Ее одежда, сброшенная небрежно, как попало, валялась на полу в спальне. Элиза стояла перед высоким окном, поеживаясь от ночного холодка, ее гладкая кожа покрылась пупырышками. Обида и злость только усилились после того, как она выскочила из кухни, бросив Джеффа одного, и ворвалась вихрем в спальню. Одежду Элиза сорвала с себя по пути. Швырнув на пол юбку и блузку, она увенчала груду кружевным лифчиком и трусиками; она всегда любила повторять, что изящное белье добавляет женщине уверенности в себе, хоть его и не видно.

Ночь опустилась тихо, безоблачное небо было ясным. Уличный фонарь неподалеку от дома не горел, как сердито подумала Элиза, по милости местных вандалов-мальчишек, швыряющих камнями во все, что попадется на пути. Между коньками крыш мягко мерцала луна, городской воздух, насыщенный выхлопами, образовал нимб вокруг золотистого диска.

Двойные деревянные рамы, каждая из которых состояла из девяти стекол, соединенных белыми деревянными полосками, отражали нагое тело Элизы. Глядя на свое отражение, она подумала, что давно, очень давно последний раз внимательно смотрела на себя. Шагнув назад, чтобы отражение было полным – а вовсе не для того, чтобы выйти из поля зрения случайного прохожего, – она подняла руки над головой и полюбовалась полными грудями, выступившими вперед; откинув руки назад, она изогнула тело в позе, часто мелькающей на обложках мужских журналов. Опустив руки, она начала ласкать свое тело, сначала мягко и осторожно, потом все более настойчиво. Это оказалось приятно.

Еще немного отодвинувшись от своего отражения, она попятилась вглубь комнаты; ее ноги коснулись кровати, и Элиза опустилась на покрывало. Накрыв ладонями груди, она легко потеребила соски и почувствовала, как они отвердели при прикосновении. Тем же ласкающим движением она спустила ладони по животу вниз, наслаждаясь теплотой и шелковистостью своей кожи. Опускаясь все ниже, она продолжила свои исследования, а потом, вернув ладони к груди, потрудилась над каждым соском, пока не почувствовала сладкую боль. Снова и снова она ласкала свою шелковую кожу, каждый раз возвращаясь к теплу между ногами.

– О господи, Джефф, ты никогда так меня не гладил, – пробормотала она.

Мягкие волны удовлетворения поднесли ее к вершине, и она распростерлась на кровати, обдуваемая прохладным бризом, холодящим повлажневшую кожу.

В ее голове мелькали образы. Знакомые места, где растут высокие сосны, где нагромождения скал увиты зеленью, проносились перед ее глазами. Элиза все дальше уплывала по волнам своих грез. Она почувствовала, что хочет войти в свое видение и знает, где именно примет ее лесная тропа. Лесные звуки были ей знакомы: птичьи трели, сухой шелест листвы, по которой пробегали мелкие зверьки, нежный лепет ветерка. Свет, процеженный через высокие кроны, изломанными лучами ложился на мягкий ковер листвы.

Деревья становились тоньше, тропинка, как она и ожидала, свернула влево, потом вверх – поднимаясь к горе. К горе, в которой находится пещера. Только теперь Элиза была взрослой и пещера оказалась не пещерой, а большим углублением в скале, размером с комнату, над которым нависал большой камень. Знакомый запах сырой земли, свойственный этому месту, защекотал ее ноздри.

– Добро пожаловать домой, – произнес мелодичный голос.

Прищурившись, Элиза попыталась разглядеть стоявшую впереди женщину, окутанную полумраком пещеры. Легкий смешок оборвал птичьи трели; установившаяся тишина, сначала мирная, казалась гнетущей.

Никто не шевелился. Фигура в тени была так же неподвижна, как и скала. Элиза, стоявшая на солнце, чувствовала себя незащищенной, уязвимой, но не могла ни сдвинуться с места, ни прикрыть глаза ладонью, чтобы заслониться от солнца; она неподвижно стояла, прислушиваясь к своему учащенному дыханию.

Время словно остановилось; остались только они двое, стоявшие так близко – и далеко друг от друга. Миновали часы – или мгновение между двумя ударами сердца – и тени удлинились; солнце уже не било Элизе в глаза, оно освещало волосы, лоб и глаза стоявшей напротив нее в нескольких футах женщины. Мягкий голосок нарушил молчание:

– Мы не можем вместе стоять на солнце. Так было всегда. Нам двоим не хватает места.

Этот голос казался Элизе и чужим, и знакомым одновременно. Тени снова передвинулись, когда женщина напротив подняла руку, ладонью отразив луч назад, на Элизу.

– Посмотри на свою руку, – сказала женщина, и Элиза увидела, что ее ладонь словно размыта тенью.

Оглядевшись и не обнаружив ничего, что могло бы защитить ее от разрушительного действия тени, Элиза повернулась и посмотрела в сверкающие зеленые глаза, придвинувшиеся ближе.

– Ты видишь, дорогая Элиза, нам действительно не хватает солнца или места на двоих, – сказала женщина. – Хватит только одной. – И холодная улыбка заиграла в одном уголке ее губ. – Но тебе это уже известно, дорогая сестричка, – продолжала женщина. – Конечно, известно. Потому ты и бежала все эти годы. Бежала от знаний, бежала от меня. Вероятно, в надежде, что это все же не так. Трудно винить тебя, – Талия пожала своими изящными плечами, – за то, что ты не хочешь верить. Это делает твою ничтожную жизнь вполне сносной. А мою – проще.

Элиза, онемевшая, оцепеневшая, почувствовала, что воздух вокруг нее имеет цвет, огонь, свою собственную жизнь. Стараясь стряхнуть оцепенение, вырваться из ловушки, Элиза сглотнула и обнаружила, что способна произвести некоторый шум, хоть и слабый, как птичье дыхание. Она сосредоточилась, и гипнотическое состояние начало ослабевать, рассеиваться. Она наконец смогла заговорить, хотя ее голос звучал хрипло и неразборчиво:

– Талия, я знаю, что это ты.

– Дражайшая Элиза, ты знаешь уйму полезных вещей. Но ты здорово колеблешься, перед тем как признать, что ты их знаешь. Отчего бы это?

– Зачем ты перенесла меня сюда? – Элиза слышала сама, как дрожит ее голос, растущий страх комкал слова.

– Я не переносила тебя сюда. И едва ли приглашала тебя прийти. Тебе не кажется странным, что ты ищешь у меня ответа на такие простые вопросы? – насмешливо поинтересовалась Талия.

– Не нужно играть словами, по крайней мере не сейчас. Зачем ты перенесла меня сюда?

– Да просто захотелось, чтобы мы были вместе снова. – Талия взмахнула залитой солнцем рукой, указывая на горные склоны, на лесные заросли. – Здесь, где остались наши лучшие воспоминания. Здесь, где мы были вместе, где мы были едины – в последний раз.

В ореховых глазах Талии теплым, янтарным светом мерцало сожаление, и Элиза обвела взглядом раскинувшиеся перед ними просторы.

– Да, конечно, здесь прекрасно, – согласилась она.

И снова – смех, обрывающий все звуки.

– Прекрасно. Тебе бы на сцену. – В ее голосе скользнула нотка печали. – Дура, ох, какая же ты дура. А ведь мы могли быть так сильны вместе. Вот о чем я жалею больше всего – впрочем, это единственное, о чем я когда-либо жалела. Мы могли быть едины, если б не твои страхи. А теперь я должна быть одна.

Растерянная, Элиза потянулась к сестре.

– Тебе ни к чему оставаться одной, мы можем быть вместе.

И снова – взрыв горького смеха.

– Когда, по праздникам и выходным? Твой реальный мир – пустейшая фантазия. Мы не можем быть вместе – при твоем образе жизни. Ты сбежала от того, чем мы могли быть, от того, что мы есть. Как ни странно, я не осуждаю тебя. Временами, глядя на других, мне и самой хочется убежать, спрятаться, никогда больше не сталкиваться с тем, что я представляю собой. – Ее губы изогнулись. – Но это сильнее меня.

– Я ничего не понимаю, – взмолилась Элиза.

– Ты все понимаешь, но твой страх не дает тебе принять правду. Не знаю, откуда взялся этот страх. Знай я, что в тебе скрывается такая слабость, я взяла бы тебя за руку и дала тебе силу преодолеть страх. Но я не знала. По крайней мере, пока ты не попыталась спасти Джейсона. Когда я забрала его жизнь – только ради того, чтобы мы выжили, – ты пыталась вернуть его. Наверное, я догадывалась и раньше – ты всегда шла за мной следом, подчищая все, что я натворила, как разлитое варенье, – но до Джейсона я в точности не понимала, что ты делаешь или пытаешься сделать. Еще в детстве я боялась, что мы с тобой не сможем стать единым целым, как должны. Но когда тебе почти удалось спасти Джейсона, оживить тело, пролежавшее уже несколько дней, я поняла, что это правда и у тебя тоже есть сила.

Снова вспоминая пережитый страх, Элиза попятилась глубже в тень.

– И это было последнее, что ты сделала такой ценой. – Зеленые глаза Талии жестоко сверкнули, когда на нее упал солнечный свет. – За что я должна быть благодарна. Я наблюдала за тобой. Тебе суждено было отлично прижиться в мире заурядных людей, с их школами, колледжами, с их жизнью. Мне тоже суждено было преуспеть, Элиза. Но я использовала то, что было дано нам при рождении. Наш дар, наш особый дар.

Перебирая нахлынувшие воспоминания, Элиза услышала неясную мелодию, доносившуюся из пещеры. Запах увядших цветов защекотал ее ноздри, и она попятилась.

– Запомни мою торговую марку, – усмехнулась Талия. – Аромат умирающих цветов. Временами мне хотелось бы избежать этого, хотелось, чтобы ты достигла своей заветной цели – заурядности, и мне не нужно было уничтожать тебя.

– Ты не сможешь это сделать, – прошептала Элиза, задыхаясь от сгустившегося запаха тления. – Если мы – одно целое, как ты можешь уничтожить меня?

– Мы были одним целым, – печально произнесла Талия. – Теперь я должна забрать себе то, что ты удерживаешь у себя. И единственный путь – покончить с позором, который ты называешь своей жизнью.

– Я буду драться с тобой, – сквозь стиснутые зубы выдавила Элиза, из ее глаз текли слезы от различимого теперь дыма курений.

– Было бы неплохо, если б ты сумела. Я приветствую здоровое соревнование. – Искорка удивления заплясала в ярко-зеленых глазах Талии. – Было бы неплохо. Ты можешь, ты же знаешь. По правде говоря, ты и будешь драться. За то, чем обладаешь. Но учти мое предостережение.

Талия шагнула к сестре.

– Я собиралась убить тебя здесь, чтобы ты осталась в краях нашего детства. – Талия снова указала жестом на горы и долины. – Но такой путь лучше. Тем не менее я тебя предупредила. У тебя есть время – совсем немного, – чтобы приготовиться к нашей схватке. Три дня – чтобы обрести силу. Она всегда у тебя была, ты знаешь. Я это всегда чувствовала. Итак, твоя воля против моей. Через три дня, считая с сегодняшнего, я приду и возьму то, что должно принадлежать только мне.

Двинувшись в тень, Талия остановилась и обернулась:

– Одна подсказка, дорогая сестра, полезный намек, который я не думала тебе дарить. Я должна была развивать свои способности. Годы ушли у меня на то, чтобы научиться пользоваться даром. У тебя немного времени, постарайся использовать его с толком.

Прикоснувшись к валуну, Талия закрыла глаза и свела вместе свет и тень. Она сияла в темноте, стараясь вызвать эффект, а не стать его частью. Ее движение было легким, просто толчок в сторону нависавшего камня – и огромный валун рассыпался в пыль у ее ног. Открыв глаза, она посмотрела на сестру.

– Вот на что способно мое тело. Мой разум сильнее. Я хочу, чтобы ты знала: у тебя тоже есть сила, – снова мягко зажурчал горький смех, – возможно даже, у тебя ее больше, чем у меня. Я могу сделать это болезненное признание, потому что знаю, не спрашивая и не угадывая, что ты никогда не училась ею пользоваться. Может, и теперь не попытаешься.

Элиза в оцепенении смотрела, как горку пыли раздувает ветер. Подняв глаза, она увидела, что осталась одна. Она задрожала от холода.

И натянула на себя одеяло.

Лежа на кровати, Элиза прислушивалась к медленным, робким шагам мужа, поднимавшегося в спальню.