– Джордан – дерьмо! – завопил Эд Хоторн. – Его компетентность в качестве администратора научно-исследовательского учреждения равна компетенции мартышки, стянувшей хозяйские очки!

– Я готов подробно разобрать вашу аргументацию, доктор Хоторн, – спокойно парировал Джад Такер, – если вы потрудитесь уточнить смысл предложенной вами аналогии. Хотите ли вы сказать, что он занимает недостаточно взвешенную позицию?

Хоторн невольно усмехнулся:

– Я не совсем это имел виду – хотя ваша формулировка мне тоже по душе. Джордан – форменная свинья, рыщущая своим пятаком в поисках, кого бы слопать. Довольно грубо звучит, но так оно и есть.

Джад Такер продолжал набивать свою трубку. Эта трубка, как он охотно объяснял желающим, хоть и диссонировавшая с расхожим стереотипом ученого – а может, именно потому, – была жизненно важным штрихом к его образу, как и ворох дипломов, тщательно размещенных на стене позади стола так, чтобы обрамлять лицо Такера во время работы. Он даже сделал несколько снимков полароидом, убедившись, что нужный эффект достигнут. Когда трубка была набита, Такер примирительно кивнул своему раздосадованному коллеге, давая знак, что собирается заговорить.

– Независимо от своих личных качеств Фрэнк Джордан зарекомендовал себя грамотным администратором. Финансирование проекта осуществляется бесперебойно, оборудование пополняется с ошеломляющей щедростью, не говоря уж о едва ли не инквизиторском стиле руководства исследованиями. Следует учитывать, что направление работ нам было указано с минимальной жесткостью, никто и никогда не пытался оказывать на нас нажим, не давал распоряжений, что и когда мы должны сделать. Если бы такой Фрэнк Джордан сыскался там, где я работал раньше, наши исследования дали бы куда лучшие результаты. Но это, конечно, если не принимать во внимание его полное пренебрежение нами как личностями. С точки зрения Джордана, мы – гуманоидные придатки к его прекрасно оснащенным лабораториям.

– Но, доктор Такер, – отозвался Эд Хоторн подчеркнуто официальным тоном, как это недавно сделал его коллега, – это дерьмо скрывает от нас жизненно важную информацию. И смотрите, что происходит. Наши работы свернуты, их передают другому коллективу, а Билл Блейзер мертв.

– Жизненно важную информацию? Я вовсе не считаю, что источник финансирования так уж важен для нас, исследователей. Как настоящие ученые, мы…

– Да забудьте вы про финансирование. Как насчет направления нашей работы?

– А, конечно, это существенно. С другой стороны, посмотрите сами, чего мы добились, не имея об этом ни малейшего представления. – Джад Такер выбил пепел в большую мраморную пепельницу. – Нам дали указание тщательно исследовать цитоплазму, полностью игнорируя ядро, и мы обнаружили совершенно новый фактор вирусного проникновения.

Хоторн запустил обе руки в свою редеющую белокурую шевелюру; нарастающее возбуждение заставило его забыть кардинальное правило, которому он обычно следовал неукоснительно: не прикасаться к волосам иначе, чем расческой, и то в случаях абсолютной необходимости.

– Да, – продолжал Эд Хоторн, обеими руками яростно терзая свой скальп, – но нас полностью лишили обзора. У нас был выбор: начать с вирусов в ДНК или в органеллах. Мы избрали неверное направление с точки зрения исходного проекта. Их интересовали органеллы, содержащие МтДНК, и если Блейзер прав насчет конечной цели…

– И снова, мой юный друг, советую вернуться к отправному пункту – нашему открытию. – Джад Такер ткнул трубкой в сторону младшего коллеги. – Нам платят высокое жалованье не для того, чтобы мы терзались угрызениями совести, открыв воспроизводимый фактор и приступив к разработке новой вакцины. С другой стороны, как только мы завершили нечто достаточно значительное, нас заверили, что финансирование будет продолжено. Все, что от нас требуется, – продолжать исследования.

– В каком направлении? – поинтересовался Хоторн, измученный беспокойством. – Выделение ДНК в митохондриях? Институты побольше нашего занимаются этим много лет. Университет Эмори до изнеможения возился с законами наследования по женской линии, воспроизводя биологическую историю человечества. Какого направления исследований ждут от нас?

– Назовем это догадкой, – ответил Такер, пригнувшись вперед и пристально глядя ему в глаза, – но я думаю, нам предстоит воссоздать личную генетическую историю – того единственного донора, от которого к нам поступают образцы тканей. Неизвестного нам донора. Того самого, у которого структура ДНК превосходит все, что известно генетике. Вы, как и я, знаете, что генетические коды универсальны, они одинаковы во всех частях организма – и у бактерии, и у человека. Сие – первая заповедь биологии. Но эти образцы не похожи ни на какие другие. И я в первую очередь хочу узнать, что этот фактор означает.

– Кажется, вы склонны воображать, что весь проект задуман для того, чтобы изучить этот единственный образец, – парировал Хоторн. – Выяснить, в чем состоит этот фактор – и что из этого следует.

Джад Такер кивнул.

– Не думаю, чтобы с этого все началось, учитывая рассказ нашего президента о рождении проекта; но сейчас – о да, сейчас я уверен, что это наше главное направление. Возможно, в этом причина появления Джордана среди нашего персонала. Он сказал нам, что этот уникальный образец позволил ему получить доступ к федеральным фондам.

– Мы даже не знаем, у кого взяты образцы тканей, – возмущенно заметил Хоторн.

– Мы и не должны знать. Наша задача – изучить образцы.

– Не верю своим ушам! – воскликнул Хоторн. – Вы можете изучать образцы до второго пришествия, но до тех пор, пока вы не располагаете исходным организмом для сравнения, ваши исследования – это просто коллекция ауторадиограмм.

– Наверное, вы правы, – признал Джад Такер. – Но пока нам не предложили живой организм. Только свежие образцы тканей, дважды в год. И до тех пор, пока мне не покажут исходное тело, я готов удовлетвориться анализом структур.

– Слова истинного ученого, – фыркнул Хоторн. – Что до меня – мне не хватает исходного организма, и я не намерен всю жизнь посвятить исследованиям единственной серии проб, какими бы уникальными они ни были.

– Терпение. Я совершенно уверен, что в цели проекта не входит коллекционирование бесконечных серий ауто-радиограмм. В их распоряжении уже вполне достаточно снимков ДНК и МтДНК. Скоро нам представят нашу дамочку живьем.

– Женщину, это точно. Временами я забываю о половой принадлежности объекта. ДНК митохондрий наследуются исключительно от матери, – заметил Хоторн. – Старое доброе наследство детей Евы. Что же за народ обладает таким великолепным спектром МтДНК?

– Кунг из Калахари в Африке, – рассеянно отозвался Такер, все еще поглощенный своей трубкой. – Установлено, что у них представлены все возможные вариации клеточных структур, и, как результат, они считаются древнейшим народом на Земле.

– У вас ответ был наготове… Почему?

– Потому что есть вещи, о которых я и сам задумывался. Я даже сравнил наши образцы с данными о племени кунг. – Джад Такер спокойно смотрел на Эда Хоторна. – И – никакого сравнения. Наши образцы непревзойденны.

– Это какая-то ошибка.

– Нет. Я перепроверял все анализы по воскресеньям.

– Если принять за исходное теорию детей Евы, что же это за ветвь человечества?

– Не знаю. Как насчет дочерей Лилит? – Такер ухмыльнулся, довольный редким проблеском своего остроумия. – Мы работаем с фактором Лилит. – Снова приняв свою излюбленную величественную позу, Такер пристально смотрел на коллегу. – А вообще-то было бы резонно подождать знакомства с нашим донором, прежде чем развивать подобные теории.

– Хочется надеяться, что это произойдет скоро. Я теряю терпение.

Хохот Такера заполнил комнату, что само по себе было редкостью.

– Вы меня удивляете. Прошел всего один день с тех пор, как мы наметили определенную цель, а вы уже забегаете к последней странице. Но, – продолжал он, – боюсь, вы правы. Я тоже чувствую, мы у кнопки «старт», и что-то конкретное должно прорезаться очень скоро.

– Чтобы стартовать, нам нужен так называемый объект, живой и невредимый, – возбужденно произнес Хоторн, все подозрения относительно смерти Билла Блейзера стерлись из его памяти.

– Чтобы стартовать, мы наполовину готовы. Нужно только, чтобы объект поступил в наше распоряжение.

Не без труда справившись с четвертым и последним замком, Бри, не включая света, вошла в кухню. Темноты жаждали и ее измученная плоть, и усталый ум; ничего не видно – значит, ничего не нужно делать и можно скользнуть в постель, в долгожданный сон… Она не могла отказать Элизе, но мысль о долгом сне без сновидений казалась куда привлекательней, чем предстоящий долгий разговор по телефону. Тело ее взывало о сне, как о любовнике – любовнике, который уведет ее в спальню, уложит между гладкими простынями, обещая волшебное наслаждение.

Бри подожгла огонь под чайником, как всегда стоящим на конфорке, и той же спичкой зажгла четыре свечи. Эти свечи, поминальная молитва по матери, давали света ровно столько, сколько ей было нужно – или хотелось. Распахнув кухонный шкаф, Бри вгляделась в ровные ряды коробок и пакетов, выискивая чай покрепче. Надо знать, чего хочешь, сказала она себе; травяные чаи хороши, когда нужно расслабиться, но сейчас ей нужно было взбодриться. Будь в доме кофе, подумала она, это оказалось бы очень кстати.

С чашкой крепкого чая в руках Бри подошла к своему креслу около телефона. Прошло всего несколько часов с тех пор, как она очнулась в этом кресле, присутствие матери еще ощущалось в комнате. Прикрыв глаза, Бри прислушалась к себе. Нет, ничего больше здесь не осталось.

Напиток разжал узел, перехвативший ее горло, и немного подбодрил. Благодарно опускаясь в раздавленное кресло, она едва успела удобно устроиться, когда зуммер телефона потребовал ее внимания.

– Это я, Бри. – Теплый мужской голос доносился издалека.

– Жожо, я не могу говорить сейчас, я жду звонка. Важного звонка.

– У меня тоже важные новости. Что-то случилось. Майкл сегодня ночью совершил обряд. Не наш обряд. Скорее всего, Большой Гримуар.

– Это невозможно. Никто из наших на такое не решится.

– Это не наши люди, Бри. Ты же знаешь, Майкл окружил себя кучкой отступников, похожих на него, поэтому мы не можем проследить, чем он занимается. Сегодня вечером Элис и другие, самые восприимчивые, уловили отзвук церемонии. Они сказали, обряд сильный, очень сильный. Мама Элис была потрясена, когда рассказывала мне это. Я пытался дозвониться тебе, но ты не отвечала.

– Жожо, я не могу говорить сейчас, но, если ты придешь пораньше – давай позавтракаем вместе, – мы сможем еще кое-что обсудить. Тогда я буду знать больше. Что-то происходит, и это касается всех нас. Майкл не получит мамину силу. Поверь мне.

Хорошо различимый вздох – облегчения или недоверия? – Бри не поняла.

– Я буду у тебя к восьми, Бри.

– Спокойной ночи, Жожо.

– Бри, еще одно слово: будь очень осторожна сегодня.

Улыбнувшись, Бри пообещала быть осторожной и аккуратно повесила трубку. Прежде чем она успела повесить трубку, телефон зазвонил снова.

– Бри, благодарение Господу, а то я все время попадала на сигнал «занято».

– Это был мой приятель, Элиза, он хотел увидеться со мной.

– Ночью?

– Утром, за завтраком. Я хотела остаться одна сегодня ночью, чтобы поговорить с тобой.

– Бри, я знаю, что ты устала и что это выглядит немного странно, но почему-то сейчас, и именно по телефону, я могу поговорить о том, что меня мучает.

– Я знаю, что ты имеешь в виду, Элиза. Телефон избавляет от излишней близости, от неприятного нажима, когда собеседник рядом.

– Знала, что ты поймешь.

– Временами я чувствую то же самое. Элиза, я вынуждена спросить тебя: что случилось, когда сломалась труба? Ты знала об этом. Это вовсе не была догадка, основанная на том, что Джефф – никудышный слесарь, не так ли?

– Нет, Бри. Я знала. И Джеффа считаю совершенством во всем. Я просто на секунду прикрыла глаза и… увидела, как отваливается труба.

– Ты сказала, такое уже случалось. Когда?

– Часто. Гораздо чаще, чем я соглашалась признаться. В колледже я всегда знала, кто сдаст экзамены, а кто провалится. Я всегда знала даже, кто болен или скоро заболеет. Моя соседка по комнате ни разу не болела гриппом, поскольку я всегда предупреждала ее заранее, что она заразилась и должна перележать самое опасное время в постели. Однажды мне привиделся Джефф, окровавленный, израненный. Видение было таким реальным, что я до смерти перепугалась и помчалась звонить ему. Мальчишка, разносчик газет, наехал на него на велосипеде – ровно за несколько минут до того, как я ему дозвонилась.

Судорожно хватая воздух, Элиза торопилась выговориться, вознаграждая себя за долгие годы молчания.

– Но дело обстоит еще хуже. Когда я была ребенком, мы жили одни, с матерью и сестрой, в горах Кентукки. С сестрой-близнецом, Бри. Я почти ничего о ней не помню, правда, почти ничего. Я всегда могла чувствовать всякие вещи, а она… она их делала. Мне тоже это удавалось – один или два раза, а ей – все время.

– Элиза… – Холодная дрожь пробежала по телу Бри. – Что ты имеешь в виду?

– Моя сестра могла сделать так, чтобы что-нибудь случилось. Ей достаточно было подумать, и корова или собака падала замертво или сгорал дотла амбар. Однажды я обнаружила, что могу сделать… ну, наоборот. Это было, когда за нами увязалась маленькая собачка. Она… она ранила ее, а я вылечила.

– Элиза, я начинаю понимать, что нас объединяет. Кроме того, что мы обе лечим. У меня есть брат… – Бри помедлила, чувствуя себя неуверенно, как всегда, когда речь заходила о ее личных делах, и сменила направление разговора: – Расскажи мне еще о своей сестре.

– Особенно рассказывать нечего, я не так много и помню. Была еще история, уже в старших классах. Один мальчик, его звали Джейсон, обратил внимание на нас обеих, но она решила, что он должен принадлежать только ей. Они были вместе до выпускных экзаменов, потом он попросил ее выйти за него замуж. Она высмеяла его, сказала «нет» и что с ним у нее все кончено. Он был ей не нужен больше. Его сердце было разбито, и он… потянулся ко мне. Ради покоя, дружбы… думаю, как всякий подросток, чтобы убедиться, что он все еще привлекателен для девочек. Сестра была в ярости. Она выследила меня, когда я была одна, и напала на меня, она кричала, что ненавидит меня, не хочет видеть меня больше никогда. Мы подрались, самым натуральным образом – царапались, выдирали волосы, лягались. Я чувствовала такую ярость, как никогда в жизни. Она давила на меня, переполняла, словно разбухала изнутри… – Бесплотный голос Элизы дрожал, ее прерывистое дыхание обжигало Бри даже по телефонной линии. – Я чувствовала себя… Я чувствовала себя, как вчера. Когда упала в обморок.

– Это она, ночью?..

– Не знаю, Бри. Не знаю. Знаю только, что должна все рассказать тебе, хотя и не представляю почему. Наверное, тебе кажется, что я придаю слишком много значения всякой чепухе?

– Мне кажется, что ты недооцениваешь значение очень важных вещей. И еще мне кажется, что ты страшно боишься того, что знаешь. – Бри помедлила, потом задала вопрос, который сразу пришел ей на ум: – А что было с мальчиком, Джейсоном?

– Он умер. Сделали вскрытие, что случалось редко в наших заброшенных краях, но все же это был растущий городок, а Джейсон родился во влиятельной семье и имел отличное здоровье. Врачи сказали, это был сердечный приступ, вызвавший разрыв перегородки. Никто не смог объяснить толком, как мог случиться приступ у совершенно здорового парня.

– Когда он умер? – Бри чувствовала, что знает ответ.

– Когда мы с сестрой дрались… – едва слышно проговорила Элиза. – Я думала, что…

– Я знаю, что ты думала, – перебила Бри. – И ты, возможно, права. Вы с сестрой… Я знаю – даже видела – случаи такой сильной связи, что это могло… убивать.

– Ты все понимаешь, Бри. Но пойми и вот еще что. Это сделала не я. Я пыталась… вернуть его. Но было поздно, слишком поздно.

Элиза помолчала, отзвук пережитого ужаса звенел в ее голосе так отчетливо, словно все случилось еще вчера.

– Джейсон лежал в морге. Его веки зашили – об этом я не знала – а я стояла над ним и плакала, плакала… Слезы капали на его лицо, размазывая краску на щеках. Он… это… пыталось открыть глаза, но зашитые веки никак не могли разлепиться… Я чувствовала запах – его тело пыталось вернуться к жизни, хотя уже начало разлагаться, – ужасный, непереносимый запах. Я никогда этого не забуду, хоть всю жизнь стараюсь. Моя сестра покинула город, обозлившись на меня и на весь свет. С тех пор я ее не видела.

– Почему ты скрывала свой дар?

– Бри, до сегодняшнего вечера, до нашего разговора я пыталась забыть о Джейсоне. Я могла бы забыть многое – со временем. Но сейчас происходит что-то ужасное, и старый кошмар возвращается.

– Сейчас, когда мы говорим?

– Да, в какой-то степени. Но главное – Талия вернулась. Я чувствую ее поблизости. Она всегда была сильной и целеустремленной. Но сейчас мне кажется, с ней кто-то еще. Кто-то похожий на нее.

Бри нарушила воцарившееся надолго молчание:

– Если она близко, я, кажется, знаю, что за человек с ней.

– Кто он?

– Мой брат Майкл.

Раскаты гневного голоса Майкла отдавались от задрапированных стен. Рейф в ужасе скрючился около алтаря, в поисках защиты у холодной мраморной глыбы.

– К головам прикасались, вот почему церемония кончилась провалом. Ты понимаешь, что натворил? – Голос Майкла гремел с нечеловеческой силой. – Ты позволил кому-то коснуться их. Кому?

– Он уже мертв, – дрожащим голосом проговорил Рейф. – Если он мертв, это ведь не считается?

– Еще как считается! Все мои усилия, вся подготовка – все пошло прахом из-за того, что я доверился тебе. – Майкл крутанулся на пятках и перешагнул круг, снова начерченный на полу.

Рейф почувствовал, что гроза миновала, и с облегчением выбрался из-под алтаря. Может, подумал он, Майкл… Мысль оборвал подзатыльник, швырнувший его на пол.

– Кретин, – фыркнул Майкл. – Невообразимый кретин.

Абсолютная уверенность наполнила Майкла. Его глаза сузились, кожа натянулась. Великое прозрение пришло к нему, ясное, как воздух, которым он дышал, и события последних дней промелькнули перед его глазами. В его поражении виновна не Бри, хотя, конечно, она источник многих проблем. И даже не сучонка Стелла виновата: она – просто знак неодобрения повелителей, отвергнутое приношение.

Все дело в Рейфе, в Рейфе, с самого начала виноват Рейф. Мальчишка предал его, и в результате Стелла умерла. Его повелители не могли сохранить жизнь ей и ее ребенку, скрепив совершенное святотатство.

Рейф провалил вторую церемонию, Большой Гримуар, высвобождающий подземные силы. Этот обряд должен был проторить путь из другого мира в наш – риск высвобождения темной силы уравновешивался успехом, который она могла принести. Но и Большой Гримуар не принес Майклу силу матери, силу, которая теперь, бесспорно, принадлежала Бри.

И все же Майкл чувствовал себя сильнее, могущественней, чем совсем недавно. Какая-то сила вошла в него во время церемонии, но не та, что принадлежала матери, в этом он был уверен.

Это было нечто другое, незнакомая темная мощь, энергия, которую, как он знал, контролировать невозможно, но она наполняла и радовала его; и пусть даже она принадлежала не ему, чувство обладания было опьяняющим, Майкл никогда раньше не испытывал подобного ощущения.

Майкл нагнулся и сгреб Рейфа за шиворот. Одной рукой приподняв его над полом, он раскачивал худенькое тело из стороны в сторону. Сначала его движения были медленными и почти ласковыми, словно у животного, забавляющегося с детенышем.

– Эта тварь предала меня, – услышал Майкл свой голос.

Он чувствовал, как вместе с бурлящей жизненной силой в нем закипает неистовый гнев; его движения ускорились, и Рейф забарахтался в воздухе, как крыса в собачьей пасти.

Он взвизгнул, как пойманное животное, потом визг перешел в неровные всхлипы.

– Не надо, не надо, повелитель, – умолял Рейф, чувствуя, что угодил в дерьмо по самые уши. – Пожалуйста, простите меня. Я буду верным вам – всегда. Только простите меня сейчас.

Майкл вырос почти вдвое, а его сила росла с каждой секундой.

– Это случилось однажды. Потом – дважды. Но я не сомневаюсь, что теперь ты будешь верен мне до смертного часа. Беда в том, что это можно организовать одним-единственным способом.

Майкл все еще держал мальчишку за шею одной рукой; ладонь его начала сжиматься, и Рейф выкатил глаза. Он дико задрыгал ногами, не достававшими ни пола, ни человека, немилосердно сжимавшего его глотку.

Майкл откинул голову, словно держать на весу мальчишку было проще простого. Он словно со стороны наблюдал за собой, не больше взволнованный, чем если б тряс дохлую крысу.

Ладонь разжалась, и Рейф свалился на пол. Обеими руками сжимая искалеченную шею, он жадно хватал воздух. По его щекам катились слезы. Он попятился назад, надеясь укрыться за алтарем.

Один прыжок – и Майкл снова возвышался над ним, ногой прижимая его затылок к полу. Рейф чувствовал себя пригвожденным, он не мог шевельнуться; на секунду в его голове мелькнула мысль – не бывает, чтобы человек столько весил. Но эта мысль была очень короткой, в следующий момент Майкл наклонился и сгреб его руку, и раздирающая, ослепляющая боль пронзила его тело – Майкл вырвал руку из сустава, и из раны хлынула кровь; Рейф услышал, как рука, отлетев, стукнулась о противоположную стену, и сразу же Майкл оторвал вторую руку, потом – ноги, одну за другой, могло ли все это случиться за мгновение?.. Но так оно и было, и за это мгновение из тела Рейфа вытекла вся кровь – до последней капли.

Майкл стоял над ним, весь залитый кровью. Он держал в руке ногу, оторванную ногу Рейфа. Его охватила растерянность, сожаление затуманило его глаза. Перед ним лежал расчлененный труп самого первого и преданного сподвижника. Что ж, парень был хулиганом, такие плохо кончают. Но ему нравился Рейф, он должен был дать ему еще шанс.

И вдруг в нем вспыхнул гнев. Его решимость вернулась, он снова был уверен в себе. Конечно, Рейф должен подохнуть. Негодяй обязательно испортил бы что-нибудь еще. Для Майкла важно только, кому он служит – и чего хотят они. Это единственное, что имеет значение.

И конечно, пора заняться проблемой Бри.

Майкл усмехнулся. Когда он получит ее силу – вдобавок к тому, чем обладает теперь, – он станет непобедим!