Холли придирчиво осмотрела трехъярусные полки с туфлями, тянувшиеся вдоль одной стенки огромного шкафа. Выше были сложены подходящие к каждой паре сумочки и нарядные пояса, еще выше – стопки тщательно сложенных шарфов. Холли продумывала свой наряд для пресс-конференции, назначенной на пятницу. Даже с поправкой на непредсказуемую весеннюю погоду, она должна быть готова к любой неожиданности, а инстинкт подсказывал, что неожиданности будут, и не из ряда приятных. Сильный всплеск политических симпатий, который Холли – нет, они все почуяли недавно, достиг вершины, и теперь придется побороться, чтобы с нее не скатиться.

Вызывало нервозность и странное сходство ее нового доктора – а она условно готова была признать Элизу Кроуфорд своим доктором благодаря замечательному сочетанию в этой женщине сдержанности и компетентности – с помощницей мужа, директором по связям с общественностью.

Холли знала, что обладает практически безошибочным чутьем; по правде говоря, она не помнила ни одного случая, чтобы инстинкт ее подвел. С одной стороны, Элиза Кроуфорд вскоре станет блестящим врачом, да и сейчас уже обладает знаниями и наблюдательностью, которым могли бы позавидовать более опытные коллеги. С другой стороны, что-то в ней будило в Холли ужасное беспокойство.

Смятение и нервозность, с которыми не было сладу, дополнялись объявленной пресс-конференцией. Т.Д. никогда не было свойственно пренебрегать важнейшими закономерностями общественной жизни, поэтому назначенное ею время – утро пятницы – казалось до странности непродуманным. Холли как-то провела собственный анализ еженедельных газетных обзоров. Обычно хорошая пресса была гарантирована событиям, происходившим до среды, самое позднее – четверга, и к полудню пятницы в продажу поступали свежие номера еженедельников, которые расходятся перед уик-эндом.

И тем не менее Т.Д. настаивала на том, чтобы провести такую важную конференцию утром в пятницу. Воскресный прием окончательно подтвердил, что партия остановила свой выбор на Неде Харпере. Понедельник, или вторник, или, возможно, даже следующий понедельник с точки зрения политического резонанса подошел бы гораздо больше. Но кажется, Т.Д. вообразила, что ход избирательной кампании Неда полностью под ее контролем. С горькой усмешкой Холли подумала, что Т.Д. осталось только уложить Неда в свою постель.

Закрыв дверцу шкафа, Холли подошла большому, в полный рост, резному старинному зеркалу, стоявшему в углу. Она придирчиво всмотрелась в свою прическу в поисках седых прядок, на которые следовало бы указать парикмахеру, и отражение ответило ей таким же пристальным взглядом. Холли приподняла волосы на затылке, и вдруг глаза отражения зажглись ярким, неоновым зеленым светом. Это продолжалось всего секунду, не более того – и снова из зеркала смотрели ее собственные бледно-голубые глаза.

Холли, при любых обстоятельствах чувствительная к очарованию своей красоты, обнаружила, что на этот раз не просто не хочет – не может оторваться от зеркала. Глядя на свою вздымающуюся от учащенного дыхания грудь, она не могла собраться с силами, чтобы отойти от зеркала и заняться чем-нибудь другим. Как зачарованная, она смотрела, как с каждым глубоким вздохом ее грудь поднималась, потом опадала при выдохе. Сдерживая растущий страх, она еще раз попыталась отвернуться – но смогла только шире открыть рот в борьбе за глоток воздуха. И каждый испуганный выдох уносил желанный воздух из ее сжатых легких. Испуганные голубые глаза отражения снова зажглись зеленым светом, как было всего несколько секунд назад, таким знакомым зеленым неоновым светом, а стены комнаты начали раздвигаться.

Это были глаза Т.Д. Всплеск ревности ожег Холли. Мало того, что эта сука сумела поставить Неда едва ли не в подчиненное положение, она еще и пытается вторгнуться в ее собственную спальню! Неоново-зеленые глаза ответили Холли ледяным ненавидящим взглядом, и отражение заколебалось, понемногу принимая знакомые черты Т.Д. Ее голова откинулась назад, сложившиеся в чувственной и издевательской улыбке губы безмолвно звали Неда, молили о наслаждении, а зеленые глаза неотрывно смотрели на Холли.

Охваченная колдовским оцепенением, Холли, измученная и напуганная, увидела, как в зеркале появились голова и плечи Неда. Его губы проделали долгий путь по изящной длинной шее этой женщины, ладони легли на ее полные груди, прижали, расплющили соски о разделяющее их с Т.Д. стекло. На руке Неда блеснуло обручальное кольцо – то самое кольцо, которое надела ему на палец Холли. Обе его ладони двинулись вниз, лаская гибкое тело этой шлюхи, и фигуры отодвинулись, словно скрытая камера решила открыть для Холли полный обзор. Рука Неда, та же самая рука, с тускло поблескивающим обручальным кольцом, блуждала по плоскому животу женщины, прижавшейся к его телу.

Судорога скрутила Холли, когда женщина расхохоталась, и отзвук злобного триумфа этой суки достиг, осквернил святость ее супружеской спальни. Стекло затуманилось, обнявшиеся фигуры отодвинулись, и Холли снова увидела свое отражение. Вдруг мимические морщинки около ее губ и глаз углубились, разбежались паутиной по сухой, дряблой коже, около рта залегли тяжелые складки, здоровый румянец поблек, ухоженные волосы стали серыми и ломкими, ясные голубые глаза затянуло молочной дымкой. Цветущая женщина старела, дряхлела, гнила и разлагалась у нее на глазах.

Стекло потемнело снова, и перед ней появилась она сама – но только несколько моложе. Озадаченная, Холли протянула руку, чтобы коснуться своего юного двойника, и отражение повторило ее жест. Но рука юной Холли была окровавлена, она держала какую-то бесформенную массу. Приглядевшись, Холли поняла, что это человеческий эмбрион, мальчик. Прижимая вторую руку к животу, с искривленным от боли лицом – эта боль судорогой сжала и саму Холли – отраженная Холли швырнула аморфный сгусток с едва оформившимися очертаниями в зеркало, так что он расплескался по стеклу, но сперва Холли увидела нежно-голубые глаза младенца, точь-в-точь напоминавшие ее собственные. Мальчик. Значит, она убила мальчика, когда сделала аборт, и даже не знала об этом. Это было так давно.

На секунду сверкнули зеленые глаза, жестокие и колдовские.

Незнакомое чувство, сплав ужаса и отвращения, вызвало выброс адреналина в ее кровь, и, воспользовавшись неожиданным энергетическим всплеском, Холли овладела собой и отшатнулась от зеркала. Она рухнула на пол, подальше от заколдованного отражения, и, прижавшись к застеленному ковром полу, жадно хватала воздух, словно марафонский бегун, последним рывком перебросивший себя через финальную ленточку. Понемногу в ее глазах прояснилось, и комната приобрела знакомые очертания.

Холли кое-как доплелась до кровати, ее мысли бешено кружились. Пропела труба войны, сказала она себе. Т.Д. делит постель с ее мужем – не важно где, не важно когда. И хочет большего, чем Холли в состоянии себе представить. Твердой рукой Холли сгребла с кровати покрывало и одним быстрым движением набросила на зеркало, убирая с глаз оскорбившую ее серебристую гладь. Остановившись перед обезвреженным врагом, чтобы перевести дух, она постепенно почувствовала себя такой же спокойной, холодной и собранной, как была до этих нескольких долгих – ужасающе долгих – минут.

«Что ж, война так война, – подумала Холли, – я всегда была отличным бойцом. Но не помешает заручиться союзником». Потянувшись к телефону, Холли деловито, несмотря на потрясение, перебрала знакомых. В голове мелькнуло слово «доктор». Хэл Вон был бы кстати. Хотя молодая барышня-доктор успела отлично себя зарекоменлдовать, почти неприличное сходство с Т.Д. говорило не в ее пользу. Кроме того, нелишне будет на пресс-конференции иметь эскорт в виде домашнего врача, пожилого интересного мужчины. Так, на всякий случай.

– Настало время, – объявил Майкл. Его шафрановый балахон сменили мягкие вельветовые штаны и шелковый вязаный свитер.

– Почти, – сказала Талия.

Она отодвинулась от окна; ее ореховые волосы казались то черными, то красными под игривыми бликами уличного фонаря.

В комнате не зажигали свет, хотя солнце зашло несколько часов назад. Только теплые янтарные отблески низко повисшего ущербного лунного диска рассеивали сгустившиеся под высоким потолком тени. Голый пол, отполированный до зеркального блеска, отражал две фигуры, застывшие перед высоким, от пола до потолка, окном, резко очерченные на фоне золотистого диска, так неправдоподобно близкого, словно в космосе для него не нашлось места.

– Почти – это когда? – спросил Майкл и отвернулся, глядя поверх крыш домов. Он тщательно скрывал нарастающее возбуждение, избегая противостояния с этой женщиной.

– Очень скоро, – прошептала Талия.

Чувствуя нарастающее излучение гнева, исходившее от Майкла, она примирительно улыбнулась и кивнула. Он изумительно владеет собой, подумала она. Как хорошо, что он почти в состоянии скрыть свое возбуждение – нет, разочарование – даже от нее. Почти. Никто и никогда не сможет скрыть от нее свои чувства полностью. Никто.

Она повернулась лицом к Майклу. Ее глаза находились на уровне его чувственных губ – полная верхняя губа глубоко врезалась в слегка выпяченную нижнюю. Его рот всегда был приоткрыт, словно все время ловил воздух. Подняв голову, чтобы встретить взгляд темных глаз Майкла, она протянула руку и коснулась его мощного плеча.

– Еще две ночи, два дня, не больше, – пообещала она. Заметив острый отблеск в его глазах, единственную предательскую черточку на каменно-неподвижном лице, Талия добавила: – Но и не меньше. Потом… через несколько часов все будет нашим, Майкл. – Талия вздрогнула, сама не зная отчего. – Я дала… то есть даю слово. Кроме того, – продолжила она, – мы должны учитывать и земные обстоятельства. Было бы наивно думать, что, овладев колоссальной космической силой – да, сатанинской, Майкл, – мы сможем править миром. В век железа и стали, мостов, соединяющих континенты, и средств коммуникации, достигающих самых крошечных деревушек, так дело не пойдет. Может, для твоего народа важнее всего расположение звезд или просто возможность заграбастать чужой трон – не знаю уж, что считать первым, – но за пределами вашего маленького мироздания правят другие законы. И космические силы не прибавят тебе ни грамма власти в большом мире. – Талия помедлила, взвешивая свои слова. – То, что я задумала, гораздо значительней.

Майкл почувствовал, что не может больше сдерживать свое волнение и гнев. Талия все равно скоро уловит излучаемые им волны, так что нет смысла скрывать свои чувства.

– Ты не права, Талия, – горячо перебил ее Майкл. – Твоя бесконечная сага «как мы будем править миром» действует мне на нервы. Я устал слушать, как ты все здорово предусмотрела.

– Сила – абсолютна, – продолжал он. – Когда я овладею ею, я буду править при поддержке моего народа, многочисленного и влиятельного. Ты планируешь грандиозное шоу и тратишь бешеные усилия на его подготовку. Не похоже, чтобы это добавило тебе власти – только газетной болтовни людей, не имеющих представления, что ты собой представляешь. Ты жаждешь портретов в газетах, сиюминутной славы, а не абсолютной власти!

Насмешливо улыбаясь, Талия старалась ничем не выдавать гнева, который готова была обрушить на Майкла.

– Майкл, где ты разместишь свою так называемую абсолютную власть, если я отберу дом, в котором ты живешь со своей шайкой? Чем поможет тебе абсолютная власть, если всех вас упекут в кутузку? Как ты собираешься править тюремной империей?

Его потрясение алмазными искрами рассыпалось по темной комнате, голос заметно сел:

– Ты этого не сделаешь.

– Я вовсе не имела этого в виду. – Талия отвернулась к окну, давая ему время совладать со своим ужасом.

Когда Майкл успокоился, она продолжила:

– Я просто хочу втолковать тебе, что за карты у тебя на руках. Ты не хочешь взглянуть за границы своего крошечного мирка, и поэтому человеку, обладающему сильным политическим влиянием, ничего не стоит вторгнуться в твою маленькую вселенную. Ты живешь обособленно, окружающие не знают тебя, им нет до тебя никакого дела. Пока – нет. Ни у кого нет причин интересоваться тобой. Но они могут появиться. И появятся, если мы не сумеем занять соответствующее положение.

– Но это не то, чего хочу я. Наше соглашение было таким: я овладеваю силой моей матери и становлюсь верховным жрецом. А ты втягиваешь меня в политику.

– Ты можешь получить все, о чем мы условились. Тебя никто не втягивает в политику. На это у меня есть Нед Харпер. – Улыбка заиграла на ее губах. – Но ты должен поддерживать меня – полностью поддерживать – во всех моих долгосрочных начинаниях. – Талия говорила спокойно, стараясь не повышать голос, чтобы не раздражать Майкла.

– Ты торгуешься, как биржевой маклер, а не ведьма, – процедил сквозь зубы Майкл.

– Я никогда не говорила, что я ведьма. Это ты меня так назвал, снова замыкаясь в своем крохотном мирке – мирке для упражнений в черной магии.

– Тогда кто ты?

– Нечто полностью иное. Абсолютно, совершенно иное. Может, желаешь подробное объяснение? Я – продукт длинной цепочки браков одной семьи, одной ветви. Когда я родилась, в нашей семье уже были колдуньи – моя бабушка, прабабушка и прапрабабушка… Впрочем, если тебе нужны только факты, могу сказать, что не знаю, как я появилась такой на свет. Но других таких, как мы… как я, нет.

– Не понимаю, – нетерпеливо заговорил Майкл. – Ты говорила, что мы похожи, ты и я, что мы должны быть вместе, чтобы добиться власти. Теперь ты говоришь, что ты другая и что наши пути расходятся. Что из двух – правда?

– И то и другое. Ты можешь раз в жизни выбраться из тесной норы, в которую загнал себя, и оглядеться и увидеть что-нибудь за ее пределами? – Талия презрительно обвела жестом комнату. – Я не прошу у тебя невозможного. Не требую, чтобы ты во всем разбирался. Как я могу этого требовать, если сама не все понимаю? Но ты должен усвоить элементарные законы власти здесь, на земле!

– Так скажи мне хотя бы, кто ты, как сама считаешь, – взмолился Майкл. – Я ничего не понимаю!

– Перед смертью мать сказала мне, что мы все произошли от необычной женщины. Она не захотела – или не смогла – объяснить, что это значит, только пообещала, что со временем я все узнаю сама. Она была огорчена, потому что заболела и не могла ничем помочь нам с сестрой. Это ее страшно тревожило – то, что нас двое. До нашего рождения в семье такое случилось только однажды – много поколений назад родились близнецы. Мать сказала, что они страшно соперничали во всем с самого рождения и только одна из них достигла зрелости. Та, что выжила, стала великой колдуньей – могущественней, чем все, кто был до нее. Мама сказала, что мы такие же сильные. И она была права. Да я могу одной мыслью обрушить этот дом! – Талия лихорадочно зашагала к противоположной стене, потом вернулась к окну и снова заговорила: – Моя мать говорила, что бабушка умерла сразу после того, как нас увидела, и что ее последние слова были признанием нашей великой силы. Мать предусмотрительно жгла в печи дерево, действовавшее на нас одурманивающе. Мы с сестрой все время были на тормозе. Только когда удавалось выбраться подальше от дома, у меня в голове прояснялось, я чувствовала себя живой. В один из таких дней, без дыма, я поняла, что мы с сестрой никогда не станем единым целым. Вот тогда я и решила, что сила должна быть моей. Только моей.

Майкл начал бесцельно расхаживать по комнате, его внимание и интерес наглядно угасли.

– Жуткая чепуха, Талия. Ты уже и говорить начала, как все эти политиканы. Ты не сказала мне ничего нового. По правде говоря, все это звучит, как наша с Бри история. – В его глазах зажегся огонек недоверия. – Ты в самом деле можешь снести этот дом направленной мыслью?

– Нет, это не совсем так. Боюсь, я немного преувеличила свои способности. Меня заносит иногда… Я обладаю властью над людьми, а не над предметами. Хотя могу заставить тебя поверить, что разрушила этот дом. – Легкая усмешка заиграла у нее на губах. – Временами мне хотелось бы мановением пальца раздробить здоровенный валун, но я могу сделать это только в чужом воображении. Но с другой стороны, я могу завести толпу, чтобы она разнесла этот дом по кирпичику. Это я могу, Майкл. Не нужно заблуждаться на мой счет.

– Так почему ты не пустишь в ход эту свою способность? – спросил искренне озадаченный Майкл. – Ты можешь получить все, что захочешь. Драгоценности, меха, шикарные машины, – ты можешь заставить любого продавца отдать их тебе!

– Меня некому было учить, так что мне пришлось научиться всему самой. Подростком я увидела в витрине ювелирного магазина украшение с сапфирами – и захотела его больше всего на свете. Я вошла, и хозяин магазина протянул его мне, и через пять минут он уже об этом не помнил. Обнаружив пропажу, он заявил в полицию. Я не могла надеть это украшение, так что не стоило его и иметь. Подумай сам – что толку в сапфировом ожерелье – да хоть в дюжине ожерелий, – если ты не можешь открыто носить его, продать его, владеть им? Я извлекла урок, и к следующему разу, когда пожелала вещь, уже знала, что кто-то должен отдать ее мне. Владелец ювелирной лавки был вдовец, еще не старый, и я заставила его хотеть себя. Люди заметили это, пошли разговоры, и, когда месяцем позже я надела ожерелье, все решили, что он подарил его мне. И сам он, увидев украшение на мне, растерялся. Так я научилась манипулировать людьми, чтобы достичь своей цели. – Талия помолчала, придвинувшись к Майклу. – Теперь ты понимаешь?

– Ты используешь меня? – спросил Майкл.

– Немного, Майкл, совсем немного. Но ведь и ты используешь меня, не так ли?

– Немножко, Талия, совсем немножко, – вернул он улыбку.

– Помни, Майкл, когда придет время, я смогу продолжить свое дело без тебя. Но к этому времени мы оба получим то, что хотели.

– До этого пока далеко, Талия, а мы пока вместе. – Его желание разгоралось, одежда мешала ему.

– Скоро, очень скоро…

– Сейчас, – произнес он на другой длине волны, чем Талия. Он хотел ее – сейчас. Ему казалось, что, обладая ею физически, он вступает в обладание ее силой. Это сочетание разжигало в нем неукротимую страсть. Он обнял ее и крепко прижал к себе.

Талия уступила. Все это не важно – главное, он хочет ее, а она пока нуждается в его помощи. А завтра она сможет преподнести Майклу то, что он хочет на самом деле, – подарок куда более ценный, чем удовлетворение похоти, – хотя вряд ли в данный момент он смог бы понять разницу.

Талия узнала, что сможет поймать Бри, воздействуя на нее запахом умирающих цветов в сочетании с голубым светом. Теперь, зная, как до нее добраться, Талия сделает большее. Она подарит Майклу сестричку.