Джефф драматически перевернулся на другой бок, остро ощущая свое одиночество. От бессонницы – явления редкого для человека, способного при малейшей возможности всхрапнуть в больничной кладовке для белья, – он взвинчивался все сильней, простыня царапала кожу, как наждак. Он тщательно анализировал звуки, доносившиеся из кухни: снятая со сковородки крышка опустилась на стойку с грохотом, похожим на удар грома в ночной тиши; с грозным шелестом листвы на ветру, предвещающем бурю, слетали в мусорное ведро привядшие перья лука; тихое журчание смешиваемой в миске салатной приправы сулило гибельное наводнение…

С проклятием он накрыл голову подушкой. Грохот стоял такой, словно на кухонном столе установили микрофон, доносящий до его слуха все подробности приготовления салата. Ей следовало бы лежать здесь, рядом с ним, как бывало обычно после любовной игры, и шептать всякие чудесные глупости, пока оба не соскользнут снова в блаженный сон, не разжимая объятий.

Но и любовная игра сегодня ночью была другой. Как будто неутолимая, безнадежная страсть жгла Элизу, и, прежде чем Джефф успел опомниться, она уже вскочила с постели, исчезла в ванной, торопливо включая душ. Спустя мгновение она появилась – в собственных джинсах и рубашке Джеффа, другой одежды в ванной не нашлось – и без единого взгляда, без единого слова направилась к лестнице.

Этой ночью между ними не было настоящей близости, подумал Джефф. Глубоко уязвленный, он вспомнил свое радостное возбуждение, когда у Элизы переменилось настроение. Поднимаясь вчера в спальню, он не надеялся застать ее бодрствующей и еще меньше того – ждущей его. После тех оскорблений, которые она швырнула ему в лицо… Сразу после ухода отца он тихонько прокрался по лестнице, чтобы не потревожить жену, – и застал ее обнаженной, вызывающе раскинувшейся на кровати. Элизу, зимой и летом спящую в сорочке до лодыжек!.. Он удивился – не дольше, чем на секунду, потому что ринулся в объятия, открывшиеся ему навстречу.

Этой ночью Элиза излучала чувственность и силу, так непохожие на ее обычную застенчивость и податливость. Этой ночью она вела его, дразнила, возбуждала и с силой отвечала на каждое его движение – а потом отвергла, изгнала его!

Дуновение из приоткрытого окна пробрало его холодом и унесло остатки сна. Джефф спустил на пол ноги и сел, обхватив голову руками. В нем росло враждебное отчуждение; он чувствовал, что совсем не знает женщину, которую только что обнимал. Он накинул свой безразмерный халат, но это не спасало от внутреннего холода. Это просто другой человек, не его Элиза.

Джефф помотал головой, надеясь, что в ней прояснится, и побрел к двери, прислушиваясь к кухонному шуму. Мысли дурацкие, подумал он, не просто дурацкие – грубые. Только из-за того, что Элиза беспричинно разбушевалась и сорвала на нем свою злость, уязвленная гордость толкает его отречься от любимой, назвать ее чужой, неприятной, неуравновешенной… Стоп! Это та самая женщина, на которой он женился, с которой делил тесную квартирку из двух комнатушек целых пять лет – и ни разу они не поссорились. С этой женщиной он делил все: и жилье, и работу, и они были вместе, даже когда дежурили порознь, они были вместе и близки, очень близки. И тысячи раз он обнимал ее, и она была вся его – вся, до маленького шрамика на шее.

И все же новый просторный дом стал тесным для них. Хотя все свое время они проводили вместе, работая бок о бок, отчуждение росло. Нет, женщина, которую он обнимал сегодня, – не та, в которую он влюбился несколько лет назад.

Джефф начал спускаться по лестнице, отчаянно мечтая стряхнуть с себя незнакомое чувство одиночества. Он попытался вспомнить, когда Элиза начала возводить стену равнодушия между ними, когда был заложен первый кирпичик – а прошлой ночью на место лег последний, с безнадежной ясностью сознавал Джефф.

Мягкий ковер приглушал шаги, на последней ступеньке Джефф помедлил, крепко сжимая перила. Неужели всего две недели назад Элиза замкнулась от него впервые? Да, в понедельник, перед тем, как они открыли кабинет, за обедом, она не захотела поделиться с ним… своей тревогой. Вечером она заговорила о своей семье… и своей сестре.

Нед Харпер, усталый, вернулся после официального визита в лабораторию генетических исследований. Он все повидал, еще больше услыхал, но ничего не понял. Впрочем, это заведение представляло интерес для федеральных властей, так что он все равно чувствовал себя польщенным приглашением. Генетические исследования на животных и их моральный аспект – это конек леваков-анархистов или воинственных правых, а не такого умеренного политика, каким он с законной гордостью считал себя. Он мог бы еще понять генетические исследования на овощах – к примеру, выведение сорта твердых томатов без семечек, вот славно. Или еще что-то в этом роде. Но работы над животными… нет, это затея с душком. Тем не менее он проявил себя вежливым, понимающим посетителем. Если на эту затею тратятся федеральные денежки, ему ни к чему забивать себе голову этической стороной генетических исследований. Вот если потребуются правительственные субсидии со стороны штата – что ж, тогда ему, к несчастью, придется разобраться подробней. Возможно, Т.Д. сможет подготовить для него брифинг по этому вопросу.

Он поднимался по лестнице, когда услышал громкие рыдания жены. От неожиданности он замер на секунду; последний – нет, единственный раз – он слышал такие безутешные всхлипы лет десять назад, когда она вернулась после загадочного медицинского обследования. Она была тогда ужасно расстроена, хотя, по ее собственным словам, никакие ужасные болезни не угрожали ее жизни… Стремительно, в несколько прыжков преодолев оставшиеся ступеньки, Нед вбежал в спальню жены.

Холли сидела в своем любимом кресле, подобрав ноги под длинный халат, уткнувшись лбом в сгиб руки. Долгие всхлипы чередовались с короткими злыми вздохами, ее спина судорожно подрагивала.

Тихо подойдя к жене, Нед протянул руку и ласково коснулся ее плеча.

Холли резко вскинула голову. Ее обведенные красными кругами глаза обвиняюще уставились на святотатственную руку.

– Убирайся, – прошипела она, – это все из-за тебя.

Нед опешил. Он попятился и уселся в соседнее кресло. Перебирая в уме возможные причины такого расстройства – и не обнаружив ответа, он молча ждал, пока ее рыдания утихнут.

– Что – из-за меня? Что случилось?

– Ты и эта женщина, вот что. – Холли пробежала пальцами по спутанным волосам.

Потянувшись к коробке с салфетками, она повернулась к мужу лицом; тушь на ее ресницах расплылась, поблескивали мокрые щеки.

Нед оцепенел, не в состоянии пошевелиться от страха, что даже малейшее движение выдаст его с поличным.

– Какая женщина, милая? – мягко произнес он, рискнув переменить позу, и пододвинул к Холли салфетки.

– Твой доверенный директор по связям с общественностью, конечно. – Холли говорила четко, ее голос больше не дрожал. – Эта спокойная, компетентная особа, она же – шлюха с блудливыми зелеными глазами, успешно подмявшая тебя и теперь намеренная взяться за меня.

Утонувший в кресле Нед хотел было ответить, но осекся, оглядев комнату. В просторной спальне стояла королевских размеров кровать с парой низких старинных туалетных столиков. Противоположная стена состояла из набора раздвижных панелей-дверей: его гардероба, гардероба жены и общей ванной. Между дверями стояло большое зеркало – сейчас завешенное покрывалом.

– Что случилось, Холли? – настойчиво повторил Нед. – Скажи мне. – Его мысли метались, самые пугающие рисовали душераздирающее объяснение между Холли и Т.Д. Он понимал, что это почти невероятно. Он доверял Т.Д.; они работали бок о бок уже много лет, и Т.Д. много раз доказывала свою преданность и такт. И в то же время он знал: когда в деловые отношения вмешиваются эмоции, многое меняется.

Холли внимательно смотрела на мужа, пытаясь угадать: правда ли то, что она видела в зеркале, не подвела ли ее интуиция? При взгляде на завешенное зеркало ее передернуло; она вспомнила не только свое изменяющееся изображение, но и непристойную эротическую сцену, которую ее принудили наблюдать, так осязаемо проступавшую в стекле. Враждебная сила, сковавшая ее перед зеркалом и швырнувшая на пол, была вполне реальна. Нет, она была права. Это Т.Д. Почему – вполне можно догадаться, и было бы бессмысленно добиваться сейчас от мужа подтверждения. Но как – вот что было полностью выше ее понимания, и потому ранило больше всего.

– Не важно, – произнесла наконец Холли, все еще бледная, но вполне овладевшая собой. – Наверное, это действительно не имеет к тебе отношения.

Нед благоразумно решил не вдаваться в расспросы. Он наклонился и поцеловал жену в лоб. Он подошел к своему гардеробу, спиной чувствуя ее пристальный взгляд. Потянувшись, чтобы снять покрывало с зеркала, он оглянулся.

Глаза Холли расширились от страха, а когда покрывало упало, она упала в обморок.

Рванувшись к ней, Нед не заметил разбежавшиеся паутиной по помутневшему стеклу трещины.

Бри открыла глаза; сон как рукой сняло, когда она почувствовала, как сильно похолодало в комнате. Это сон, сказала она себе, глядя на узоры, которыми мороз расписал окна снаружи. Снаружи? Настоящий, взаправдашний мороз выводит свои узоры на внутренней поверхности стекол!

Подтянув повыше одеяло, Бри попыталась закрыть глаза, убеждая себя, что все это просто минутное видение.

С тех пор, как к ней явилась мать, Бри начала примечать за собой странные моменты растерянности, дезориентации. Органы чувств предавали ее раз за разом. Она едва не примерзла к перилам около подъезда Майкла – очевидно, из страха перед предстоящим разговором. Запах курений в холле наверняка был грубо сработанным внушением, дополненным визуальной иллюзией в виде голубого тумана. Но самое тревожное свидетельство ненадежности своего сознания она получила этой ночью. Засыпая, Бри почувствовала, как ее тело ласкают призрачные руки, и подавленная потребность вышла на поверхность, предала ее. Бри вздрогнула, вспоминая, как ее тело отозвалось на прикосновение невидимых рук, и ее охватило отвращение.

Так же как запах умирающих цветов ослабел, как только она добралась до своей площадки, и как невидимый любовник исчез, когда она расслабленно отдалась его ласке, этот холод испарится, как только она встанет и откроет окно, чтобы подышать восхитительным весенним воздухом.

Бри попыталась встать и почувствовала, что не может сдвинуться с места.

Она улыбнулась про себя. Вот лишнее доказательство, что все это сон – отсутствие моторной реакции на команду мозга. Успокоившись, Бри позволила своему телу глубже утонуть в мягкой постели.

Но холод усиливался, раздражая ее органы чувств; своими ледяными щупальцами он забрался глубоко в подсознание, пробуждая первобытные страхи.

Не решаясь снова закрыть глаза, бодрствующая посреди ночного кошмара, Бри испуганно осмотрела комнату. Окна теперь полностью затянули морозные узоры, не позволяя увидеть ничего снаружи. Ледяной белый туман клубился, оседая на всех поверхностях. Она попыталась дотянуться до телефона, стоявшего на тумбочке у кровати, чтобы позвать на помощь, но трубка примерзла к рычагу; ее мысли заметались в поисках выхода.

Единственным оазисом тепла оставалось укромное место у нее между ногами; только это слабое теплое излучение не позволяло ледяной корке сковать поверхность ее кровати. Мороз, теперь уже покрывший изящной кристаллической корочкой ее руки и ноги, пока не справился с ним. Только сейчас Бри поверила: это не сон – это происходит наяву. Ее инстинкты восстали, согревая, предостерегая ее от бездействия, сокрушая ее неверие, как тонкую корочку льда. Бри сконцентрировалась, задерживая тепло, вытекавшее из ее тела. Жар, выступивший через поры, обволок ее кожу согревающим покрывалом.

Дыхание застывало прямо у нее на глазах, а температура в комнате опускалась все ниже; Бри оставалась прикованной к постели узницей холода. Она напрягла каждую частицу своей воли, чтобы поддержать бодрствующее сознание, спасавшее ее от гибельной сонливости.

Нежные звуки фортепианной сонаты рассыпались вокруг нее, музыка наполнила комнату. Классический отрывок, очень распространенный, но узнаваемый не сразу. В ее собственной фонотеке было понемножку Бетховена и Моцарта, остальное – клавесинная музыка. Этого отрывка среди ее записей не было.

Убаюканная мастерским исполнением, наслаждаясь звучными аккордами, Бри прикрыла глаза, отдаваясь величественной и совершенной волне. Но часть ее сознания осталась настороже, принуждая ее пошевелиться; сейчас она это сможет. Перебросить ноги через край теплой, как бы обволакивающей постели, сунуть в холодные шлепанцы, покрывшиеся толстой коркой льда, и сгрести халат – халат цвета красного вина, небрежно сброшенный на соседний стул, и бежать, бежать к двери! Снаружи тепло; холод только здесь, в комнате. Но кокон собственного тепла спеленал, убаюкал ее, перевитый нитями зрелой и в то же время почти ребяческой мелодии, звучащей близко, слишком близко, отгораживающей все тревоги; невидимые динамики направляли льющийся поток, лишая Бри всякой воли.

Музыка… Это Шопен, фортепианная соната. Она вспомнила этот отрывок, хотя еще и не могла назвать его точно. Спокойный и медленный ритм сражался с ее тревогой, с желанием двигаться; музыка отгородила ее от окружающего мира.

Замерзший фарфоровый абажур с треском лопнул от холода. Чужеродный звук достиг ее сознания, и одновременно в памяти всплыло: фортепианная соната номер два, похоронный марш. Такой знакомый и узнаваемый мотив, долго скрывавшийся в хитросплетении мелодии.

Слабое тепло, излучаемое ее телом, исчезло, и Бри окунулась в леденящую атмосферу своего жилища. Лишившись последней надежды на спасение извне, Бри сбросила покрывало и попыталась встать еще раз; но тело не слушалось ее.

Она бессильно обмякла, теперь ничем не защищенная от холода, слушая приближающийся рефрен печального фортепианного марша. Перед ней возникло грустное лицо матери, ее протянутые руки тянулись к Бри, чтобы обнять ее, согреть… В могиле нет тепла, подумала Бри, впадая в оцепенение. Эхо финального аккорда разнеслось по ледяной комнате, и Бри покорно закрыла глаза.

Хлопнув дверцей холодильника, Элиза зябко передернула плечами. Она так долго простояла, тупо уставившись на полки холодильника, что масло успело размякнуть. Она знала, что непозволительно ведет себя с Джеффом, но и его поведение было не лучше. В первый раз с тех пор, как они познакомились, она увидела его таким, как он есть: избалованным и эгоистичным. Этой ночью он любил ее с яростью и обновленной страстью, но Элиза чувствовала, что все это относилось не к ней.

Растерянная, Элиза попыталась разобраться в своих чувствах. Она знала, глупо винить мужа в том, что он обнимал ее ночью, как чужую, незнакомую женщину. И все же в каком-то смысле она и была другой женщиной – более опытной, чем то наивное создание, которым была до сих пор. Прежде ей никогда не доводилось думать о себе в третьем лице, но сейчас ее память наполнили образы прошлого, разрозненные картины и эпизоды.

Усилием воли оторвавшись от печальных размышлений, Элиза двинулась к лестнице. Разрываясь между противоречивыми желаниями – поскорее обнять любимого мужчину или грубо оттолкнуть его, – она начала подниматься. Противоборствующие чувства продолжали терзать ее. Она медленно поднималась по лестнице. Каждый шаг, каждая ступенька меняли ход ее мыслей. Снова. И снова. Остановившись на площадке, она вдруг нашла решение. Ей нужна помощь, немедленно, прямо сейчас, и есть только один человек, способный помочь ей разобраться в себе.

Если она хочет выжить – Элиза покачала головой, – если хочет обрести мир и покой, – она должна поговорить с Бри и рассказать ей обо всем. Обо всем, что знает, обо всем, что может вспомнить.

Хотя знает она не так уж много.