Было еще очень рано, когда они снова пустились в путь по воде. Сильвия, наблюдая за пробуждением мира, и наслаждалась, и постигала, в каком настроении следует пробуждаться ей самой. Солнце еще не показалось над холмами, но лик неба уже покрыл тот нежный румянец, который заря дарит только королевскому своему возлюбленному. Птицы пели утренние серенады, вкладывая в них столько ликования, будто последний раз за короткую свою жизнь наслаждались прекрасным утром. Цветы пробудились и похорошели, как дети после здорового сна. Легкий благоуханный ветерок нашептывал что-то из леса, принося запах сосен и прохладное дыхание влажных уголков – целительный поцелуй, оставляющий после себя сияние. Полупрозрачные туманы плыли над водой, точно призраки, обитавшие здесь по ночам. А в плеске реки о берег слышалось мелодичное пожелание доброго утра.

Сильвия, утомленная долгим ночным бдением, то и дело задремывала, но пыталась скрыть сонное состояние, пока чуть не вывалилась за борт, в очередной раз прикорнув. После чего устроилась поудобнее и уже откровенно заснула. Разбудил ее скрежет киля о гальку. Они прибыли в новую гавань с подветренной стороны скалы, чья густая тень оказалась очень приятной после слепящего блеска реки.

– Как собираешься провести сегодняшний день, Адам? – спросил Марк, когда Сильвия начала после обеда кормить птиц.

– Вот так, – ответил Уорик, устраиваясь с книгой в глубокой расщелине скалы.

– Мы с Муром хотим забраться на скалу и порисовать с высоты виды, но для Сильвии эта дорога слишком трудна. Не против покараулить ее часок-другой? Будешь себе спокойно читать, а она пусть сама себя развлекает. Только, пожалуйста, проследи, чтобы она, наслаждаясь свободой, что-нибудь не сотворила.

– Постараюсь, – смирился со своей участью Уорик.

Повесив гамак и устроив в нем Сильвию, скалолазы ушли. Она с полчаса лениво наслаждалась уютным покачиванием, разглядывая своды зеленых ветвей над головой.

В них роились многочисленные семейства насекомых, которые то суетились, охваченные своими радостями и заботами, то взлетали, словно любуясь сверху картиной безоблачного летнего дня. Марк взял с собой в поход книгу, Сильвия стала ее перелистывать и какое-то время спустя погрузилась в чтение столь же глубоко, как сидящий неподалеку Уорик. На ее непокрытую голову то падал свет, то ложилась тень. История становилась все интереснее. Сюжет уже подходил к кульминации, когда Сильвия неосторожным движением накренила гамак до опасной стадии и в попытке не вылететь из него самой уронила книгу. Ситуация складывалась затруднительная, потому что одно дело забраться в гамак, когда тебя в него посадили, и совершенно другое – выбраться из него самостоятельно. До земли было прыгать высоковато. Брат, вероятно, повесил гамак с расчетом, чтобы она не смогла его покинуть без посторонней помощи. Ухватившись одной рукой за свое гнездо, другой Сильвия потянулась к книге. Та зазывно шелестела страницами совсем близко, но последняя, совсем крохотная дистанция оказалась непреодолима. Девушка бросила взгляд на Уорика. Он ее бедственного положения не замечал, а взывать о помощи ей не хотелось. Не тот мужчина, считала она, который готов что-нибудь с удовольствием сделать по просьбе женщины. Совершив еще несколько попыток достать книгу, она предприняла отважную, но неуклюжую попытку самостоятельно выбраться из гамака, но тут Уорик выкрикнул:

– Стойте!

Прозвучало это так резко и неожиданно для Сильвии, что его стремление помешать катастрофе едва ей не поспособствовало.

Сильвия замерла в гамаке. Уорик приблизился к ней, поднял книгу и, прочтя ее название, пристально глянул на читательницу.

– Вам это нравится?

– Пока очень.

– А вам разрешают самой выбирать книги для чтения?

– Да, сэр. Но в данном случае выбор не мой, а Марка. Он эту книгу взял для себя.

– Советую выбросить ее в реку. Вам она не подходит.

Сильвия мельком увидела ту, которую читал сам Уорик, и, поддавшись порыву проверить, как он на такое отреагирует, осведомилась:

– Не одобряете мое чтение? Может, тогда свое порекомендуете?

Она не отводила от него взгляда, столь же пронизывающего, как тот, которым он смотрел на нее.

– Выбирая одно из двух, да. Потому что ваша книга изобилует ложью в пурпуре и тонком белье, а моя содержит толику правды, прикрытой фиговым листком.

Он протянул ей обе, но Сильвия предпочла укрыться в убежище вежливости:

– Благодарю вас, но не выберу ни одной. А если будете так добры, что придержите мой гамак, постараюсь найти себе какое-нибудь безобидное развлечение.

С чуть ироничным лицом, каким оно становилось нередко, он помог ей. Она постаралась выбраться из гамака настолько грациозно, насколько позволяли обстоятельства, и пошла бродить по скалам, а Уорик вернулся на свое место и продолжил чтение, хотя (и тут следует отдать справедливую дань его вкусу) обнаженная правда, похоже, интересовала его куда меньше, чем Юность в сером платье и широкополой шляпе.

Развлечений у Сильвии оказалось негусто. Она собрала мох, прекрасно заменявший в путешествии подушки; положила сушиться под солнцем большой белый гриб, чтобы потом он стал для нее игольницей; сделала несколько букетиков из болотной мяты, обвязав цветочные стебельки травинками; понаблюдала за битвой черных муравьев с красными; полюбовалась окружающими пейзажами, пока они не запечатлелись у нее в памяти до малейших деталей, и весь запас интересного был таким образом исчерпан.

– Вижу, не можете найти себе дело? – спросил Уорик, когда она, подперев спиной скалу, начала блуждать скучающим взглядом с неба на землю.

– Да, сэр, не могу. Такая жизнь мне еще совсем внове, и с толком распорядиться свободным временем не получается.

– Тогда, лишив вас одного занятия, постараюсь придумать другое.

Встав, он пошел к одинокой березе, белевшей средь сосен, как нежный дух лета, и возвратился с полосками ее серебристой коры.

– Вы вроде сетовали вчера, что у вас нет корзин для вашей добычи. Может, сделаем их сейчас? – предложил он.

– Ой, как же глупо, что я сама о таком не подумала. Спасибо. Мне очень хотелось бы, – просияла Сильвия.

И, пробудив в себе ту часть натуры, которая была склонна к рукоделию, она принялась за работу. Уорик обустроился чуть ниже ее на скале и в сосредоточенном молчании плел свою корзинку. Его молчание Сильвию не устраивало. Она жаждала разговора, который доставил бы такое же удовольствие ее разуму, как береста доставляла ее рукам. Уорик, если бы пожелал, на такую беседу был, несомненно, способен. Она украдкой поглядывала на него, разведывая обстановку, и время от времени отправляла ему как посланников то ножницы, то иголки, то нитки, в надежде разговорить. Он, однако, отделывался лишь скупыми ответами вроде «спасибо» или «не надо» и вновь умолкал, не удостаивая ее ни единым взглядом. Все предложения чем-то помочь ему или что-нибудь подсказать отвергались им столь же лаконично. Сильвия, продолжая трудиться, хмуро глянула ему в спину. Раз он обращается со мной как с ребенком, именно так и начну вести себя. Закидаю его вопросами и не умолкну, пока ему не придется мне что-нибудь говорить в ответ. Он может говорить. Он должен говорить. Он будет говорить.

И, приняв такое решение, она довольно ехидно осведомилась:

– Мистер Уорик, вы любите детей?

– Больше, чем взрослых мужчин и женщин.

– И развлекать их вам нравится?

– Ну да, если я для этого в достаточном настроении.

– А сейчас в настроении?

– Вероятно.

– Почему же тогда меня не хотите развлечь?

– Потому что вы не ребенок.

– А мне показалось, вы именно им меня и считаете.

– Коли так, посадил бы давно вас себе на коленку и принялся бы рассказывать сказки, а из бересты наделал бы вам куколок, вместо того чтобы с почтительным молчанием делать корзину для ваших припасов.

На губах Уорика, пока он говорил это, играла загадочная улыбка, немного смутившая Сильвию, но не заставившая сложить оружие. Нет, теперь он у нее не умолкнет. И, сменив тему, она продолжила:

– Марк мне вчера вечером рассказал о замечательном колледже, который вы себе выбрали. Очень оригинальный, по-моему, способ образования. Позвольте же мне спросить, какие предметы вы там изучаете?

– Мужчин и женщин, – был краток его ответ.

– И вам хорошо удается усвоить уроки?

– Часть, полагаю, усвоил весьма основательно.

– Не сочтете за грубость, если поинтересуюсь, какую именно?

– Последнюю.

– И к каким пришли выводам относительно данной части курса? – полюбопытствовала, усмехнувшись, Сильвия.

– Что постижение его опасно и радости не приносит, – изрек он до того суровым тоном и с таким мрачным видом, что Сильвия, повинуясь не совсем ясному, но достаточно властно охватившему ее чувству, сочла за лучшее завершить труд над своей корзинкой в форме каноэ молча, а когда корзинка была готова, ей захотелось, чтобы она поскорей оказалась наполнена. Взгляд девушки давно уже привлекал противоположный берег, покрытый зарослями, которые недвусмысленно намекали на обилие ягод. Мысль переправиться туда и собрать их очень ее привлекала. Если бы еще лодка была не так тяжела. В одиночку сладить с ней наверняка окажется не под силу. Разве что… И Сильвия снова предприняла попытку начать разговор, надеясь, что избранная на сей раз тема принесет ей больше успеха.

– Вы уже справились со своей корзинкой, сэр? – спросила она.

– Да. Вот. Возьмите. Сгодится вам такая?

– Ой, вы ведь ее по-индейски вместо ниток сшили травой. У вас она вышла лучше моей. Зеленые стежки так красиво выделяются на белой коре, а мои, черными нитками, совсем неэффектны. Сразу ясно, что вашу корзинку сделал мужчина, а мою – женщина.

– В том смысле, что одна некрасивая, но крепкая, а другая очень изящна, но падает на бок, если ее поставить? – Уорик поднялся на ноги, отряхивая с себя кусочки серебристой коры, которые разлетались под ветром.

– Но объем у них одинаковый, и женщина бы куда быстрее заполнила свою, окажись у нее для этого средства. Как вы думаете, там есть ягоды? – указала Сильвия на склон холма по другую сторону реки.

– Заросли какие-то вижу, однако в наличии ягод сомневаюсь. Мальчишек и птиц всегда куда больше, чем ежевики.

– А я твердо уверена, что они нам хотя бы немного оставили. Марк говорит, вы любите откровенность, поэтому напрямик выскажу вам свою просьбу: перевезите меня, пожалуйста, на тот берег и помогите наполнить корзинки.

Во взгляде ее веселая дерзость мешалась с некоторой неуверенностью, когда она подала ему шляпу, но он ответил:

– Прекрасно. Так я и поступлю. – И направился к лодке с энергией человека, который по своему характеру более склонен к действиям, нежели к отдыху.

На том берегу долго не находилось сухого места, к которому лодка могла пристать вплотную, и Уорик греб в его поисках, то и дело скользя по лицу Сильвии взглядом, который был ему крайне свойственен, далеко не мягким, а изучающим до стремления пронизать насквозь. Лицо Сильвии представлялось ему полным противоречий. Юное, девичье, оно отражало ум, жар стремлений и меланхолию. Рот ее был красив и по-женски нежен. На лбу, тоже красиво очерченном, читалась склонность к задумчивости. Выражение глаз то и дело менялось, от восторженного до печального, а иногда и отсутствующего. Маленькую, изящную, гордо посаженную голову увенчивали золотистые волны волос, собранных в зеленую сетку, из-под которой выбилось несколько локонов, танцуя под ветерком на лбу и затылке. Лицо выразительное и привлекательное, хотя до классической красоты ему не хватало гармонии черт. Темные глаза в сочетании со светлыми волосами и кожей тревожили зрение, как тревожит слух диссонанс в музыкальной пьесе. Тень от черных ресниц падала на ее губы, окутывая их сумраком, даже когда она улыбалась. Голос звучал не девичьим звонким сопрано, а достаточно низкими нотами, как у взрослой женщины, хотя часто в него вторгались серебристые тембры, будто бы от другого, более легкомысленного существа.

Сильвии пристальная серьезность, с которой он на нее взирал, оскорбительной не казалась. Но это были анализирующие и испытующие взгляды, и она считала необходимым отвечать на них своими. Полными достоинства, по ее замыслу, однако дополненными неосознанно таким вызовом, что Уорик порой оказывался не в силах сдержать улыбку. Едва лодка, прошуршав среди камышей, окаймлявших берег, пристала к суше, Сильвия выпрыгнула вместе с корзинкой, которой, пока взбиралась на песчаный холм, многозначительно потряхивала, как бы с намеком, что она вот-вот пополнится ягодами. Кусты, к ее великой радости, и впрямь оказались ими полны. Когда Уорик приблизился, она, подняв тяжелую ветвь, с ликованием в голосе проговорила:

– Моя убежденность вознаграждена. Вкусите от этих плодов и проверьте.

Он с любезным кивком последовал ее совету и произнес:

– Раз мое пророчество не сбылось, посмотрим, сбудется ли ваше.

– Принимаю вызов.

И Сильвия уползла на коленях в глубь зарослей, совершенно не обращая внимания на то, что одежда рвется и покрывается пятнами, а на руках появляется все больше царапин. Уорик, оставив ее безраздельно владеть застолбленным местом, ушел попытать удачу в другом. Сильвия лишь мельком отметила, что его больше рядом нет. Все мысли ее и внимание поглощали ягоды и борьба с шипами. Она трудилась так рьяно, будто бы за наполненную доверху корзинку наградой ей должен был стать серебряный кубок. Солнце палило немилосердно. Ветру препятствовал холм. Лоб Сильвии покрылся испариной, щеки пылали. Она сбросила шляпу, откинула со лба выбившиеся из-под зеленой сетки пряди волос, а затем быстро переместилась на более урожайную сторону. Ветви вцеплялись в ее рукава и юбку, но тщетны были все их потуги сдержать нетерпеливую грабительницу. Она упорно продвигалась вперед, вырываясь из их объятий, собирая ягоды и время от времени сопровождая краткими «ох!» очередной ущерб, нанесенный одежде или собственной коже. Бодренькие сверчки носились стаями вокруг нее. Огромные осы вступали с ней в споры за обладание ягодами. Пчелы, опившись ежевичным вином, налетали на нее, словно пьяные, с трудом возвращавшиеся домой. В другое время Сильвия наверняка завела бы дружбу с такой забавной публикой, но сейчас из всего многообразия картин и звуков ее привлекали, как компенсация в тяжком труде, разве что шумный щебет песчанок с верхушек коровяка да плавный полет желтых бабочек. Маленькое каноэ из бересты тем временем тяжелело от «эфиопских сладостей», и, когда высыпалась в нее последняя горсть, девушка подскочила, крича «Готово!», с такой неожиданностью, что разогнала весь этот ее окружавший Долгий Парламент[1] и разметала его членов, словно среди них возник второй Нол[2].

– Готово! – донесся немедленно снизу холма, словно гулкое эхо, ответ Уорика.

Сильвия поспешила ему навстречу, и, когда успех ее стал ему очевиден, лукаво бросила:

– Рада, что мы оба победили, но, откровенно сказать, считаю свою победу определенно полнее вашей.

Ликуя, она резко вздернула вверх корзину, но тут ручка от нее оторвалась, низвергнув изящное каноэ из бересты на землю, а все его содержимое – в шелестевшую у ног победительницы высокую траву.

Триумф, которым дышало ее лицо миг назад, сменился столь сильным ошеломлением, что Уорик не смог удержаться от смеха. Она ощущала себя уязвленной, разочарованной, раздраженной. На нее навалилась усталость. И самым большим испытанием для ее девичьей души был его смех. Слишком взрослая, чтобы удариться в слезы, и слишком гордая, чтобы позволить вырваться своему возмущению, она сумела сохранить его в себе незамеченным. Вернее, ей казалось, будто бы она это сумела, когда, подхватив его смех, она опустилась на колени возле остатков корзины.

– Вот наглядная иллюстрация слов: «Возгордись и получишь возмездие». Когда начну что-нибудь делать в следующий раз, то, заботясь о красоте, не забуду о прочности.

Мудрые люди способны даже за мелочами распознавать характер. Что-то в согбенной фигурке девушки, старательно выбирающей исколотыми пальцами из травы потерянные трофеи, показалось ему удивительно трогательным. Теперь он уже не смеялся, и лицо его сильно смягчилось. Сорвав несколько больших листьев, он положил их возле девушки и сам опустился на колени с ней рядом.

– Ну, юный философ, можете сложить свои ягоды на эти зеленые блюда, пока я занимаюсь починкой вашей корзины, – сказал он, участливо заглядывая ей в лицо под полями шляпы. – Видите ли, делая корзины из бересты, ручку надо вырезать по направлению волокон, и из коры пошире и потолще.

Вытащив нож, он принялся за работу и, пока завязывал узелки из зеленого лыка с такой тщательностью, словно решение этой задачи представляло для него огромную важность, делился с Сильвией кое-какими сведениями об индейцах, которые вынес из путешествия к ним. Об их знании леса, о мастерстве, какое они проявляют, делая что-то из дерева, об их искусстве и суевериях. Уорик дотянул свой рассказ до того момента, когда каноэ из бересты оказалось совершенно готовым к новым подвигам и, наполненное ягодами, пустилось в путь со своей хозяйкой, чье воображение было полно индейских военных троп и индейских воинов в ожерельях из ракушек.

А потом Уорик и Сильвия, покинув холм, поплыли обратно. Почерневшие от сока ягод руки она опустила в воду, утоляя боль от царапин прохладным течением и рассеянно поглядывая по сторонам, пока не заметила, как Уорик проносится мимо их стоянки.

– И куда мы теперь направляемся? – изумленно осведомилась она. – Неужели я так надоела вам, что вы решили отвезти меня домой?

– Нет, я везу вас к третьему после корзин и ягод блюду, если вы еще не насытились и готовы.

– Конечно, готова. Везите куда угодно, сэр.

Ее доверчивость и открытость все сильнее подкупали Уорика, какое-то время он вглядывался в коричневую глубину вод, позволив лодке дрейфовать по течению под мелодичный звон капели с его поднятых весел.

– Вы сейчас налетите на скалу, сэр.

– Я это уже сделал три месяца назад, – откликнулся он, обращаясь как будто не к ней, а к самому себе.

Лицо его потемнело. Он нервным жестом откинул волосы со лба. Быстро взмахнув веслом, предотвратил столкновение, а потом погреб по течению, оставляя за лодкой пенный след, с такой скоростью, словно стремился обогнать назойливое воспоминание или уйти от тяжкой заботы. Сильвию удивила резкая перемена в нем, но она лишь покрепче вцепилась в скамью и, ловя открытым ртом прохладную водную взвесь, наслаждалась быстрым движением, ветром, полосами тени и света, отливавшего в воде синевой и золотом. Уорик прекратил гонку так же внезапно, как начал, и, судя по его виду, вышел из нее победителем. Туча с его лица ушла. И когда они достигли края плавучего острова из лилий, Уорик, сложив весла, повернулся к ней и произнес в манере приятного молодого джентльмена:

– Вы спали, когда мы проплывали здесь сегодня утром, но я знаю, как вам нравятся лилии. Вот давайте их сейчас и соберем.

– Еще как нравятся! – воскликнула Сильвия и с таким воодушевлением потянулась к большому белому цветку, что едва не свалилась за борт.

Уорик оттащил ее назад и принялся собирать цветы сам.

– Довольно, сэр, – остановила его наконец Сильвия. – Нам этого вполне хватит, чтобы и стол украсить, и самих себя. Пусть остальное принесет радость другим путешественникам, если они сюда заплывут.

Протягивая ей букет, Уорик заметил царапины, алыми полосами избороздившие ее белые руки.

– Бедные руки. Да утешатся они лилиями. Вы, мисс Сильвия, настоящая женщина. Ладони ваши лиловы, а на лице ни пятнышка. Словно бы не трудилась и совершенно не пострадала.

– Этого комплимента я не заслуживаю. Мне так хотелось вас победить, что я ни о чем больше вообще не задумывалась. Видите, вы опять ошиблись.

– А по-моему, не совсем. Некоторые мелочи так отражают характер, что не ошибешься. И если остались еще сомнения, поглядите-ка в воду. Сами увидите, как отражение ваше ответит вам улыбкой.

Довольная, но немного смущенная Сильвия связывала травой длинные коричневые стебли и пачкала нос желтой пыльцой, вдыхая горьковато-сладкий запах лилий.

– Давайте поплывем отсюда медленнее, чем приплыли, – попросила она, когда Уорик взялся за весла. – Здесь так прекрасно, что хотелось бы насладиться подольше. Вдруг мы никогда больше не увидим ничего подобного.

Он послушался, и они в молчании любовались простиравшимися вдоль берега низкими зелеными лугами, услаждая взор красотами пейзажа, пока он до такой глубины не проник в их души, что этот час навсегда запомнился им полным безмятежного очарования. Свет тихого августовского дня окутывал нежной дымкой холмы. Мало нашлось бы на свете художников, которые бы смогли полностью передать это состояние. Тепло и зрелость разгара лета правили зеленью полей и лесов. Со свежескошенных полей неслись облака чудесных ароматов. В садах благоухали цветы. Небо сияло яркой лазурью. Ветер колыхал высокую траву, поднимая на ней тенистую рябь, взвивал вверх со лба Сильвии локоны, пока она сидела на носу, покачиваясь в такт лодке, и листья лилий тоже вздымались вверх, обнажая свою пурпурную подкладку. Но вот лодку вынесло в течение. Уорик неохотным взмахом весла рассек воду. И тогда Сильвия, с таким видом, будто бы медленно возвращалась из страны чар и мечтаний к действительности, сказала:

– Да, теперь я готова. Это был счастливый миг. Рада, что пережила его. Многое потом забывается, но не такие моменты. Их помнишь. И, возникая в памяти, они настраивают на совершенно особый лад. – Тут внимание ее переключилось на другое, и она с волнением добавила: – Сэр Уорик, я вижу дым. Уверена: это лес горит. Хочу посмотреть. Пожалуйста, пристаньте снова к берегу.

Он глянул через плечо на столб черного дыма, такого густого, что даже ветру не удавалось сдуть его в сторону, на Сильвию, охваченную стремлением посмотреть на пожар, и подчинился. Чем для него, проницательного исследователя характеров, не повод получше разгадать эту натуру, в которой так забавно переплелись почти взрослая уже женщина и ребенок.

– Я люблю огонь, – продолжила Сильвия, – а там он, должно быть, очень большой, но этот берег чересчур низок. Отсюда мы ничего не увидим, – указала она на фруктовый сад и два холма, которые загораживали от них лес. – Давайте переберемся поближе.

– Пожар слишком далеко.

– Вовсе нет. И я не беспомощная лилейная дама. Могу ходить, бегать и лазать не хуже любого мальчишки. Будьте спокойны, дойду. И хочу дойти. Вдруг я больше никогда в жизни не увижу такого зрелища. Сами же вы, если бы здесь оказались один, тоже наверняка бы туда пошли. Ну, пожалуйста, мистер Уорик.

– Я обещал Марку проследить за вами, и что же? Вести вас теперь в настоящее пекло, да еще учитывая вашу любовь к огню… Вдруг вы вообще никогда больше оттуда не выберетесь? Нет уж, немедленно возвращаемся.

Решительность его тона Сильвии не понравилась, и, охваченная упрямством, она заявила тоном столь же решительным:

– Нет, я хочу увидеть пожар. А когда я чего-то очень хочу, мне это всегда позволяют. Так что я пошла.

И она с самым мятежным видом направилась в сторону горящего леса.

Уорик глянул ей вслед. Сперва его охватило желание схватить ее и отнести силком в лодку, но по решительности, с какой это изящное существо шагало вперед, ему сделалось ясно, что подобные действия успехом бы не увенчались. Тогда он неторопливо, с веселым лицом тоже двинулся к лесу.

Сильвия, не прошагав и пяти минут, поняла, что идти до пожара придется гораздо дольше, чем ей сперва представлялось, но не сдаваться же после того, как она так решительно настояла на своем. Теперь ей ничего больше не оставалось, как доказать свою правоту, пусть придется идти хоть всю ночь. И она продолжала идти, перелезая через стены, ныряя под изгороди, перебираясь через ручьи, вспаханные земли, сквозь шелестящие поля кукурузы, чьи широкие листья были обращены к солнцу. Идти, неизменно оказываясь впереди своего спутника, который покорно следовал за нею, и ничто не могло подхлестнуть ее волю к победе сильнее, чем насмешливая улыбка, которая не сходила с его лица.

В церкви за холмом пробило уже шесть вечера, но лес, как ни старалась Сильвия, почему-то не становился ближе. Он, казалось, наоборот, отступал от нее все дальше и дальше, а позади она слышала ровные и уверенные шаги Уорика, звучавшие как укор ее легкомыслию, и продолжала идти, пока, уже еле дыша, все-таки не добралась с наветренной стороны до каменного моста, еще разогретого и покрытого копотью недавно пробушевавшего здесь пламени. Все бедствия, которые ей приходилось до сих пор видеть, были ничем по сравнению с тем, которое разворачивалось сейчас перед ее глазами. Горело множество акров леса. Казалось, сам воздух уже отступал под победоносным напором огня. В своем неистовстве он валил деревья, яростно ревя и почти заглушая крики людей, безуспешно пытавшихся с ним бороться.

– Великолепно и жутко. Жаль, Марка и мистера Мура нет с нами. Вы рады, что пошли сюда, сэр?

И Сильвия очень внимательно посмотрела на своего спутника, наблюдавшего за происходящим с настороженностью ощутившей нешуточную опасность гончей. Он еще не успел ничего ей ответить, когда безумную какофонию, поднятую пожаром, перекрыл пронзительный, полный боли и явно зловещего смысла вопль.

– Кого-то там придавило упавшим деревом. Стойте здесь, пока я не вернусь, – быстро проговорил Адам, устремляясь в чащу с таким видом, будто именно там ему и следовало сейчас быть.

Бледная, охваченная тревогой Сильвия подождала его минут десять, а затем терпение ее лопнуло, и, решив, что женщины в таких случаях могут оказаться гораздо полезнее мужчин, она поспешила на звук отрывистых голосов. Земля под ногами оказалась горячей. Из почерневшего дерна ей подмигивали красные глаза огня. Тут и там взвивались короткие оранжевые языки, будто пламя, почти угаснув, раздумывало, не разгореться ли ему вновь. Взволнованная невиданным прежде зрелищем и стремлением помочь по мере сил, Сильвия перепрыгивала через обугленные стволы, огибала тлеющие и, не задумываясь о последствиях, шла к самому пеклу. И сероватая пелена, колыхавшаяся впереди, все сильнее сгущалась. Наконец путь ей преградила канава, слишком широкая, чтобы она смогла через нее перепрыгнуть. Остановившись перевести дыхание, Сильвия вдруг поняла, что гул голосов ей больше не слышен. Красное зарево маячило далеко впереди, а ее окутывали облака удушающего дыма. Она заблудилась. Куда же теперь? В растерянности она повернула туда, где показалось безопаснее. Перед ней почти тут же рухнуло дерево. Она застыла, соображая, что делать дальше. Тьма и опасность надвигались на нее, похоже, со всех сторон. Куда ни глянь, ближе ли, дальше, мерцало пламя. Едкий дым окутывал землю и закрывал небо. Единственное спасение сулила скала. Сильвия прижалась к ней, обернув голову юбкой. Виски пронзала пульсирующая боль, сердце холодил страх, готовый перерасти в панику. Дышалось все труднее. Сознание стало мутиться. «Вот и конец приятного путешествия, – пронеслось у нее в голове. – Как же так? Обо мне даже никто не вспомнил».

До сих пор она ни разу не позвала на помощь, считая, что за дальностью расстояния ее все равно не услышат, но сейчас отчаяние в ней поднялось до высшего уровня, исторгнув крик, полный мольбы. И не успел голос Сильвии стихнуть, как сквозь чащу к ней начали с треском пробиваться шаги. Ибо кое-кто о ней помнил, сильные руки этого человека вмиг подхватили ее, и вскоре она оказалась вне всякой опасности возле небольшого пруда.

– Ну, Саламандра, достаточно ли вам огня? – поинтересовался Уорик, заботливо плеснув ей в разгоряченное лицо водой с такой энергией, что у нее перехватило дыхание.

– Да. О да. И воды тоже достаточно. Остановитесь, пожалуйста. Дайте перевести дух, – едва удалось выдавить из себя Сильвии, отбивавшейся от вторичного крещения водой и блуждавшей потрясенным взором по сторонам.

– Зачем вы покинули место, где я велел вам оставаться? – спросил он весьма строго.

– Хотела узнать, что случилось.

– То есть, потворствуя своему любопытству, вы вошли в костер вместо того, чтобы оставаться, как было велено, в безопасном месте. Из вас никогда не получится мальчик Казабьянка[3].

– Надеюсь, нет. Этот мальчик был самым глупым из всех глупых детей на свете и отсутствием здравомыслия вполне заслужил печальную свою участь! – капризно воскликнула девушка.

– Послушание – та старинная добродетель, которую вам бы неплохо взрастить в себе вместе со здравым смыслом, юная леди. – Голос Уорика прозвучал так сурово, что она, обмахиваясь мокрой шляпой, поспешила сменить тему:

– Тот человек пострадал, сэр?

– Да.

– Очень сильно?

– Да.

– А не могу ли я чем-то помочь ему? Он ведь сейчас наверняка далеко от дома, а у меня есть опыт в лечении.

– Ему ничто уже не поможет и ничего не требуется.

– Он умер, мистер Уорик?

– Определенно.

Сильвия, как подкошенная, опустилась на землю и прикрыла дрожащими руками лицо. Она ведь сама едва не навлекла на себя своим своеволием такую же участь. Ей тоже, вполне вероятно, ничем нельзя было бы помочь и ничего бы уже в этом мире не требовалось.

Уорик спустился к воде вымыть черные от копоти руки и ополоснуть разгоряченное лицо.

– Если вы, сэр, готовы, я тоже готова идти назад, – сказала Сильвия, когда он снова подошел к ней. Если путь, проделанный от реки сюда, показался ей долгим, то возвращение оказалось долгим вдвойне. Ведь ни упрямство, ни гордость ее уже не подхлестывали, каждый шаг стоил усилий, а поддержкой служила лишь одна мысль: «В лодке я наконец отдохну».

Лодки, однако, у берега не оказалось.

– Ой, мистер Уорик, где же она? – не поверила своим глазам Сильвия.

– Вероятно, уплыла достаточно далеко вниз по реке. Я думал, что мы причалили ненадолго, и не стал ее привязывать, а течение, видимо, не дремало.

– Что же нам делать?

– Одно из двух. Либо заночевать здесь, либо пойти обходным путем через мост.

– А это далеко?

– Мили три-четыре, мне кажется.

– А покороче никак нельзя? Или нанять, например, экипаж в деревне?

– Если подождете, могу пойти поискать нашу беглую лодку или найму повозку в городе.

– Но уже становится совсем поздно, а вас, наверное, долго не будет.

– Возможно.

– А по-вашему, как лучше сделать?

– Не стану навязываться с советами. Что сами решите, тому и подчинюсь.

– А если бы вы здесь оказались один?

– Тогда я переплыл бы реку.

Лицо Сильвии отражало явное беспокойство, а на лице Уорика невозможно было прочесть ничего. Река была очень широкой. Дорога – долгой и длинной. Скалы казались попросту неприступными. Повисла длинная пауза, после которой девушка покаянно проговорила:

– Вина за все целиком моя, значит, я и должна принять на себя все последствия. Оставляю вам реку, а себе мост. Если не доберусь к тому времени, как настанет пора ложиться спать, передайте Марку, что я желаю ему спокойной ночи.

И, собрав остатки сил, она пустилась в путь, внешне спокойная, но с весьма смятенной душой.

Уорик, как прежде, молча последовал за ней, некоторое время она держалась впереди, затем позволила себя догнать, потом и вовсе отстала, тем не менее продолжая идти, превозмогая остатками воли усталость и голод. Адам сперва наблюдал за ней если не с некоторым злорадством, то уж определенно с чувством свойственного мужчинам удовлетворения справедливым возмездием, которое его своевольная спутница сама на себя навлекла. Но когда походка ее потеряла твердость, со щек сошел румянец, решительно сжатые губы обмякли, а глаза стали все чаще затуманиваться слезами усталости и досады, жалость взяла в нем верх над раздражением. И, остановившись у придорожного источника, он, несмотря на то, что сам мог бы долго еще идти вперед ровным и четким шагом, сел на поросший мхом камень и произнес:

– Мы устали. Давайте отдохнем.

Сильвию уговаривать не пришлось. Они молчали. Ночь, как и свойственно летним ночам, была полна звуков, среди которых редко когда услышишь человеческий голос. Из рощи позади них доносилось воркование диких голубей. В траве ритмично стрекотали кузнечики. Бодрый ветерок перешептывался о чем-то с ветвями ивы. Ручеек мелодично журчал среди скал. По лугам плыл густо-сладкий звон колокола. К лесу, холмам и ручьям подкрадывались сумерки, даря усталым телам и душам освежающий покой, за который Сильвия испытывала едва ли не бóльшую благодарность, чем за холодную воду, принесенную ей из источника Уориком.

Появление воробья настроило ее на еще более приятный лад, и она с удовольствием наблюдала, как он, явно охваченный жаждой, спустился к пруду, попил из него, затем выкупался, гордо взмыл на ветку ивы, расправил там крылышки и принялся щебетать что-то напоминающее гимн ночи. Уорик, заметив, чем привлечена Сильвия, нашарил в кармане печенье, бросил несколько крошек под иву и принялся тихо насвистывать, мало-помалу обогащая чистый тон мелодии трелями и модуляциями, характерными для любой лесной певчей птицы.

Воробушек перестал щебетать, прислушался, вытянув шею, внимательно огляделся по сторонам, несколько раз перепрыгнул в волнении с ветки на ветку и наконец завис, охваченный трепетом изумления, сомнения и восторга, прямо над головой свистуна. Уорик, положив на ладонь несколько крошек, простер руку к птице, свист его делался все нежнее, обретая вкрадчивые и приглашающие интонации, а сам он медленно-медленно сокращал расстояние между собою и воробьем.

Тут возникло еще одно действующее лицо. Припозднившийся дрозд сел на дерево, оглядев всю компанию, залился ликующей песней, за которой не слышен стал щебет соперника. Спев, он слетел на траву, вдоволь наелся крошек как бы в заслуженную награду за свое блестящее выступление, глотнул воды из мшистой чаши источника возле дороги и с новой песней продолжил свой путь. Робкий доселе воробушек – будто его подхлестнул дух соперничества – набрался достаточной смелости, а с ней и доверия к вытянутой ладони, на которую сел, и принялся клевать крошки, благодарно щебеча и дружелюбно косясь на Уорика ясным блестящим глазом. Крупный мужчина в расцвете сил и перистый атом – посланец дикой природы, вполне уютно ощущающий себя с ним вместе. Сильвию так восхитила эта картина, что от избытка эмоций она захлопала в ладоши. И тут же резкое «фр-р» заставило ее вздрогнуть. Испуганный звуком аплодисментов, воробей улетел.

– Спасибо вам, мистер Уорик, за такое приятное зрелище! Я уже много дней ничему так не радовалась. Каким образом вам удалось освоить столь тонкий навык?

– Я был одиноким мальчишкой и друзей себе находил лишь среди обитателей лесов да полей. Научился понимать их и ценить, и они, в ответ на мой призыв к дружбе, щедро ее мне дарили. Ну а теперь нам с вами пора снова в путь. Вы очень устали. Позвольте, я помогу.

Он протянул ей руку, и она вложила в нее свою с той же доверительностью, с которой устремился воробей к его ладони. Держась за руки, они перешли через мост и двинулись по безлюдной местности, взбираясь на еще теплые после жаркого дня и благоухающие холмы, следуя сквозь холодящую сырость лощин, вдоль лугов, усеянных светлячками и населенных звонкоголосыми лягушками. На пути их встречались скалы, поросшие бледным мхом, темные ели, наполненные таинственными тенями и дремавшие под меланхоличную колыбельную ветерка.

Сильвия с Уориком шли в молчании, однако оно было для обоих совсем не тягостным, и за ним ощущалась такая дружественность, что безмолвие лишь придавало очарования их сумеречному пути. Душу Уорика согревало доверие, которое так по-детски открыто испытывала к нему Сильвия, и рука ее в его руке, и то, что она, такая изящная и задумчивая, идет сейчас совсем рядом с ним. А Сильвии было очень приятно сознавать себя объектом его заботы, и ей казалось, что за три дня свободной жизни в путешествии она сумеет узнать этого человека лучше, чем за три года жизни под одной крышей. Ведь вот всего за день она уже обнаружила в нем столько привлекательных черт, которые прятались, словно мягкий пух под чешуйками репейника. Так и шли они рядом сквозь сумерки, бессознательно подчинившись настроению этого часа, окутанные тем молчанием, что выразительнее любых слов.

Пламя костра, разведенного на стоянке, неслыханно их обрадовало. Дошагав до него, Сильвия рухнула на землю в полной уверенности, что никогда уже не сможет больше встать. Уорик постарался как можно короче рассказать об их злоключениях Марку и Муру. Марк в порыве братской любви раздул пламя костра до рева, чтобы сестра поскорее согрелась, дал ей с целью предотвращения простуды выпить наливки и предписал сразу же после ужина отправляться в гамак. Она ушла туда вместе с ним, но тут же вернулась, неся баночку с мазью Прю и разорванный на лоскуты носовой платок.

– Это еще зачем? – спросил Уорик.

– Хотела перевязать вам ожоги, сэр.

– Хватит с них и воды. Идите отдыхать.

– Но, мистер Уорик, вы ведь за ужином могли пользоваться только левой рукой и прятали тут же обе руки за спину, стоило мне на них взглянуть. Позвольте, я сделаю так, чтобы вам стало не так больно. Руки ведь ваши обожжены из-за меня. И я не усну, пока не сделаю, как считаю нужным, – со смесью беспрекословности и мольбы проговорила она.

И прежде чем хозяин обожженных рук успел ответить протестом или согласием, красные волдыри его оказались в прохладных повязках, а лоб разгладился в предвкушении, что сейчас боль уйдет. Затягивая последний узел, Сильвия подняла на своего пациента глаза, полные безмолвной мольбы о прощении за свое прошлое безрассудство и благодарности за его помощь. Затем она отвернулась и со спокойным сердцем так быстро ушла, что Уорик не успел сказать ей спасибо.

Марк тоже ушел с целью найти какого-нибудь мальчишку, которому поручит поиск исчезнувшей лодки. Мур и Уорик остались вдвоем возле костра. Уорик взирал на пламя, а Мур на друга, пока тот, не указав кивком на маленькие ботинки, сушившиеся мысками врозь близ огня, не сказал:

– Носительница этого вызывающего изделия – самое капризное существо из рода человеческого, с которым мне когда-либо приходилось сталкиваться. Не представляешь, что она мне устроила, после того как вы ушли.

– Вполне способен себе представить.

– Она причудлива и переменчива, словно Пак[4], и принимает столько же образов. Москит, блуждающий огонек, сестра милосердия, кроткий ребенок… И неизвестно, в каком облике она более обворожительна. Трудная задачка для того, кто попытается ее удержать.

– Трудная, но счастливая. Ибо доброе слово способно смирить буйство духа, сочувственный взгляд – бурю в сердце, а на добрый поступок получишь гораздо более добрый ответ. Она из тех женщин, которых следует хорошо изучить, нежно учить, а завоевав, лелеять с привязанностью, не знающей перемен.

Мур говорил очень тихо. Но по ложившимся на его лицо отсветам пламени, которые были алее огня, можно было понять, что оно раскраснелось. Уорик, внимательно посмотрев на него, произнес с обычной для себя прямотой:

– Джеффри, ты должен жениться.

– Подай мне пример, заложив свое сердце, Адам.

– Я уже.

– Так я и думал. Поведай свою романтическую историю.

– Она стара как мир. Красивая женщина. Глупый мужчина. Несколько недель сомнений. Несколько недель счастья. А затем двое отдаляются друг от друга, чтобы, прежде чем прыгнуть, обдумать, стоит ли. Далее – или мир, или чистилище, в зависимости от того, каким будет их выбор.

– И когда подойдет к концу испытательный срок?

– В июне, если на то окажется Божья воля.

Надежда на избавление придала тону Уорика такой пыл, что Муру почувствовались в нем страсть и любовь столь же сильные, как прекрасно известная ему натура друга. Уорик же к сказанному ничего не добавил, лишь утвердив Мура в его заблуждении. Потому что жаловаться и принимать сочувствие Уорику представлялось абсолютно пустым занятием, прошлого-то все равно не изменишь. Исправить ошибку могло только время, на которое он и уповал.

Он встал, собравшись было идти спать, но остановился перед Муром, заставив того поднять голову, и сказал с таким видом, словно доверяет ему единственному секрет:

– Если бы мой опыт мог стать тебе хорошим примером, я бы им с тобой поделился. Но, так как примером он стать не может, не буду подрывать твою веру в женщин. Оставайся по-прежнему жизнерадостным, и пусть Бог дарует тебе половину, которую ты заслуживаешь. Доброй ночи, Джеффри.

– Доброй ночи, Адам.

И, пожав другу руку с той давней привязанностью, которая не нуждается ни в доказательствах, ни в пышных заверениях, он удалился, а Мур еще долго следил, как сохнут возле костра маленькие ботинки.