хочу поздравить вас с успешной организацией этой конференции.

Растерянная Т.Д. машинально пожала протянутую руку, не отводя глаз от исчезающих в толпе кандидата с супругой, рассыпающих улыбки и любезности окружившим их сторонникам и доброжелателям. Она едва почувствовала, как ноготь незнакомца царапнул ее запястье, посчитав это простой неловкостью.

– Мисс Харра, ваше лицо кажется мне знакомым. Я уверен, что уже встречался с вами. У вас, случайно, нет сестры, живущей в нашем городе?

Внимание Т.Д. молниеносно переключилось на остановившего ее пожилого господина.

Жожо почувствовал холод, как только подошел к квартире Бри – теплая атмосфера холла резко обрывалась на расстоянии вытянутой руки от двери. Жожо проснулся этим утром, взбудораженный тревожными видениями, вспомнить которые не мог – это само по себе было неприятно. Обычно Жожо помнил свои сны достаточно долго, чтобы не только выделить главные сюжетные линии, но и истолковать заложенные в них пророчества.

Он очнулся мокрый от пота, не в состоянии припомнить ни единой картинки из недавнего сна, но с каким-то тревожным чувством и необъяснимо усталый. Он полежал немного, хотя это не входило в его привычки, и попытался понять причину своего смятения, надеясь, что какой-нибудь фрагмент ночных видений вернется, если хорошенько сосредоточиться. Но в памяти было совершенно пусто, и на душе тоже, и Жожо почувствовал себя совсем измученным.

Но когда он встал, эта пустота сменилась сильной тревогой.

Сидя с чашкой кофе в руке, он внезапно подумал о Бри. Со стуком ткнув кружку на давно треснувшую стойку, он с проклятиями ринулся к одежде. Как это он сразу о ней не вспомнил! Позабыв про недопитый кофе, Жожо торопливо расталкивал утренних прохожих, с рекордной скоростью мчась к дому Бри.

Остановившись перед ее дверью, чувствуя исходящий от нее зверский, первобытный холод, он громко постучал. Ответа не было. Постучал еще раз. И еще раз. Его беспричинный страх сменился мрачной уверенностью в худшем. Он ухватился за дверную ручку – ледяной металл ожег его пальцы, холод словно прострелил руку, как удар тока. С этим ему не справиться в одиночку, сразу же понял Жожо, но времени звать на помощь не было. Если внутри что-то не так – а Жожо без тени сомнений чувствовал, что дела плохи, – нужно поскорей добраться до Бри.

Ледяная ручка повернулась легко и без особых усилий с его стороны, и дверь широко распахнулась. Заглянув внутрь, только готовясь шагнуть вперед, Жожо заметил, что все поверхности в кухне покрыты белой хрустящей морозной корочкой. Волна отчаяния окатила Жожо, парализовала его волю, заставив помедлить у порога.

Как только он сделал первый осторожный шаг, воздух заметно потеплел, мороз начал слабеть. Потепление распространялось по растущему радиусу вокруг него. Сконденсировавшаяся влага каплями осела на кухонной мебели, полотенца и занавески отсырели. Жожо двинулся вперед, преодолевая осязаемое сопротивление насыщенного влагой воздуха, чувствуя себя так, словно движется через толщу воды. Каждый его шаг согревал воздух, возвращал жизнь этой ледяной комнате.

Он вошел в маленькую гостиную, к которой примыкала спальня Бри, заранее ужасаясь тому, о чем уже догадывался. Когда он повернулся к двери в спальню, мороз атаковал его последним могучим разрядом и рассеялся окончательно.

Бри, бледная и спокойная, лежала на кровати. Весь оставшийся в комнате холод сосредоточился вокруг ее безжизненного, увядшего тела.

Метнувшись назад, в гостиную, Жожо схватил телефон и торопливо набрал сохранившийся в памяти рабочий номер Бри. Он терпеливо ждал соединения. После первого же гудка трубку сняли.

– Доктор Кроуфорд, вы со мной не знакомы. Меня зовут Жожо. Я друг, большой друг Бри. Пожалуйста, приходите к ней домой. Прямо сейчас. – Выслушав торопливое согласие, он пробормотал адрес и медленно опустил трубку на рычаг.

Стараясь не смотреть в сторону неподвижного тела, лежавшего на кровати в смежной комнате, он опустился в старое кресло, приготовившись к покорному ожиданию.

– Не знаю, чем я могу помочь, Жожо. – Элиза, потрясенная, остановилась около кровати. – Она умерла.

– Я так не думаю, доктор Кроуфорд. Я знаю, что она еще жива. Я чувствую ее присутствие в этой комнате.

– Это суеверный вздор. Я врач и не собираюсь прислушиваться к вашим непрофессиональным суждениям. Мы должны вызвать полицию.

– Пока нет, доктор Кроуфорд. Бри немного рассказала мне о вас. О ваших… догадках. Она хорошо понимала вас и чувствовала, что вы скрываете свои способности, гораздо большие, чем она решалась даже вообразить.

Элиза побледнела и резко повернулась, оказавшись лицом к лицу с изящным, смуглым мужчиной, стоявшим по другую сторону кровати. Он был выше Элизы, его лицо с классическими чертами – клише «высокий, темноволосый, симпатичный» всплыло в памяти Элизы – выражало горе и тревогу. Его глубоко посаженные глаза впились в ее собственные с неумолимой силой. Первым отведя глаза, Жожо покачал головой:

– Я знаю, доктор Кроуфорд. Я знаю, что она права. Даже я ее чувствую – вашу силу. А у меня нет и сотой доли того дара, который был у Бри.

– Это вздор, – парировала Элиза, позабыв обещание, которое дала себе: открыть сердце и разум, принять и использовать на благо. – Бри была подвержена суевериям и фантазиям.

– Нет, доктор Кроуфорд. Бри не была суеверна. Она была целителем. Как вы. – Глаза Жожо наполнились жгучими слезами, но он продолжал пристально смотреть на Элизу, машинально стиснувшую в руках край покрывала. Ее напряжение выдавали и бледность, и побелевшие костяшки пальцев, комкавших ткань. – Лечите ее, – произнес Жожо просительно и повелительно одновременно.

– Она мертва, вы, идиот… Вы что, сами не видите? – прошипела Элиза, подавленные воспоминания жгли ее. Похороненные в памяти картины и чувства снова выплыли на поверхность: беспомощные зверюшки, обожженные и окровавленные, холодные и бесчувственные, а потом снова оживающие под ее руками; приступы хронической астмы у соседки по комнате, терзавшие ее с детства, исчезнувшие бесследно; слезы, капающие на раскрашенное, как у куклы, лицо Джейсона…

Элиза повернулась, готовая выскочить из комнаты. Все, что угодно, только не возврат к прошлому!

Жожо догадался и торопливо преградил ей путь:

– Нет. Помогите ей. Вы нуждаетесь в ней, доктор Кроуфорд, в большей степени, чем можете предположить. Вы должны вернуть ее. Без Бри… Дело не во мне, доктор Кроуфорд. Вы нуждаетесь в ней. Я точно не знаю ни почему, ни как, но без нее вы погибнете, и очень скоро. Именно поэтому она пострадала. Верните ее. – Голос Жожо сорвался, он медленно попятился от кровати.

Зеленые огоньки зажглись в ореховых глазах Элизы, вытеснив обычный теплый янтарный свет, и чувство уверенности в себе и своих силах наполнило ее душу. Поначалу немного растерянно и неуклюже она двинулась к своей подруге, но спокойная уверенность крепла в ней с каждым шагом. Покосившись на молча рыдающего мужчину, она решилась и наклонилась над кроватью.

Над спокойным лицом Бри.

Элиза подняла одну холодную и безжизненную руку и сжала в своих ладонях. Ничего; абсолютно ничего. Как и раньше, когда она предварительно осмотрела Бри.

Уголком глаза Элиза заметила, что Жожо внимательно наблюдает за ней. Надежда и что-то еще, возможно вера, зажглись на его лице. Зная, что обязана попытаться, пусть ничего и не выйдет, только чтобы утешить этого человека, Элиза наклонилась и накрыла бескровные губы Бри своим ртом.

Безжизненная рука в ее ладони затрепетала. Возможно, началось трупное окоченение, подумала Элиза. Смахнув темную прядь со лба Бри, разгладившегося в умиротворении смерти, Элиза снова наклонилась над мертвой женщиной, и по ее спине пробежала неудержимая дрожь.

Прижав губы к холодному лбу Бри, она мягко и сильно выдохнула теплый воздух в холодную кожу – холоднее смерти, холоднее пустейшей пустоты – и прошептала в роскошные волосы, желая – нет, внушая Бри, что она должна жить.

Холодные пальцы, которые она все еще сжимала в своей руке, обвились вокруг ее запястья. Отпрянув, Элиза удивленно смотрела в распахнувшиеся темные глаза Бри.