До сих пор они были весьма благопристойной водной командой, но сегодняшним утром в воздухе словно носилось что-то такое, благодаря чему всех охватило брызжущее через край веселье, и они пустились вверх по реке, ведя себя будто дети на празднике. Сильвия украсила себя гирляндами из растений и стала походить на русалку. Марк на правах шкипера сыпал командами, мастерски имитируя выговор марблхетских[5] моряков. Мур фонтанировал шутками и каламбурами. Уорик пел, как разудалый великан. Даже их лодка «Келпи», похоже, заразившись общим настроением, танцевала на воде. И рябь на воде смеялась, когда они проплывали мимо очередной лодки.

– Марк, сзади лодка с тремя джентльменами. Они явно намерены нас обогнать и похвалиться своим мастерством, – предупредила Сильвия. – Ты ведь этого не допустишь, да?

Брат, оглянувшись, критически обозрел ситуацию и согласно кивнул.

– Им следует преподать урок, и мы это сделаем. Только не налегайте слишком на весла. Дождемся, когда они подойдут. Вот после этого уж и потрудимся изо всех сил. Продемонстрируем им образец высокого искусства.

На борту «Келпи» стало вдруг очень тихо. Молодые люди в синих рубашках приблизились к ним, пошли вровень, а затем обогнали, демонстрируя, как и предполагала Сильвия, превосходство своего мастерства и имитируя повадки бывалых мореплавателей, насколько на такое способна тройка примерных юношей, еще не достигших совершеннолетия. Когда лента их кильватерного[6] следа прошла сбоку от «Келпи», Марк крикнул вдогонку:

– Доброе утро, джентльмены! Будем ждать вас там, наверху, у поворота!

– Принимаем, – ответил соперник-рулевой, поклонившись Сильвии, и двое его приятелей заметно увеличили скорость лодки, чье сентиментальное название «Хуанита» решительно не соответствовало ее лихому виду.

– Близорукие детки. Надо же так понапрасну тратить дыхание, хотя гребут они и впрямь недурно для своих лет, – покровительственно отметил Марк, ожидая, пока Мур и Уорик разовьют достаточную скорость, чтобы гонка вступила в серьезный этап. – Вот теперь давайте! – скомандовал он.

«Келпи», рванув вперед, начала мало-помалу увеличивать скорость, которую ей дарили скорость и мастерство гребцов. Сильвия пристально наблюдала за обеими лодками, мечтая сама налечь на весло и восхищаясь ловкостью своих сильных спутников. Быстрыми четкими движениями они взбивали воду, превращая гонку в радостное и впечатляющее зрелище. Синие рубашки изо всех сил пытались уйти от соперников, но куда им было тягаться с теми, кто накопил солидный опыт гребли на разных судах и в разных водах. Сохранять преимущество юношам удавалось только до поворота, а там гребцы «Келпи», низко склонившись к веслам, вложили последние силы, и команда Марка, оставив синих у себя за кормой, с солидным отрывом ушла за поворот, а затем опустила весла, в великодушном молчании ожидая побежденных.

Они появились. Пыхтящие от натуги и добродушными воплями признающие поражение. Лодки пошли бок о бок. Посыпались обоюдные шутки и комплименты. Река – это ведь дорога, которая всех принимает и делает равными – от студентов колледжей до солидных профессоров. Здесь все на короткой ноге друг с другом и окружающим миром. «Привет, приятель! Добро пожаловать!» – будто бы говорит река каждому, радушно распахивая перед ним свои двери.

Сильвия исподволь наблюдала за молодыми людьми. Ее внимание привлек рулевой. Тот самый юноша, который поклонился ей перед началом гонки. Смуглый, худощавый, с живыми глазами, выразительными манерами и мелодичным голосом. «Испанец», – подумалось ей. Он продолжал занимать ее своей колоритной внешностью и пластикой движений до той поры, пока на лице его не возникла улыбка, свидетельствующая, что ее интерес им замечен. Юноша ответил ей исполненным радости и восхищения взглядом. Сильвия, покраснев, принялась снимать с себя гирлянды из зелени, про которые совершенно забыла, но тут же снова отвлеклась, потому что смуглый рулевой, к ее удивлению, вдруг воскликнул:

– Эй, Уорик, это ты или твой призрак?

Взгляд Сильвии переметнулся к Адаму, а тот, приподняв шляпу, дотоле надвинутую чуть ли не до самых бровей, с некоторой неохотой пожал протянутую через борт лодки руку юноши и ответил ему на вопрос по-испански, после чего у них завязалась короткая беседа, состоявшая из кучи вопросов, заданных рулевым, скупых ответов Адама, а также несколько раз повторенных имен Оттила и Габриэль.

Испанского Сильвия не знала, однако ей сразу сделалось ясно, что Уорик совсем не в восторге от этой встречи, а юноша одновременно и рад ей, и озадачен. Распрощался он, впрочем, с Уориком тоже без особого сожаления, и лодки ушли каждая по своему рукаву разветвлявшейся здесь реки.

Уорик впервые за все путешествие уступил свое место на веслах Марку и уселся отдохнуть, разглядывая воду столь пристально, словно в ее глубинах ему открывалось нечто недоступное другим.

– Кем был этот темноокий отрок со смуглой кожей и иностранным акцентом? – лениво гребя, поинтересовался Марк.

– Его зовут Габриэль Андре.

– Испанец?

– Нет, кубинец.

– А я и забыл, что тебе уже довелось попробовать эту смесь Испании и Алабамы. Ну и как ощущение?

– Как всегда для меня в таком климате. Сперва опьяняет, потом расслабляет.

– Сколько же ты там прожил?

– Три месяца.

– Я сейчас во вполне тропическом настроении. Расскажи нам про это место.

– Да рассказывать-то особо нечего.

– Брось увиливать. Где ты остановился там?

– В Гаване.

– Это понятно. Но у кого?

– У Габриэля Андре.

– Отца рулевого с кожей цвета шафрана?

– Да.

– Из скольких же человек состояла его семья?

– Из четырех.

– Марк, оставь мистера Уорика в покое.

– Нет, буду дальше спрашивать, пока все не выведаю. Из каких именно четырех человек, Адам?

– Габриэля-старшего, его жены Долорес. Младшего Габриэля. И Каталины – сестры Габриэля.

– О, кажется, мы неплохо продвигаемся вперед. А сеньорита Каталина так же красива, как ее брат?

– Даже больше.

– И ты, конечно, впал от нее в восторг.

– Я любил ее.

– Боже правый! Сколько сегодня нам открылось. Э-э, дружище, как у тебя глаза заблестели! Продолжаем. Она, конечно, тебя обожала?

– Она меня любила.

– То есть, значит, ты вернешься и на ней женишься?

– Нет.

– Твоя испорченность меня ужасает.

– А я, между прочим, совсем не напрашивался на подобный вывод.

– Но я его делаю. Ты покинул эту девицу, оставив в уверенности, что обожаешь ее?

– Она знала, что я был к ней привязан.

– Расстались вы нежно?

– С ее стороны.

– Она рыдала в твоих объятиях, о айсберг?

– И вручила мне на прощание апельсин.

– Который ты трепетно хранишь.

– Я тут же съел его.

– О бессердечный! Ты хоть вернуться ей обещал?

– Да.

– Но обещания своего не сдержишь?

– Я никогда своих обещаний не нарушаю.

– Но вместе с тем на ней не женишься?

– Ни в коем случае.

– Спроси, сколько лет этой леди, Марк, – вмешалась Сильвия.

– Возраст леди, Уорик?

– Семь лет.

Испанский замок с красавицей-сеньоритой внутри, стоявший так ясно пред мысленным взором Марка, вмиг рассыпался в прах, придавив его своими руинами, и Уорик наконец смог вернуться к сосредоточенным размышлениям.

Сильвия тоже погрузилась в задумчивость, пытаясь себе представить, как выглядит маленькая кубинская девочка, пока не оказалась отвлечена от создания воображаемого портрета первыми каплями дождя. Тут только она и заметила, что резвый ветер приготовил им сюрприз в виде ливня с грозой. Быстро посовещавшись, все четверо пришли к единому мнению: надо плыть дальше, пока они не заметят на берегу какой-нибудь дом, в котором укроются от ненастья. И они продолжили плыть, но, сколько ни торопились, ливень опередил их, промочив до нитки, прежде чем трубный звук обеденного рожка указал путь к убежищу.

Высадившись, они припустились что было духу через поле. Мокрая, хоть выжимай, но веселая компания не сводила жадных взоров с патриархального фермерского дома, который гостеприимно стоял, окруженный почтенными вязами, кажется обещая всем своим видом приют и заботу тем, кто в них нуждался.

Впечатление не обманывало. Навстречу промокшим путникам из дома с энергичным «Кыш!», которое предназначалось пестрым курам, столпившимся на крыльце, выбежала бодренькая старушка.

– Святые угодники! – всплеснула руками она. – Вы же совершенно мокрые! Заходите и будьте как дома. Авель, веди мужчин к себе в комнату и дай им переодеться, во что отыщется. Ты, Фиби, позаботься об этом бедненьком существе, а когда она перестанет выглядеть как утопший котенок, сведешь ее вниз. Ты, Нат, убери-ка свои поделки, чтобы они, когда спустятся, могли ноги себе у огня погреть. А ты, Синти, повремени накрывать на стол.

От бурной жестикуляции, которой она сопровождала свои приказы, и от морщинистого лица ее исходили такая доброжелательность и жажда помочь, что путешественники немедленно подчинились, ибо каждому из четверых, без сомнения, сделалось ясно: добрая эта душа, принимая участие в них, сама испытывает огромное удовольствие. И до чего же привлекательным показался этот дом, и его обитатели, и даже собственное, казалось бы, незавидное положение.

Авель, степенный фермер лет сорока, спешно принялся исполнять приказ матери насчет мужчин, а Фиби, пышногрудая семнадцатилетняя девушка, отведя к себе в комнату Сильвию, предложила к ее услугам все свое самое лучшее.

Вытираясь и одеваясь, Сильвия одновременно выяснила кое-что, добавившее их приключению удовольствия и романтики. В комнате с низким потолком на кровати лежало нарядное платье, а на столе и стуле – разнообразные украшения. Фиби явно собиралась одеться к какому-то празднику. Сильвия, полюбопытствовав на сей счет, выяснила: у здешнего дедушки семь сыновей и три дочери. Дочери замужем, сыновья женаты, и все они обзавелись стайками своих детей. На дедушкин день рождения большая семья каждый раз собирается здесь, сегодняшнее же событие решено отметить с особой торжественностью. Потому что у бабушки с дедушкой пятьдесят лет со дня свадьбы, и в честь этого будут устроены ужин, танцы, а под конец все хором споют бабушкины и дедушкины любимые песни.

– Ой, как же нехорошо! Мы ведь вам помешали, но прямо сейчас уйдем! – объявила немедленно Сильвия.

Но бабушка с внучкой ее возражений не принимали. Куда уходить, наперебой принялись возражать они, указывая то на окно, за которым продолжался ливень, то на кучу мокрой одежды. Наоборот, им нужно остаться. Это придаст еще больше радости и интереса их торжеству.

Дав им осторожное согласие, так как самой ей идея очень пришлась по душе, но отчасти она еще сомневалась, пока не поговорит со спутниками, Сильвия поспешила к ним. Одета она теперь была во «второе из лучших», синее клетчатое платье Фиби, белый передник поверх, чтобы его не испачкать, и завершавшие образ туфли, несколько ей великоватые.

Спутники, расположившиеся в просторной парадной гостиной, встретили появление Сильвии взрывами смеха. Вид у них был впечатляющий. На Муре одежда изрядно тучного Авеля топорщилась меланхоличными пузырями. Марк отверг фермерский гардероб в пользу чьей-то допотопной военной формы, которая придала ему вид добровольца 1812 года. А Уорика, который из-за своего высокого роста не смог воспользоваться ничем из предоставленного Авелем, дедушка, превосходящий ростом всех своих славных потомков, снабдил старомодным костюмом с огромными квадратными лацканами, и выглядел Уорик в нем как молодой патриарх.

Они, к облегчению Сильвии, единогласно решили остаться, в надежде, что найдут хороший способ отблагодарить хозяев, а сами сменят на некоторое время обстановку после двух дней, проведенных лишь в обществе друг друга. С этим путешественники и поспешили к гостеприимному семейству, готовые каждый сыграть свою роль.

Марк и Уорик отправились во двор к Авелю, чтобы помочь ему с тем, чем он там занимался. Мур, умолив бабушку считать себя на сегодняшний день одним из ее родных сыновей, повязал фартук и принялся вместе с Сильвией накрывать длинный стол, на который требовалось принести множество потрясающих блюд, ибо подлинное гастрономическое великолепие присуще не только великосветским праздникам. Энтузиазм, с которым незнакомцы включились в хозяйственные заботы, окончательно завоевал симпатию фермеров. Старая леди позволила гостям делать все, как они сами хотят и по их разумению, лишь восхищаясь результатами и повторяя, что новые ее помощники «сильно по сметке и вкусу обставили ее собственных мальчиков с девочками». Сильвия украсила стол простыми цветами, и это придало ему привлекательность еще до того, как там появились мясные блюда. Она развесила по комнате зеленые ветви и расположила свечи так, что, едва их зажгли, комната приобрела праздничный вид. Мур приволок из сыроварни огромную голову сыра, без малейших аварий доставил кувшин с молоком, затем принялся расставлять тарелки. Мальчишка Нат не отходил от него, а он время от времени тайно давал ему лакомые кусочки и развлекал шутками. Обезумевшая от волнения Фиби металась у всех под ногами. Бабушка же, как генерал от кулинарии, стояла в кладовой и, размахивая огромным ножом, будто жезлом, командовала своим войском, самая занятая и жизнерадостная из всех.

Мур внес в сервировку стола завершающие штрихи, снял фартук и присоединился к Марку. Сильвия помогла Фиби как следует принарядиться и уселась рядышком с Натом, чтобы вместе с ним скоротать последние полчаса, перед тем как, по его выражению, «все приедут». Этот двенадцатилетний мальчик был инвалидом из тех, в искалеченной оболочке которых таится нежнейшее сердце, несущее свет и благословение ближним. Веселый и вечно что-то чирикающий, как сверчок на печи, он ухитрялся превращать дерево во множество полезных вещей или украшений и, продавая их всем желающим, копил с упорством скряги вырученный доход для той, кому повезло еще меньше его.

– Что там у тебя такое, Нат? – спросила Сильвия с тем искренним интересом, который всегда привлекал к ней детей.

– Ложки, – откликнулся Нат. – Их называют апостольскими. У меня, знаете ли, есть кузен. Он много читает и однажды сказал мне: «Нат, мне в одной книге попалась картинка, а на ней набор ложек с головами разных апостолов. Если сумеешь сделать такие, бьюсь об заклад, они станут хорошо продаваться». Ну я и взял дедушкину Библию, в ней есть картинки с апостолами. Пришлось поработать, конечно, пока они начали у меня похожими получаться. Зато теперь и им в радость, и у меня их хорошо покупают. Я ведь деньги-то не себе зарабатываю, а для мамы.

– Она больна, Нат?

– Еще как. Девять лет как совсем не встает. Мы с ней разбились. Повозка наша перевернулась. Мне покорежило ноги, и я вот с трех лет такой. А мама сломала спину. И может она только любить меня да нас вместе держать, знаете ли. Да вы же, верно, ее еще не видели. Хотите?

– А она захочет?

– Ей с людьми хорошо, и о вас она спрашивала за обедом. Думаю, вам стоит повидаться. А если вам мои ложки нравятся, я вам одну продам. Продал бы все, но не могу. Остальные уже заказаны. Потом-то я еще сделаю, а сейчас выберите, какая вам больше по вкусу придется. Вы мне нравитесь. Пусть это у вас обо мне на память останется.

Сильвия выбрала святого Иоанна. У Ната он получился похожим на Мура. Оплатив ему заказ на полный комплект, она решила послать ему полный набор инструментов и редкие породы дерева. Так маленький художник сможет и матери помогать, и собственный дар развивать.

Вручив Сильвии ее Иоанна, Нат встал на костыли и проворно пустился к одной из комнат. Там стояла кровать, а на ней лежала некрасивая женщина, явно надевшая сегодня свой лучший чепец. В руках она держала вязанье. Рядом с ней лежали поверх покрывала чистый носовой платок и большой веер зеленого цвета. Эта большая комната была, кажется, лучшей в доме, и Сильвия, разговаривая с больной, заметила множество следов той трепетной заботы, что порождена любовью. Здесь определенно делалось все возможное «для дорогой дочери Пейшенс». Все, хоть чем-то способное скрасить ей жизнь. Птицы в клетках, цветы, картины… И множество разных свидетельств тому, сколь много времени здесь, рядом с больной, проводит семья. Два кресла рядом с кроватью. Наверняка для бабушки с дедушкой. Старинный письменный стол, заваленный фермерской литературой и образцами семян, – для домашней работы Авеля. Корзина с рукоделием на подоконнике принадлежит Фиби. На токарном станке в самом светлом углу трудится Нат. И каждый предмет здесь, от ковра на полу до прозрачной поилки для канарейки, сиял безупречной чистотой. На всем лежала печать любви, труда и заботы домашних.

Сильвия, сразу поняв, что ни мать, ни сын в сочувствии не нуждаются, славно поразвлекала их рассказами о своем путешествии, и по их восторженной реакции ей стало ясно: именно таких впечатлений им больше всего не хватает.

Нат слушал ее, зарыв раскрасневшееся от волнения лицо в подушки, а когда она наконец умолкла, воскликнул с очаровательной непосредственностью:

– Ну, мама, она ж потрясающая!

– Она очень добра, дорогой, коль развлекает таких домашних затворников, как мы с тобой. Мир за этими стенами нынче почти неведом для нас, а от нее вон сколько нового про него узнали. У вас доброе сердце, мисс, и, надеюсь, вас до конца жизни не оставит благословение иметь то же, что вы сейчас имеете.

– А я полагаю, вы имеете нечто большее, – сказала Сильвия. – Сердце ваше исполнено благодати.

И женщина ответила ей взглядом, в котором не ощущалось даже намека на зависть или сожаление.

– Мне и следует иметь такое сердце. Девять лет на спине кой-чему да научат, что знать невредно. Я, похоже, неплохо терпению обучилась. И час избавления уж не за горами, хотя иногда и кажется, что долговато еще ожидать. Может, еще лет девять здесь пролежу. Но я ведь помню, какой была и мальчик мой каким был, и знаю: потом-то нам с ним уготована целая вечность. Мне пораньше, ему попозже. Порой, конечно, и грустно бывает, а то и страх нападет, но потом вспомню опять о преходящем и вечном и снова приободряюсь.

Лицо женщины было спокойно. Говоря, она взирала в какую-то лишь ей одной ведомую даль, а пальцы ее отбивали по покрывалу ритм ей одной слышной мелодии. Сильвию ее простые слова и свет, озарявший некрасивое лицо, пронзили сильнее самой проникновенной проповеди.

– Я это запомню, – тихо проговорила она и, наклонившись к кровати, поцеловала женщину.

– Ура! Вот они! Я слышу Бена!

И Нат загрохотал прочь, чтобы попасть почти тут же в объятия роя родственников, которые бурным потоком теперь втекали в дом. Молодые и пожилые. Большие и маленькие. Богатые и бедные. С руками, переполненными многочисленными подарками и маленькими скромными презентами. Каждый был одинаково крепко обнят дедушкой, ласково поцелован бабушкой, полузадушен дядей Авелем, поприветствован тетей Пейшенс и обтанцован вокруг Фиби с Натом. И кутерьма эта продолжалась, пока дом не начал походить на огромный улей, полный веселых ласковых пчел.

Наши странники сперва держались поодаль, но Фиби поведала родне их историю, дополнив ее такими восторженными добавлениями от себя, что гости оказались немедленно вовлечены в круг огромной семьи. Сильвию восторгало неистовое веселье малышей, и она, предоставив спутникам развлекаться по своему разумению, устремилась следом за детьми и их матерями в комнату Пейшенс, где с удовольствием покорилась власти маленьких тиранов, а те копошились вокруг нее на полу, теребили за волосы, пытались залезть ей в глаза и покрывали щеки мокрыми поцелуями. Все это сопровождалось их неумолчным тихим лепетом, слушать который Сильвии было куда приятнее, чем речи гордых мам, вовсю расписывавших достоинства своего потомства.

Молодежь ушла резвиться в сарай. Мужчины, вооруженные зонтиками, осматривали ферму, делясь впечатлениями обо всем увиденном – от больших загонов для скота до новых садовых ворот. А Сильвия так по-прежнему и оставалась в комнате Пейшенс, очарованная сценой, столь ее трогавшей, что щемило сердце. Каждого из малышей, кратенько рассказав о них какую-нибудь забавную историю, по очереди клали бабушке на колени, а та их покачивала, целовала, благословляя от всей своей доброй души, вмещавшей в себя и разделявшей все радости и заботы каждого, кто имел счастье считаться ее родней.

Зрелище это навсегда запомнилось Сильвии. Оно стало для нее вехой собственной жизни. Той точкой, от которой отсчитывала она впоследствии момент, когда ей в полной мере удалось прочувствовать ценность такого вот человеческого единения, рожденного полувеком супружеского счастья, урожай от которого собирала тогда на ее глазах старая хозяйка гостеприимного дома.

Запах кофе, который разнесся по дому, положил конец материнскому форуму, так повлиявшему на внутренний мир Сильвии. Младенцев унесли томиться под одеялами, пока их оттуда снова не извлекут. Женщины принялись распаковывать корзины, заниматься чайниками и под гармоничный перезвон посуды досервировывать стол привезенными пирамидами сладостей, войсками пирогов, трясинами желе, сугробами хлеба, золотыми слитками масла и прочими яствами, пока этот жертвенный алтарь не увенчало появление свадебного торта.

Не желая мешать, Сильвия направилась к сараю, где обнаружила подлинное вавилонское столпотворение, ибо потомки оказались столь же плодовиты, как родительское древо, и четыре дюжины молодых бессмертных безудержно веселились.

Одни застенчиво оседлали вместе с курами высокие балки под сенью чердака. Другие затеяли игры и флирт на ярком дневном свету. Мальчишки кричали. Девочки взвизгивали. Все кипело, словно прекрасное настроение требовало выхода в шуме. Марк, подхваченный этой стихией, изобретал одну новую игру за другой либо с удовольствием включался, когда кто-нибудь предлагал одну из всех известных старых добрых. Румяных ясноглазых девушек оказалось здесь предостаточно, и старинный мундир Марка производил на них огромное впечатление. Вокруг Уорика собралась стайка разновозрастных мальчишек, следивших, раскрывши рты, какие чудеса творит он при помощи ножа с деревяшками и веревками. А Мур развлекал историями стайку девочек, сидевших и у его ног, и по бокам от него, и даже у него за спиной, заглядывая оттуда ему в лицо. Похоже, костюм дяди Авеля вызывал у них к Муру особое доверие. Сильвия с совершенно детским удовольствием присоединилась к этому тихому развлечению среди творившегося вокруг шума и гвалта.

Звук рога вынес толпу из сарая на улицу, и она хлынула с целеустремленностью голодных кур в дом, где благодаря секрету, известному только многодетным матерям, всю эту ораву удалось разместить за столом. А ведь начавшийся пир был не легкомысленным фуршетом с вафлями и бутербродами, а основательным ужином, где каждому нужно удобно усесться, чтобы долго потом не вставать. В помощь хозяевам включились великие добровольческие силы. За спиной бабушки выстроился отряд из девочек-подростков, взявших на себя обязанности официанток. Сильвия настояла, что станет одной из них, и проявила себя ловкорукой Филлицией[7], на какое-то время оказалась слегка ошарашена гастрономическими представлениями, которые разворачивались перед ней. Малыши вовсю поглощали соленья. Мальчики умяли огромный пирог с такой скоростью, что она не успела и глазом моргнуть. Женщины опивались чаем. А мужчины пронеслись по столу, уничтожая на нем все подряд, как стая саранчи. Зато до какого же самозабвения здесь умели радоваться и веселиться! Как лучезарны были улыбки виновников торжества, которыми одаряли они друг друга и свое многочисленное потомство. С какой искренней гордостью поглядывали на своих отпрысков. Сердце Сильвии заходилось от радости от множества сцен и сценок, свидетельствующих о полноте семейного счастья.

– Что это с вашим мистером Уэкеттом? – вдруг осведомилась с беспокойством у Сильвии бабушка, указывая на Уорика. – Он совсем ничего не ест, а только смотрит по сторонам, и так странно. Будто чем-то расстроен. Пойди-ка, пожалуйста, и заставь его что-нибудь съесть. А то я прямо, на него глядючи, сама от еды уже удовольствия не получаю.

– Нет, мэм, он не расстроен. Просто наслаждается глазами и сердцем. Редко ведь выпадет счастье увидеть такой потрясающий праздник. Но я сейчас отнесу ему то, что он любит, и заставлю съесть.

– Боже правый! – всплеснула руками старушка. – Да ты никак миссис Уэкетт? Вот уж в голову бы не пришло при таком молодом твоем виде.

– И совершенно правильно, что не пришло. Мы с ним просто друзья, мэм.

– О! – кратко, но выразительно прокомментировала слова Сильвии бабушка, заставив ее в который раз поразиться, отчего большинство людей непременно видят за дружбой нечто иное, если дело касается мужчины и женщины.

Она подошла к Уорику со стаканом сливок и кругалем хлеба. Он глянул на нее с самым ласковым выражением, какое только было способно принимать его обычно бесстрастное лицо.

– Это зрелище стоит того, чтобы прожить восемьдесят тяжких лет. Завидую этой паре, как никогда еще никому не завидовал. Произвести на свет десять добродетельных детей. Вырастить этих мужчин и женщин здоровыми. Дать им силу и мужество бороться самостоятельно за собственное спасение. Возможно ли совершить что-то лучшее во имя Господа? Это куда достойнее победы в любой битве или управления государством. Честь им и хвала. Выпейте это со мной.

Он поднес к губам Сильвии стакан со сливками, затем допил то, что она в нем оставила, и решительно усадил ее на свое место.

– Вы слишком много делаете и слишком мало думаете о себе. Отдохните же чуть-чуть после того, как непомерно много работали, – произнес он с той самой беспрекословностью, которая исключает сопротивление.

Встав у нее за спиной, Уорик начал прислуживать ей, и, когда время от времени наклонялся для разговора, она замечала на его лице прежнюю мягкость и грусть. Потому что ни разу в жизни его еще не охватывало с такой полнотой ощущение собственного одиночества.

Славный семейный пир тем временем продолжался, пока пуговицы даже самых прожорливых мальчиков не объявили: «Ну, дальше есть тебе уже некуда». Сытые гости, поднявшись из-за стола, разбрелись по комнатам и гостиным, а несколько пар деятельных рук, гремя посудой и взмахивая полотенцами, не останавливались, пока бабушкины владения не обрели обычный для них идеальный порядок. За окном уже к этому времени стало темно. Зажгли свечи. Двери в комнату Пейшенс распахнули во всю ширь. Маленький Нат устроился на столе в сооружении из двух стульев, напоминавшем аквариум, и первый звук его скрипки возвестил о начале бала.

В танцы пустились все. Младенцы, уложенные на кровать рядом с Пейшенс, подражая старшим, заелозили. Неуклюжие фермеры, закостеневшие от тяжелой работы, вспомнив молодость, выделывали лихие коленца и кружили жен в мозолистых руках. Мальчики и девочки постарше сосредоточенно исполняли танцевальные фигуры. Младшие резвились как попало. Галантные кузены, ловя подходящий момент и не получая за это никаких упреков, целовали кузин. Некоторых из подобных юношей доводил почти до отчаяния Марк, снискавший своим танцевальным мастерством благосклонность самых хорошеньких девиц. Мур, наоборот, приглашал танцевать самых бедных и невзрачных, держась с ними так почтительно, что даже их убогие юбки переставали бросаться в глаза. Сильвия, испытывая огромное удовольствие, танцевала с мальчишками, чьи пальцы были липкими от сладостей, взоры затуманены от изобилия полноценной пищи, но воля крепка в стремлении до конца продолжать веселье; с фермерами, которые одаривали ее отеческими комплиментами, и юношами, немного смущавшимися контраста своих загорелых рук с белизной рук дамы. Один из последних оказался, впрочем, довольно амбициозным и с пафосом сообщил ей о своем стремлении стать управляющим лесопилкой и жениться на кареглазой девушке со светлыми волосами.

Нат, будто плавая в своей клетке из стульев, наигрывал все бойче, пока лицо его не заалело, а душа не расположилась к ритмам старых добрых народных танцев, которые вливают столько здоровой энергии в человеческие тела и несут сердцам столько радости.

Часы пробили девять, и настала очередь последнего танца. Вдоль просторной кухни выстроились два параллельных ряда танцоров. Дедушка во главе одного, бабушка – другого, а далее – по старшинству, вплоть до самых маленьких членов семьи. Матери, отцы, тети, дяди, кузены. Младенцы из тех, что еще не уснули, снова принялись шумно возиться. Нат заиграл виргинскую кадриль. Старая пара с галантностью и энергией юных лет пустилась в пляс, задавая тон всей компании. Кухню заполнил ритмичный стук каблуков. Седые волосы дедушки развевались. Внушительный чепец бабушки сбился на сторону, когда она проходила по центру обступившего их с мужем круга. Юбиляры завершили свое полное музыки путешествие поцелуем – под бурные аплодисменты остальных. Это была кульминация торжества.

Наконец все докрутились до изнеможения и головокружения. Стало тихо. Всем, кто был еще на такое способен, предложили снова перекусить. А потом появилась Фиби с охапкой книг, и семейство расселось для хорового пения.

Сильвия слышала много прекрасных хоров, но этот ее растрогал как-то совсем по-иному. Пение здесь не отличалось особенной стройностью и благозвучием. Уши девушки часто улавливали фальшивые ноты. Иные голоса были грубоваты, иные слишком резки. Но обо всем заставляли забыть сердечность и глубина чувства, которые придают самой немудрящей мелодии проникновенность чудеснейшей музыки, полной изысканных орнаментов.

Здесь пели так же, как танцевали, и так же, как жили. С полной отдачей, охваченные любовью друг к другу и общностью чувств. Визгливые дети. Девушки с далеко не музыкальными голосами. Матери, поднаторевшие в колыбельных. Хриплые мальчики. Из комнаты Пейшенс к хору примешивался писк нескольких, все еще не спавших младенцев.

Пели баллады, комические куплеты, популярные песни, гимны. А в завершение, словно семейный псалом или апофеоз семейного счастья, спели «Дом, милый дом»[8]. Тут глаза Сильвии наполнились слезами, и она прижалась к брату, сама не в силах пропеть ни звука.

Когда отзвучала последняя нота, старик, сложив руки, начал молиться. Молитва была старинной. Сильвия никогда такой прежде не слышала. Длинная и не слишком грамотная, она походила сильнее всего на откровенный разговор с Богом – тихую беседу, в которой старик мужественно признавал свои недостатки, по-детски наивно просил о наставлении, возносил пылкую благодарность за все дарованное и под конец, самое главное, молился о счастье и здравии своих детей.

К Всевышнему он обращался так же, как его собственные сыновья и дочери обращались к нему, своему отцу, – свободно, открыто и столь же, как они, уверенный в откровенных ответах. Этот старик вверял Богу свой жизненный путь длиною в восемь десятков лет и результаты трудов своих, и радости, и скорби. Дом погрузился теперь в тишину. Умолкли все, вплоть до младенцев. Ни звука, кроме тихого, часто дрожащего от волнения и возраста голоса этого убеленного сединами старика, который стоял рядом со своей старой женой. Их окружали дети. Старики возвышались среди них, как два гранитных холма. И чувствовалось, что множество сердец бьется здесь в унисон, связанные и проведенными вместе годами, и сегодняшним юбилеем навеки.

Сильвия смотрела, слушала и жадно вбирала в себя атмосферу искренней преданности, в которой ей открывалась ценность высшего рода. Слова этого необразованного мужчины вознесли ее первый раз в жизни до такой любви ко Всеобщему Отцу. Прежде она стремилась Его полюбить, а теперь ощущала, сколь Он ей близок и дорог.

– Ну, дети мои, пора вам идти, пока младенцы из сил не выбились, – сказал дедушка. – Мы с матерью прямо не знаем, как вас поблагодарить за подарки, добрые пожелания да за гордость, которые вы нам всегда доставляете. Я на речи не мастер и потому скажу по-простому. Коли горе случится у вас какое, помните: мама здесь, чтобы вам пособить с ним справиться. А коли какая мирская потеря, дом вашего отца – ваш дом, пока на земле стоит. И благослови и сохрани нас всех Господь.

– Троекратное «ура» деду и бабушке! – грянул двухметровый потомок.

Это сработало как открытый предохранительный клапан, из которого трижды вырвалось громоподобное хоровое «ура», гулом отдавшееся в стропилах дома, разбудившее всех младенцев и повергшее в ужас старейшего обитателя крысиной норки на чердаке.

Прощания. Путаница с корзинами, ведрами и узлами, оставленными где попало. Распределение малышей, слишком сонных и совершенно не сознающих, что с ними происходит. Кудахтанье матерей и крики отцов, призывающих Китти, Сая, Бена, Билла или Мэри-Энн. Усаживание в экипажи под громкое ржание возмущенных лошадей, не привыкших к работе в столь поздний час. И затихающий шорох колес, после того как экипажи со счастливыми пассажирами внутри один за другим отбыли, оставив этот дом в покое еще на один год.

– Заявляю, что никогда так хорошо не проводила время, с тех пор как родилась. Абрахам, да ты уже почти падаешь с ног, и я тоже. Давай-ка сейчас посидим у Пейшенс да потолкуем с ней обо всем этом, прежде чем спать уляжемся.

И старая пара опустилась в свои удобные кресла подле кровати Пейшенс. Пока они с ней болтали, Сильвия, сообразив вдруг, что сама-то не преподнесла золотым юбилярам никакого подарка, тихонько прокралась им за спины, и чудесный голос ее зазвучал для них. Песня «Мой Джон Андерсон, мой Джо» – прелестная сама по себе и как нельзя более подходящая случаю. Для бабушки это оказалось уже чересчур. Старое сердце ее переполнилось. Не обращая внимания, что сминает свой драгоценный чепец, она крепко прижала голову к плечу «своего Джона». Из глаз ее хлынули слезы.

– Это уж, считай, козырный туз, – сквозь рыдания проговорила она. – Сил моих больше нету сегодня. Абрахам, одолжи мне платок, потому как не знаю, где мой, а лицо у меня уже все зареванное.

Прежде чем красная бандана выполнила заботливою рукой дедушки свое предназначение, Сильвия поторопилась выманить жестом своих спутников на улицу. Ненастье ушло. В чистом небе сияла луна. Что, если прямо сейчас, вместо сна, поблагодарив за гостеприимство радушных хозяев, пуститься в обратное плавание домой? Все свое путешествие они шли по реке против течения, а обратно пойдут по нему. Досюда они добирались три дня, но теперь-то оно донесет их домой за какие-нибудь три часа.

Волнение праздника еще не улеглось, и план Сильвии был единодушно принят спутниками. Всем немедленно захотелось именно так завершить свое путешествие. Бабушка сперва возражала против столь скорого отъезда, но под вежливым их напором сдалась без обид, после чего они, облачившись снова в свою порядком подпорченную грозой одежду и оставив материальное выражение своей благодарности под подушкой Ната, благодарно распрощались с дружелюбной семьей.

Водный путь серебрил свет луны. Сильвия пролежала всю ночь под навесом из веток, который любящий брат соорудил над ней, чтобы укрыть от росы. Сквозь тишину доносились то писк всполошенной птицы, то блеяние бодрствующего ягненка, то всплески реки, начинавшей вдруг лопотать, будто младенец во сне. Освещение на берегах то и дело менялось – от серебристо-зеленого до почти черного от сонных теней. Сильвия следила за плавно-величественным шествием луны по небу, а с уходом ее поплотнее укуталась в плащ и, подложив под голову руку, сменила явь на сон.

Вновь она вернулась к действительности, когда все вокруг окутывал густой туман. Сверху сквозь него тускло проглядывало солнце. Снизу вздымались и опадали морские волны. Спереди слышался прерывистый гул города. А за кормой, далеко позади, простиралась зеленая девственная природа, где Сильвия провела эти дни, столькому научившись.

Туман мало-помалу рассеялся. Над морем ослепительно засияло солнце. Они вошли из реки в открытый залив, флаг на их мачте весело полоскался под утренним ветром, но Сильвия все еще то и дело бросала взгляды назад, на туманную стену, вставшую между ней и подернутой дымкой рекой. Опыт, полученный там, оказался сладостен до тоски в сердце и слишком краток для постижения всей его глубины.