– Никогда не понимала тебя, Сильвия, а в этот последний месяц ты вообще для меня полная загадка.

Сильвия раскачивалась на кресле-качалке. Шитье лежало возле ее ног. Рука с иглой зависла в воздухе. Взгляд был устремлен в пустоту. Мисс Юл уже минут десять молчала, наблюдая за ней.

– Я всегда была сама по себе, Прю, а сейчас особенно, – наконец откликнулась Сильвия, очнувшись от размышлений – очень приятных, судя по ее улыбке.

– Но должна же быть какая-то определенная причина для столь существенных изменений. В чем же она, дорогая?

Мисс Юл с материнской нежностью привлекла сестру к себе и, откинув назад ее яркие волосы, посмотрела в лицо. Никогда раньше оно не представало таким – за все годы, что она ее знала. В глазах младшей сестры таилось смутное ожидание. Улыбка удивляла мягкостью и безмятежностью. Куда же ушли такие привычные для нее смятенность и эмоции, постоянно скачущие от воодушевления до меланхолии? В чем тайна такой перемены? Прю не могла разгадать ее, лишь ощущая очарование новой Сильвии, а Сильвия, растерявшись от ее требовательного вопроса, не знала, как ей все объяснить, и сестры довольно долго продолжали просто глядеть друг на друга. Наконец Прю, не любившая тратить попусту время на домыслы, повторила:

– Не понимаю причины, но, должно быть, все к лучшему. Ты, с какой стороны ни глянь, исправляешься. Так тиха, весела и мила после того безумного путешествия по реке. У меня и впрямь уже появилась надежда, что ты станешь такой же, как все люди.

– Могу, Прю, только одно тебе ответить: я счастлива. Почему, и сама не знаю, но почти не испытываю теперь недовольства и беспокойства. Все кажется мне приятным, и в людях я нахожу много доброго, а жизнь меня радует и одновременно заставляет о многом задуматься. Может, у меня просто сейчас такое настроение, но я за него благодарна и молюсь, чтобы оно продолжалось подольше.

Сияющее лицо сестры и пылкая искренность ее слов побудили Прю мысленно благословить это настроение, и она, будто бы осененная вдруг великим открытием, воскликнула:

– Ну, моя дорогая, теперь мне все ясно: ты повзрослела!

– Думаю, да. Ты пыталась сделать из меня взрослую женщину в шестнадцать, но ничего не могла добиться, потому что время тогда еще не пришло. А вот это, безумное, по твоим словам, путешествие, принесло мне больше, чем я даже сама понимаю. Ну, словно я отправилась в него еще ребенком, а вернулась взрослой.

– Что ж, дорогая, раз сумела начать, то и продолжай, к великому моему удовольствию. Как намерена развлекаться сегодня? Марк и эти его друзья постоянно тебя вовлекают в движение. То пешком, то верхом, то на лодке. Пожелала бы тебе немного покоя после месяца подобной суеты, но вижу: она идет тебе явно на пользу.

– Но они сегодня просто в гости придут, – ответила Сильвия. – Хотя хорошо, что ты мне напомнила. Пора переодеться.

– Вот и еще одна благотворная перемена, Сильвия. Раньше тебе было безразлично, как ты выглядишь, хоть я и тратила столько сил и времени на твой гардероб. Наконец-то могу порадоваться, что это стало тебя волновать, и ты выглядишь такой хорошенькой и элегантной, – воодушевленно отметила мисс Юл, придававшая огромное значение выбору одежды и прочим изысканным атрибутам светской жизни.

– А я бываю такой, Прю? – застенчиво и задумчиво глянула уже с порога дома Сильвия.

– Что ты имеешь в виду, дорогая?

– Ну хорошенькой.

– Для меня ты такая всегда, но теперь, полагаю, любой найдет тебя очень привлекательной, потому тебе самой хочется нравиться и тебе это неплохо удается.

Сильвию никогда прежде такое не озадачивало. Казалось, ей было попросту все равно, как она выглядит. И вот наконец настал момент для другого к этому отношения. Ответ Прю, похоже, вполне пришелся ей по душе, и она, улыбаясь чему-то, ей одной ведомому, ушла переодеваться, но лампу, хотя уже настали сумерки, зажигать не стала. Прекрасное доказательство тому, как мало укоренилась еще в ней страсть прихорашиваться.

Сентябрьская луна взошла, высветив очень отчетливо сад, лужайку и море. Снизу послышались голоса. Сильвия заспешила вниз, но у подножия лестницы с разочарованным видом остановилась. На вешалке в холле лежала лишь одна шляпа. Это значило, что гость пришел с Марком только один.

Напевая тихонько себе под нос, она медленно двинулась по продуваемому сквозняками холлу, заглянула попутно в две двери, затем смолкла на полуслове очередного куплета песенки и, как во власти порыва, вышла под лунный свет. Голова ее была непокрыта, подол длинного белого платья тут же намок от росы, но она продолжала идти, пока не поравнялась с тенистым уголком, где, укрытая зарослями, стояла скамейка. Вечнозеленые растения, плотно окружавшие ее и нависавшие сверху, даже ярким днем создавали здесь густой сумрак. Сейчас скамейка вообще утопала во тьме, однако Сильвии сразу же удалось разглядеть мужчину, который сидел на ней, подперев рукой голову.

– И что же это здесь делает мой старый папа-романтик? – раздвинув заросли, ласково коснулась его плеча Сильвия. И, ощутив, что плечо чужое, отпрянула раньше, чем мужчина успел произнести:

– Это не старый папа, а молодой человек здесь разводит романтику.

– Ой, извините, но мы вас ждали. Чем вы настолько очаровались здесь, что забыли о нас?

Побудила ее задать столь прямой вопрос лишь крайняя степень изумления. Но Уорик привык и к прямым вопросам, и к прямым ответам, никогда от них не увиливая.

– Мыслями о женщине, которая, надеюсь, станет моей женой.

Сильвия на мгновение онемела, делая вид, будто сосредоточенно украшает волосы нежными цветами колокольчиков, которые здесь росли в изобилии. Силуэт ее с поднятыми руками самым изящнейшим образом вырисовывался в арке из густой зелени.

– Эта ночь слишком прекрасна, чтобы оставаться дома, но Прю ждет меня, а Марку хочется поскорей обсудить нашу с вами поездку. Пойдемте вместе?

Она поманила его, и он двинулся вместе с ней к дому. Вид его поразил Сильвию. Лицо у него пылало, взгляд был беспокоен. Держался он с подчеркнутой сдержанностью, за которой, однако, чувствовалась изрядная пылкость. Она много раз видела его взбудораженным интеллектуально. Что-то капризное, но одновременно живое и подкупающее ощущалось в этом новом его настроении, чем-то созвучном ее собственному.

С тактом, которым она обладала не меньше сочувствия, Сильвия ограничилась только внимательным взглядом, брошенным на его лицо, когда оно попало в полосу лунного света. Он поймал ее взгляд, похоже истолковав его совершенно правильно, но на немой вопрос, таившийся в нем, не ответил, а остановился и задал свой:

– Следует ли считать, что обязан выполнить необдуманно данное обещание, если оно грозит нарушить твой покой?

Сильвия собралась на мгновение с мыслями, а потом медленно проговорила:

– Если обещание дано добровольно, а его выполнение не приведет к греху, и покой потеряешь лишь собственный, то, по-моему, да, обязан.

Она подняла на него уверенный взгляд. Он, продолжая стоять, ответил ей взглядом, исполненным прежнего беспокойства, и с тревогой осведомился:

– А вы бы сами нерушимо держали подобное обещание, если ценою его вам пришлось бы пожертвовать тем, что дороже жизни?

Она снова задумалась и, опять твердо на него глянув, ответила с той прямотой и искренностью, которым он научил ее:

– Это может показаться неразумным, но, если пожертвовать надо не принципами, которые дороже жизни, или чем-то еще столь же важным, я бы сдержала слово с неукоснительностью индейца, осуществляющего обет мести.

Уорика точно хватил удар. Лицо его побледнело, огонь в глазах потух, пылкость сменилась мрачным спокойствием, и он, шагнув вперед, как будто в стремлении оставить позади боль или тяжкое воспоминание, беззвучно проговорил:

– Тогда, значит, надо лишь предоставить все времени.

Сильвия этого не расслышала. Лишь заметила, как шевелятся его губы. А затем он произнес уже вполне четко и почти сердито:

– Да, полагаю, вы поступили бы именно так. Поэтому будьте осторожны и не торопитесь связывать себя узами обещаний. Ладно, пойдемте-ка в дом.

Когда они вошли, Уорик направился прямиком в гостиную, а Сильвия побежала к себе наверх за берлинской шерстью, которую обещала Прю сегодня смотать. Не слишком приятный труд в жару, и пальцы от этой яркой шерсти окрасятся, но к исполнению обещаний, вне зависимости от того, насколько они важны, Сильвия всегда относилась свято.

– Чем это ты с таким воодушевлением занимаешься? – полюбопытствовал Марк, когда она уже сидела в гостиной.

– Наслаждаюсь прекрасными сочетаниями цветов. Смотри, разве это не похоже на радугу? – выложила она на стол свою яркую ношу.

Уорик тем временем сосредоточенно изучал сломанную катушку, а Прю с озабоченным видом расправляла складки на дорожном пледе, который вязала.

– Я скоро буду готова к первому цвету, – объявила она сестре, грозно клацая спицами. – Мистер Уорик, возможно ли починить эту катушку?

– Нет. Ножом, шилом и двумя булавками с ней ничего не сделаешь.

– Тогда, Сильвия, – продолжила Прю, – придется тебе наматывать шерсть на спинку стула. Только, пожалуйста, не запутай. И расстели на коленях платок. Иначе эта бордовая нить оставит на твоей юбке весьма досадные пятна. И не отвлекай меня болтовней. Иначе со счета петель собьюсь.

Сильвия сматывала шерсть со свойственной ее рукам ловкостью, и движения ее были так грациозны, что Уорик залюбовался. Он не относился к породе мужчин, которые, присутствуя при подобных занятиях, начинают от нечего делать бессмысленно рыться в корзине для рукоделия, сплетничать или отпускать ничего не значащие комплименты. Если руки его оказывались полезны, помогал, если нет, держал их в покое. И словами попусту не разбрасывался, если не приходило ему в голову тем для беседы, всем интересной и к случаю, ибо постиг искусство молчания и мог просто сидеть, останавливая внимательный взгляд на любом, что его занимает. Сейчас объектом его наблюдения стала ширящаяся яркая полоса на спинке стула. Заметив, как скрупулезно девушка разматывает каждый образовавшийся узелок, он с решимостью человека, который сказал себе: «Нет, я все-таки сделаю это!» – стремительно подошел к ней с вытянутыми вперед руками.

– Вот вам катушка, на которой нить не запутается и не порвется. Пользуйтесь на здоровье.

– Спасибо. Тогда ваш цвет я первым и намотаю.

– И каков же будет мой цвет?

– Вот этот прекрасный алый. Такой же воинственный и выносливый, как вы.

– И впрямь, пожалуй.

– Ну да. Вот мистеру Муру больше подойдет синий. А мне фиалковый.

– Синий плюс красный. Вместе получится фиолетовый! – выкрикнул из своего угла Марк. Слово «цвет» отвлекло его от рисунка, который он увлеченно делал для некой прекрасной Джесси Хоуп.

Сильвия тут же затеяла художественную полемику с братом. Мура в гостиной не было, он о чем-то беседовал с мистером Юлом в его кабинете. Прю, поглощенная подсчетом петель, словно отгородилась от всего остального дорожным пледом. Уорик погрузился в глубокие размышления.

С гордостью уважающего себя и благородного человека он, однажды обманутый в своих ожиданиях, закрыл свое сердце от женщин, решив, что второе поражение на этом фронте придавит его окончательным жестом недоверия и к себе, и к другим, а последнее для великодушной этой натуры оказалось бы гораздо мучительнее собственной раны. Ему только еще предстояло узнать: тень любви указывает направление к свету. Сколько ни лишай себя воды и пищи, жить без этого не сможешь, только жажда и голод усилятся. Последнее время с ним именно это и происходило. И не подчинялось воле. Он пытался не верить в истинность надвигавшегося на него, заглушить, подавить. Атаковал разумом. Морил пренебрежением. Морозил презрением. Но когда ему уже казалось, что он убил его, желание, вновь возникнув, с треском уничтожило все так тщательно возведенные им фортификации, и независимый дух Адама ощутил руку повелителя сильнее себя самого, вынудившую смириться с фактом, что даже самые высокие устремления не наполнят до конца жизнь, если она лишена тепла сердечной привязанности.

Месяц назад он решительно оттолкнул бы от себя надежду, которая так сейчас была ему дорога. Но жизнь в доме Юлов незаметно покорила его. Одиночество стало казаться ему пустым и бессмысленным, скитания по миру утратили свою прелесть. А собственная жизнь представлялась холодной и скудной. Потому что, пусть она и была посвящена благородным целям, ей не хватало той жертвенности во имя кого-то и страстных забот, которые делают милосердие истинно милосердным, а душу окутывают теплом.

Сегодня вечером желание наслаждаться до бесконечности тем, что открылось ему в этом доме, где задержался он так надолго, овладело им с невероятной силой. Если бы не увидел он первым то, что пока еще, кроме него, никто не заметил. Но оно открылось ему. И друга своего он любил больше себя самого. Поэтому, следуя кодексу чести, которым руководствуется каждый истинный джентльмен, Уорик принял решение.

Домотав последний клубок, Сильвия оторвала наконец взгляд от работы и сильных рук своего помощника и посмотрела ему в лицо, и глаза ее невольно на этом лице задержались. Он не ответил ей, как обычно, своим пронзительным взором, а продолжал, молча и глубоко о чем-то задумавшись, смотреть в сторону. Она никогда еще так внимательно не приглядывалась к его лицу. И теперь, вместе с волей, сердечностью и добротой, вызывавшей такое к нему уважение, открылась в нем Сильвии вдруг необычайная кротость. Он продолжал молчать. Это ее немного тревожило, но она не отводила от него взгляда. От линии его губ – свидетельства неподдельной мужественности и прямоты. Широкий лоб, дуга которого выдавала недюжинный интеллект. Глаза с затаенным пылом энергии… Пытаясь понять секрет той власти, которую чувствовал каждый, кто приближался к нему, Сильвия настолько забылась, что под его взглядом, неожиданно на нее обращенным, оказалась совершенно безоружна.

Ни одни глаза не одаривали ее таким всеохватным жаром. Что за чары таились в них? Они, не волнуя и не смущая дерзостью, ибо не были ни волнующими, ни дерзкими, прямиком проникали в сердце Сильвии, устремлялись по крови и нервам, и все ее существо наполняли восторг и покорность силе, властной до абсолюта, но нежной. И она подставила невинное свое лицо под этот взгляд, позволяя ему прочесть на нем чувство, для которого у нее самой пока не находилось названия.

Миг откровенности. Очень краткий, однако достаточный, чтобы каждый из них успел увидеть сердце другого. И каждая из сторон открыла новую страницу в книге своей жизни. Сильвия первая отвела взгляд, однако лицо ее не зарделось. Ни тени досады или растерянности. Лишь задумчивое молчание. Продлилось оно до поры, пока хвостик последней нити не соскользнул с рукава Уорика.

– Это конец, – с сожалением проговорила Сильвия.

– Да, конец, – отозвался на это Уорик и с внезапной стремительностью отошел от нее к Марку.

Тот уже справился со своим рисунком, и они углубились в какой-то длительный разговор. Сильвия просидела с минуту, застыв и будто забыв, где находится. Затем лицо ее, озаренное сильным чувством, вспыхнуло до румянца, глаза сверкнули, дыхание участилось до трепета губ, и она в состоянии, близком к панике, тихонько выскользнула из гостиной.

Вот наконец и убежище собственной комнаты. Добежав до нее, она зарыла лицо в ладони, словно пряча его от самой себя, и шепотом, полным слез, которые совершенно противоречили чувству, переполнявшему ее сердце, проговорила:

– Теперь я знаю, почему счастлива.

Она пролежала, плача и улыбаясь свету, пока зов сестры снизу не отвлек ее от только что открытых любовных грез, из нитей которых она начала сплетать первую в своей жизни ткань подобного рода. Вскочив с кровати, она спустилась пожелать доброй ночи друзьям. Холл подсвечивался только луной, поэтому никто не заметил следов прошедшего ливня на лице Сильвии и легкого беспокойства в ее глазах. Вот только рука ее в ладони Мура чуть дрогнула при прощании, и он обрадовался, расценив это как благоприятное предзнаменование.

Мистер Юл, джентльмен старомодной закваски, сохранил в семье милый обычай рукопожатий, придающих такую сердечность приветствиям и прощаниям, Муру понравилось следовать этой манере, Уорику – нет, но сегодня и он на прощание самым предупредительным образом обменялся рукопожатием с Прю и Марком. Сильвия уже мысленно ощутила, как ее собственная рука сейчас утонет в его теплых ладонях, но этого не произошло. Он просто сказал ей «до свидания», и они с Муром ушли. Только песню его, любимую песню Сильвии, продолжал доносить на своих крыльях ветер до нее, Марка и Прю, оставшихся на улице наслаждаться лунной ночью. Голос Уорика проплыл по аллее и по извилистой дороге, все удаляясь, пока не оставил после себя лишь эхо, как последнюю связь семьи Юлов с певцом.

Следующим вечером Сильвия предпочла ждать прихода гостей на лужайке, потому что с любовью в ней родилась и застенчивость, для которой нет, как известно, защиты надежнее, чем темнота.

Калитка хлопнула, но вошел в нее только Мур.

– Утешь меня, Сильвия, – едва увидав ее, произнес он. – Адам уехал. Так же внезапно, как появился. Утром я обнаружил у двери его записку. Удрал, не дождавшись даже, пока я проснусь.

Сильвия пробормотала в ответ какое-то крайне формальное сожаление, пытаясь скрыть за ним острую боль, пронзившую ее сердце. Но ей стало чуточку легче, когда она вспомнила о вопросе, который задал ей Уорик на этом же самом месте вчера. Утешение было ей необходимо, и оно явилось в форме спасительной мысли.

«Раз он дал серьезное обещание, значит, теперь отправился освободить себя от него. И когда вернется, скажет мне то, что вчера позволил лишь выразить своему лицу. Он просто неслыханно честен, а значит, я должна верить ему и ждать», – с надеждой подумала она.

И ждала. Но неделя проходила за неделей, а Уорик не возвращался.