Сильвия сидела на солнце и шила с видом веселым и одновременно несколько меланхоличным. Сегодня, в самый разгар лета, ей исполнилось восемнадцать. Детство кончилось, и она то мысленно обращалась назад, к нему, с некоторым сожалением, что оно уже не вернется, то пыталась вглядеться во взрослую жизнь, которая ей теперь предстояла, заманчивую и одновременно тревожную. Из этого состояния ее вывели громкие голоса. Она подняла голову. К ней приближались брат и два его друга – сосед Джеффри Мур и приехавший к нему погостить Адам Уорик. Она чуть было не поддалась порыву отбросить шитье и кинуться им навстречу, но спохватилась, что в новом своем периоде жизни должна держаться с благовоспитанной сдержанностью и достоинством, а потому осталась на месте, совершенно при этом не сознавая, сколь живописна ее изящная фигурка в белом среди виноградных лоз и какую законченность придает безмятежному летнему пейзажу.

Они подошли к ней, веселые, разгоряченные переправой на веслах через залив. Сильвия поприветствовала их весьма скупо, чуть теплее – соседа, чуть холоднее – Уорика, который ей был незнаком, так что радость от их появления выразилась в основном на ее лице, вскоре опять склонившемся к шитью.

Молодые люди расселись на бамбуковых стульях, расставленных на широкой террасе.

– Не беспокойся, – сказал сестре Марк. – Мы забежали к тебе на минутку. Сейчас уйдем в студию. Ты не знаешь, где мой рюкзак? После уборки Прю обнаружить его, боюсь, можно лишь с помощью волшебной лозы.

– Я знаю, где он. Ты что же, так скоро опять куда-то собрался, Марк?

– Всего на два дня. Вверх по реке с друзьями. И нет, Сильвия, это невозможно.

– Разве я тебя о чем-то спросила?

– Словами – нет, но всем своим видом как будто прокричала: «А мне с вами можно?» И я отвечаю: ни одной девушке, кроме тебя, не вздумалось бы о таком просить. Ты ведь даже простенькие пикники ненавидишь. А это путешествие будет гораздо более долгим и трудным. Сама пойми, насколько абсурдно тебе в нем участвовать.

– Напротив, Марк. Раз это не просто скучный пикник, он стал бы для меня маленьким романтическим приключением. Самым лучшим подарком на мой день рождения, который я могла бы получить. Мы же раньше, пока не выросли, так здорово проводили время вместе. Почему теперь у нас все отдельно? Но если, по-твоему, мне нельзя с тобой, жаль, что я своим видом тебе показала, как бы мне этого хотелось.

Сильвия очень старалась не выдать голосом разочарованность, но замысел Марка был так заманчив, что сердце ее сжималось от невозможности в нем участвовать, и последние слова она произнесла с невольным упреком, устремив жаждущий взгляд через сверкающую под солнцем воду залива к холмам, которые зеленели за ним.

Повисло молчание. Безмолвная мольба Сильвии проняла брата. Он любил ее и гордился тем, что за годы его обучения живописи за границей она изучала природу дома. Очаровательный, но своенравный ребенок, превратившийся ныне в прелестную девушку. Марк вспомнил, как она всегда была ему предана, устыдился своего невнимания к ней в последнее время, и ему захотелось его искупить. Подняв брови, он вопросительно глянул сперва на Мура, затем на Уорика. Мур с улыбкой согласно кивнул в ответ. Уорик кивнул тоже, но с тихим вздохом.

– Можешь, Сильвия, поехать, если хочешь, – к полной для нее неожиданности объявил брат результаты этого своеобразного голосования.

– Что? – воскликнула та, вскочив на ноги с типичной для себя стремительностью.

Корзина с шитьем покатилась по ступенькам, увенчав голову дремлющей внизу кошки оборками от чепца Прю.

– Ты серьезно, Марк? Разве это не испортит вам удовольствие, мистер Уорик? Ответьте мне честно. Если и впрямь берете меня, это для меня радостнее, чем хватит слов выразить.

Ее порывистость вызвала у джентльменов улыбки, но, когда она повернулась к ним и они увидели ее сияющее лицо, каждый почувствовал: если ее компания и грозит некоторой потерей свободы, то компенсация за это получена с лихвой.

Сильвия в ответ на их дружное «да» была готова пуститься в пляс вокруг этой троицы и громко благословлять ее, но сдержалась и ограничила свою признательность лишь лучезарной улыбкой.

Тут Марку показалось, что он слишком быстро дал сестре согласие и следует возвести перед ней в качестве испытания на прочность несколько препятствий.

– Подожди-ка взмывать в воздух, как новенький воздушный шар, сестренка. Выслушай сперва условия, на которых поедешь. Не удастся тебе сотворить три чуда, считай, что с этим покончено. Во-первых, ты должна заручиться согласием высших сфер. Отца, предвижу, испугают опасности, которые могут тебе грозить при твоем характере. А Прю наверняка впадет в возмущение из-за того, что подобные путешествия для юных леди не приняты.

– Считай, это чудо осуществлено. Переходим к следующему, – объявила Сильвия, которой с самого рождения покорялись все в доме, и у нее не было никаких сомнений, что отца с сестрой она уломает.

– Во-вторых, – продолжил Марк, – тебе надо себя оформить как можно компактнее. Красиво одетые молодые женщины орнаментальны на суше, но не очень подходят для перевозки по воде. Батистовые платья и французские туфельки – вещи весьма приятные, но должны быть принесены в жертву суровой необходимости.

Выбери что-нибудь удобное, скудное, короткое и потрепанное, то, что вызовет у любого, взглянувшего на тебя, слезы сочувствия твоему убогому виду и торжественно докажет, что хорошо одетая женщина для подобных экскурсий не годится.

– Подожди пять минут, и я торжественно докажу тебе обратное, – ответила Сильвия, скрываясь в доме.

Пять минут ее оказались достаточно эластичными, растянувшись до пятнадцати, потому что для достижения цели ей пришлось перетряхнуть весь свой гардероб. Вещи она подбирала в соответствии с художественным вкусом Марка и его запросами, а дальше уже руководствовалась собственным мастерством одеваться к случаю, которое славно ей послужило.

Зеленая юбка, так сказать, пешеходной длины, не закрывавшая высоких и бескомпромиссно прочных ботинок. Серое платье поверх, подол которого Сильвия подоткнула, чтобы снизу оказалась видна широкая зеленая полоса. Поверх платья – жакет, тоже серый. Через плечо – красиво сшитая сумка на широкой ленте. Шляпа на голове украшена, как у паломников, ракушкой. И завершающий штрих – альпеншток брата, взяв который она тихонько спустилась вниз и замерла в дверях изящнейшим серо-зеленым, как остров, по которому собиралась бродить, изваянием.

– Ну, Марк, – обратила она к нему лицо, раскрасневшееся, усталое, однако победоносно сияющее. – Достаточно ли я теперь живописна и подхожу ли, чтобы отправиться с вами?

Тот окинул ее одобрительным взглядом, словно забыв при этом о категоричном своем утверждении, что ни одной женщине не под силу одеться элегантно и в то же время удобно для трудного перехода на лодке, до той поры, пока Мур, рассмеявшийся тоном басовой виолы, ему об этом не напомнил.

– Признай же, Марк, – произнес он сквозь смех, в свою очередь одобрительно глядя на девушку, – с ней незатейливое наше путешествие превратится в паломничество, украшенное обществом великолепной дамы, которая побудит нас при любых обстоятельствах не забывать, что мы джентльмены и рыцари.

– Но учти, Сильвия, – сказал Марк, – если ты сгоришь, утонешь или тебя унесет ветром, я отказываюсь нести ответственность за нанесенный ущерб и на все претензии возражу с полным правом: «А я ведь предупреждал!»

– Полагаю, по возвращении удовольствие возразить достанется мне, когда я окажусь целой и невредимой после похода, – ответила Сильвия. – Давай, Марк, ставь третье свое условие.

– В-третьих, тебе запрещается забивать лодку всякими там лишними плащами, подушками, серебряными столовыми приборами и кучей салфеток. Жить будешь по-спартански, так же, как мы. Спать в гамаке, амбаре, а то и просто на земле, не вопя при виде летучих мышей и не жалуясь из-за отсутствия москитной сетки. Будешь есть любую еду в тот час и в таких местах, когда и где это окажется удобно. И не обращать внимания на любую погоду, сколь бы ни портила она тебе цвет лица, прическу или настроение. Если все это тебя устраивает, приходи завтра сюда к шести утра, совершенно готовой отправиться в путь.

И, обрисовав ей полную грядущих радостей перспективу, Марк вместе с друзьями отправился в свою студию.

К половине шестого утра совершившая три своих чуда Сильвия уже была совершенно готова и сидела на террасе. У ног ее лежал свернутый колбаской и перехваченный бечевкой гамак, за плечами висела котомка, шляпа с завязанными лентами плотно сидела на голове, а посох в руке завершал образ отважной паломницы.

– Жду команды на выход, – сказала она, когда появился брат, опоздав по обыкновению и зевая.

Часы пробили шесть, и к дому подкатил экипаж, а на аллее появились одетые в морском стиле Мур с Уориком. Пространство наполнили радостный гул голосов и топот спешащих ног, а взрывы смеха свидетельствовали, что все охвачены отпускным настроением и приветствуют утро, которое словно создано для их удовольствия.

Мистер Юл взирал на путешественников с тою же благосклонностью, как на летнее небо над головой. Прю носилась взад-вперед, исторгая потоки советов, предупреждений и предсказаний. Прислуга обоих полов частью сгрудилась на лужайке, частью выглядывала из верхних окон. Даже старая кошка Геката принялась носиться на траве, гоняясь за воображаемыми крысами и мышами с таким азартом, что у нее горели глаза.

Наконец раздалось:

– Все в сборе!

И когда экипаж тронулся в путь, его пассажиры, отмечая удачное начало паломничества, с довольным видом переглянулись.

Милей или чуть больше вверх по реке их ожидала свежеокрашенная лодка. Загрузились они в нее быстро, багаж немедленно разложили по ящичкам и под сиденьями, Сильвии было отведено место на носу, Марк на правах капитана завладел рулем, команда в составе Мура и Уорика ожидала распоряжений, а кучер Хью стоял в полной готовности столкнуть лодку с берега. И вот приказ отдан. Лодка, повинуясь сильным рукам, прошуршала по гальке, весла взметнулись вверх, потом опустились, последовали прощальные возгласы, и славное судно «Келпи» скользнуло в воду.

Сильвия, довольная до потери речи, то внимала музыке слаженной работы весел, приглядываясь к зеленым берегам по обе стороны реки и опуская руки в водовороты, когда они попадались на пути, то сама начинала тихонько петь ветерку. Она безмятежно улыбалась. Река, очень сейчас спокойная, отражала ее задумчивое лицо. Джентльмены о чем-то беседовали, но разговор их проходил мимо ушей Сильвии, целиком поглощенной великой книгой с потрясающими иллюстрациями, всегда открытой для рук, молодых или старых, жаждущих полистать ее. Сколько же открывалось Сильвии на ее страницах! И она переходила от главы к главе, повествующих о ранних рыбаках с удочками под мостами, о горожанах, не слишком умело возделывавших сады, чтобы дать себе в них ежедневно после работы хоть час здорового отдыха. О коттеджах молодоженов, бродящих по росе. О больших домах с затворенными поутру ставнями. О влюбленных, плывущих, отпустив руль, по течению. О студентах, затеявших гонки на лодках и распевающих песни, в которых высмеивали своих профессоров. Об отцах, управляющих лодками, полными хорошеньких деток. Эти были готовы щедро желать доброго утра каждому встречному. А вот лодка с веселыми девушками. Они пытаются пристать к берегу, и действия их не слишком умелы. Учиться им еще и учиться мастерству навигации. Время от времени проплывал мимо с отрешенным видом какой-нибудь поэт или философ, кажется собирающийся выловить образ, а то и ошеломляющий факт оттуда, где простые смертные вылавливают щук или окуней.

Сцены и звуки постоянно менялись. Казалось, ей предстают панорама за панорамой, написанные талантливейшим художником-акварелистом, который сумел вдохнуть в свои творения жизнь. Все, им изображенное, играло маленькую или большую, но важную роль. Никогда еще не представали Сильвии такими прекрасными человеческие лица. Ведь свет погожего раннего утра волшебно преображает к лучшему даже самых неприглядных. Никогда еще человеческие голоса не звучали для нее столь мелодично. Повседневные заботы еще не успели испортить их тембр, очищенный сном и свежим, насыщенным солнечными лучами воздухом. Никогда еще не ощущала она такой причастности ко всему человеческому роду, до того он сейчас был ей близок и дорог. Ибо все эти картины, звуки, запахи, коснувшись ее сердца, сливались в подлинный Эликсир Жизни, который даже самому равнодушному разогреет стылую кровь до упоительного ощущения нахлынувшего вдруг счастья. Сильвию никогда еще не окутывало такое счастье. Казалось, сам воздух, здоровый и свежий, вселял в ее душу мир и гармонию.

Так вот и сидела она молча, словно прелестная фигурка наподобие тех, которыми в старину украшали носы кораблей, а лодка тем временем поднималась вверх по реке. Дальше и дальше. Спутники, боясь потревожить девушку, лишь любовались ее мечтательной неподвижностью и мысленно благословляли тот час, когда разрешили ей отправиться с ними. Даже безмолвная и словно забывшая об их присутствии, она излучала обаяние юной невинной женственности. И счастье, которым было охвачено ее сердце, передавалось им.

В полдень они встали на якорь под раскидистым дубом. Можно было подумать, что он специально вырос у берега, даря путешественникам вроде них возможность отдохнуть под пышным своим зеленым шатром. Здесь наша компания и устроила себе обед среди белого клевера. Две белки пристально наблюдали за ними с любопытством людей, узревших трапезу королевских особ. Коровы вежливо ретировались в сторону, предоставив путникам тенистое место, а сами перешли на луг, где природой им был предоставлен обильный зеленый обед. Сильвия и трое джентльменов передохнули пару часов, то болтая, то наслаждаясь дремой на мягкой траве, а потом их взбодрил налетевший порыв свежего ветра, был поднят якорь, и они устремились дальше.

Теперь Сильвии открывался другой пейзаж. Последние признаки города исчезли. Лодка скользила вдоль сельских ландшафтов. Идиллические картины. Поля, на которых крестьяне в белых рубахах косили сено, оглашая округу мелодичным звоном своих остро заточенных кос. Скошенное грузилось стогами на огромные возы, с грохотом удалявшиеся по дорожкам. Загорелые дети, радостно вопя, ехали поверх этих стогов. Загорелые румяные девушки шелушили при помощи веялок ароматные зерна или торопились утолить водой жажду своих возлюбленных, стоявших в их ожидании опершись на грабли.

Старые фермерские дома с подернутыми мхом крышами и журавлями колодцев на дворе, намекающими на блаженный поток студеной воды, поднесенной в запотевшем кувшине разгоряченному труженику. Сады и поля, шелестящие по обоим берегам реки. Старушечьи чепцы, маячащие за узкими оконцами. Дородные матроны в дверных проемах, держащие на руках малышей и следящие за тем, как дети постарше играют на улице. Деревни, которые лепились на склонах холмов, походили на спящие стада белых овец. Время от времени взгляд выхватывал школы. Смахивали они на большие скворечники, населенные человеческими птенцами, чьи взоры были задумчивы, а голоса звонки. Несколько раз на пути четверых путешественников встречались юные водяные – они поднимали на реке брызги, ныряли в нее с залитой солнцем скалы, как отряд черепах.

Дальше путь лодки пролег под сводом из переплетенных ветвей, по-летнему густая листва которых тихим шелестом словно бы призывала остаться, а потом потянулись пространства открытые, без единой тени, где солнечный свет переплавлял лазурь неба в золото и слепил своей неуемностью глаза. Буйные заросли на островах, парящие в солнечном мареве, казались зелеными птичьими клетками, такое количество пернатых обитало среди них. По мысам тянулись длинные просеки света и тени, уводящие взгляд в прекрасные уголки, и Сильвии представлялось, будто бы все оттуда, из заповедных мест, стремится к берегу ее поприветствовать. Флотилии лилий по обе стороны от реки распустили свои паруса. Кардинальские лобелии размахивали среди зелени своими флагами. Стрелолисты воздели над листьями копья. Румяные дикие розы улыбались ей. Луговые лилии звонили в свои огненно-красные колокола. И клематис с плющом развесили свои гирлянды как специально ради того, чтобы создать у Сильвии впечатление, будто плывет она не по реке, а по морю цветов, каждый из которых спешит ее поприветствовать.

Беседа мужчин тем временем продолжала течь равномерно, как воды реки. Теперь Сильвия слышала, о чем они говорят. Окружающие пейзажи вызывали у них воспоминания о пейзажах других краев и широт, которые им довелось видеть прежде. Каждый из этой троицы много где побывал, идиллическая атмосфера располагала к воспоминаниям самым лучшим и светлым, молодость и талант придавали их рассказам яркую образность, и жизнь чужих стран представала Сильвии достаточно ясно, разве что, благодаря безмятежному расположению духа рассказчиков, видела она ее словно сквозь розовые очки. Впрочем, ведь даже Истина позволяет своей сестре Романтике придать реальности чуть больше теплоты, чем есть на самом деле.

Ветер верно служил путешественникам весь день, но к закату стих. Пришлось им, спустив парус, взяться за весла. Сильвия потребовала своего участия в гребле и принялась не слишком успешно бороться с тяжелым веслом, предоставив сидевшему позади нее Уорику выполнять двойную работу, пока наконец ладони у нее не стерлись до пузырей, а лицо не заалело ярче любого из красных тонов на палитре брата. Только тут она объявила, что с нее достаточно, и снова уселась на носу лодки наблюдать, как вечерний багрянец преображает небо и землю, придавая реке и ее берегам куда более королевское величие, чем любой из закатов придавал Темзе, пышностью которой погожими летними вечерами так восхищалась королева Елизавета.

С наступлением сумерек они продолжали грести, торопясь к намеченному для сегодняшнего ночлега месту. Тьма сгущалась. Округу окутывала тишина, и по мере того, как один за другим исчезали дневные звуки, делалось ясно: близок тот час, когда сама природа возносит молитву. «Келпи» плавно шла вперед и вперед вдоль сумеречных берегов, на воду ложились густые тени от нависающих скал и склонившихся болиголовов, и Сильвии начало вдруг казаться, что это последнее путешествие в ее жизни и что ее несет через мифический бездонный поток, где хозяйничает бледный лодочник, навсегда увозящий к другому берегу тех, чью потерю оплакивают.

Затянувшееся безмолвие было нарушено Муром.

– Адам, спой нам, – попросил он.

Влияние этого часа Марка повергло в покой, Сильвию растрогало, в Муре пробудило жажду музыки, а Уорика смягчило до такой степени, что голос его нежным эхом разнес по реке немецкую песенку. Словно запел мечтательный виноградарь на берегу Рейна. Сильвия редко плакала, но тут внезапно дала волю слезам, как выплескивая из сердца переполнявшую ее радость всего этого дня. Слезам не горьким, а освежающим, подобно летнему дождю.

Почему они полились у нее сейчас, объяснить бы она не смогла. Ни песня, ни исполнитель не вызывали сильных эмоций. В другой обстановке она, услышав такое, не испытала бы столь щемящего чувства и уж наверняка бы удержалась от слез. Тут Марк и Мур подхватили песню, хором с Уориком завершив ее, затянули другую, но Сильвия пела лишь сердцем с глазами, полными слез, и ветер не успевал высушивать ее щеки, как они увлажнялись снова.

Лавируя и приглядываясь, Марк после долгих поисков нашел желанную гавань, и они под грохот весел, якорной цепи и торопливый плеск собственной обуви по воде сошли на берег, где Сильвия чуть постояла с гамаком в руке, размышляя, окажется ли для нее опыт, который сейчас предстоит получить, столь же приятным, как дневной. Марк и Мур, разгрузив лодку, начали искать удобное место для ночлега. Бывалый походник Уорик принялся разводить костер, а Сильвия занялась лесным домоводством. Костер вскоре запламенел, озаряя сцену, и всем виден стал котелок, небрежно подвешенный над пламенем на палке между двумя рогатинами по цыганскому методу. Столом для ужина Сильвии послужил гладкий плоский камень, листья она превратила в тарелки, изящно разложив на них еду, и все четверо принялись ужинать, суша у огня промокшие ноги. Забыть на время условности этикета было приятно. Прочь всякие там «где мое, где твое» в том, что касалось тарелок, ножей и чашек. Путешественники упивались свободой и состоянием до того уютной усталости, что хотелось подольше им насладиться, откладывая момент, когда, устроив себе постели, они заснут, – как дети откладывают напоследок самые лакомые кусочки.

– О чем ты думаешь? – спросил Марк сестру, садясь рядом с ней на плед.

Она расстелила его для себя чуть поодаль от остальной компании, на которую время от времени поглядывала сонно-мечтательным взором.

– Наблюдаю за твоими друзьями. Видишь, какой прекрасный объект для изучения, когда на их лица ложатся блики огня, а позади темный фон из сосен.

Они и впрямь представляли собой объект. Оба славные люди, хоть и такие несхожие друг с другом. Один героического типа, другой – поэтического. Уорик, на голову выше своего друга, тоже достаточно рослого, широк в плечах, сложен атлетически, лицо его забронзовело от ветров и непогоды, массивную голову увенчивали рыжевато-каштановые кудри, серые глаза, казалось, пронизывали насквозь все, на что он обращал взгляд, нос крупный, борода походила на ту, что носил дородный святой на картине Макса. Сила, смелость и ум отражались во всем его облике. Сильвия никогда раньше не встречала мужчину столь героической наружности. Он сидел, прислонясь к камням, но в позе его ощущалась тревожность. В силу своей натуры Уорик не мог быть полностью спокоен даже при самых умиротворяющих обстоятельствах.

У Мура, изящного и стройного, в каждом жесте сквозила неосознанная грациозность прирожденного джентльмена. Привлекательное, с широким лбом и ясными глазами лицо часто озарялось сердечной улыбкой. Уравновешенный волевой человек, живущий полной жизнью и разгадавший секрет подлинного успеха. У обладателей такого глубинного спокойствия и оптимизма почти ничто не вызывает сбившегося дыхания и упадка духа. Мир, даже и становясь подобным ненастной ночи, полной тревожащих звуков, не терял для него привлекательности, и все в нем происходящее представлялось ему исполненным глубокого смысла.

– Расскажи мне о нем, Марк, – попросила Сильвия брата, указывая глазами на Уорика. – Ты, с тех пор как приехал, то и дело упоминаешь его, но мне почему-то казалось, что это какой-то неряха-художник, вот я им и не интересовалась.

– Я встретил его в Мюнхене, – откликнулся брат, растянувшись подле нее на пледе, – когда первый раз попал за границу. И потом мы стали часто наталкиваться друг на друга во время его и моих путешествий. Он никогда не пишет мне писем. Появляется как-то внезапно и, поглощенный своими делами, снова вдруг исчезает, однако забыть о нем невозможно. Для меня каждая встреча с ним как глоток энергии. Отвага его заражает, и жизнь начинаешь полнее чувствовать.

– Он хороший человек? – спросила Сильвия, по-женски интересуясь в первую очередь моральными качествами.

– Неистово добродетелен. С неуемной энергией стремится воплотить в жизнь свои убеждения. Всегда готов к бою с любыми несправедливостями, кто, где и когда бы их ни совершил. Судит сурово неправедные поступки людей как высокого, так и низкого происхождения. При этом характер его благороден, мысли смелы и глубоки, а жизнь ведет он неукоснительно честную.

– Он богат?

– По своему разумению, да. Потому что во всем ограничивает свои потребности.

– А он женат?

– Нет. У него ни семьи, ни родных. И друзей очень мало. Он же людям говорит напрямик любое, что о них думает. Редко кто может выдержать такое испытание искренностью.

– А чем он занимается в мире?

– Изучает его, как мы – книги. Погружается в его суть, анализирует и, добыв долговечные материалы, строит из них мир собственный. Если это не гений, то, значит, кто-то еще ценнее.

– То есть он приносит много добра и сам процветает, да?

– Добро приносит огромное, но, боюсь, процветание – это не про него. Бунт его слишком яростен, чтобы угодить старой гвардии. А реформаторство слишком индивидуально, чтобы он смог примкнуть к новаторам. Он просто родился раньше, чем следовало, и теперь вынужден или дожидаться своего времени, или в одиночку играть свою роль, прежде чем сцена и публика будут готовы.

– Он образован?

– Очень. Да к тому же в самых неожиданных областях. Колледж давал ему слишком мало знаний, и он после первого курса расстался с ним, выбрав своим университетом Мир, а наставником – Жизнь, у которой собирается продолжать учиться, пока во время очередного семестра не настанет конец его земного существования.

– Уверена, что он мне очень понравится.

– Надеюсь, ради меня. Он велик, но не отшлифован. Идеальное тонизирующее средство для тех, кто решится его попробовать.

Сильвия глубоко задумалась над услышанным. Уорик сперва ее просто заинтересовал, когда же она дорисовала его образ своим богатым воображением, ее восторженная натура нашла в этом самостоятельном сильном мужчине что-то очень для себя привлекательное.

Марк чуть помолчал, наблюдая за ней, затем лениво поинтересовался:

– А как тебе нравится второй мой друг?

– Он уехал, когда я была еще совсем ребенком. Теперь мне надо узнавать его снова. Но если он до конца следующего месяца по-прежнему будет мне нравиться так же, как и сейчас, постараюсь сделать этого твоего друга своим другом. Мне такой очень нужен.

Марк рассмеялся над непосредственностью сестры, но смысл, который она вложила в свой ответ, вполне понял и самым решительным образом произнес:

– Забудь о советах Платона по крайней мере до той поры, пока тебе не исполнится сорок. Мур, конечно, старше тебя на двенадцать лет, но он все равно молодой мужчина, а ты теперь превратилась в очаровательную юную женщину.

Сильвия глянула на него возмущенно и свысока.

– Зря опасаешься. У женщин с мужчинами вполне себе способна завязаться просто дружба. И если я не нахожу никого из своего пола, кто стал бы мне опорой и другом, то почему не могу поискать того же в мужчине?

– Можешь, дорогая. И я от всего сердца тебя поддержу. Но будь при этом готова принять и последствия, какими бы они ни оказались, – сказал Марк, не без удовольствия вглядываясь в перспективу, которую перед ним простерло воображение.

– Хорошо, – с вызовом вздернула голову Сильвия, даже не представляя себе, что судьба поймает ее на слове.

Вскоре все наконец решили, что пора спать.

– А где вы меня повесите? – спросила Сильвия, взяв свой гамак и с таким интересом оглядываясь, словно ей предстояло висеть перпендикулярно.

– Сегодня ночью тебя не повесят на дереве, а уложат, как привидение, которому будет строго запрещено бродить до утра. Неподалеку есть заброшенный амбар. Он нам на всю ночь обеспечит надежную крышу над головой, – ответил Марк, взяв на себя роль квартирмейстера, пока два его друга тушили костер и припрятывали съестные припасы.

Ранняя луна помогла Сильвии добраться до места. Марк показал ей ту часть амбара, которую отвели ей как полноправному члену водной команды, приставшей к берегу для законного отдыха. Сильвия, отринув волнение и страхи перед немного пугающим местом, отделенным от брата и его друзей перегородкой, устроилась там поудобнее и пожелала брату спокойной ночи.

Усталую куда больше, чем она понимала сама, сон сморил ее моментально, и ни новизна ситуации, ни полная шорохов и прочих таинственных звуков летняя ночь не мешали ей вплоть до внезапного пробуждения. Странный трепет, какой охватывает при опасности или при виде чего-то ужасного, заставил Сильвию сесть. Сколько она проспала? Что происходит? В крови покалывало. Нервы были напряжены. Огонь? В амбаре пожар? Нет, вокруг темно, тихо. Но почему же она сама будто охвачена пламенем? В висках пульсировало. Щеки горели. И тут до нее дошло: просто это гнездо слишком теплое. И запах свежего сена, которым набит амбар, удушал.

Вскарабкавшись на душистый склон из сена, она расстелила поверх него плед и легла у самой стены, где сквозь широкие щели струилось с улицы освежающее дыхание ветра. Сон уже медленно возвращался к ней, когда его вновь спугнул звук чьих-то шагов.

Сердце у Сильвии заколотилось. Шаги слышались все отчетливее, приближаясь к ее новому ложу, и наконец замерли совсем рядом. Девушка, затаив дыхание, вслушивалась с тревогой во тьму. Незнакомец, похоже, на что-то тяжело рухнул, несколько раз протяжно вздохнул и угомонился, вроде бы засыпая.

«Наверное, это Марк», – подумалось было Сильвии. Она шепотом позвала брата по имени, но ответа не получила, а затем услышала его сонное бормотание с другой стороны амбара. Но в таком случае кто же к ней-то явился? Никаких животных, по словам Марка, здесь поблизости не было. Сильвию вновь начала охватывать паника. Никто из спутников явно не покидал своего спального места, слух не мог ее обмануть. Брат, как всегда, бормотал во сне. Один из его друзей, несомненно Уорик, беспокойно и бурно ворочался, а другой один раз тихонько рассмеялся тем самым смехом, который был так характерен для Мура. Значит, рядом определенно кто-то чужой. Пред мысленным взором Сильвии замелькали образы грязных бродяг, сентиментальных работников ферм, удрученных своей тяжелой судьбой и заразных эмигрантов в унылых потрепанных одеяниях. На миг ее охватило сильное желание закричать, но она сдержалась, потому что, при всей чувствительности, обладала достаточным здравомыслием и присутствием духа, которых ее не лишил даже сильный страх. Позволить себе малодушие? Обречь себя на насмешки и бесконечные шутки спутников, не выдержав первого же испытания? Ее таинственный сосед вполне может оказаться безобидным странником или попросту кошмаром, который навеяла разгулявшаяся фантазия.

– Нельзя звать на помощь, – решительно проговорила она себе. – Пусть лучше волосы мои поседеют и к утру я сойду с ума. Пролежу неподвижно бессонную ночь до рассвета. Только бы Оно на меня не напало. А там уж с зарей разберусь, нужно ли что-то быстро предпринимать, и, если действительно надо, им окажется не до шуток.

Твердо следуя своему решению, она замерла. Снаружи слышался стрекот сверчков, а внутри пугающе давал знать о своем присутствии неизвестный. Он шумно ворочался, протяжно и тяжко вздыхал, наподобие человека, удрученного до такой степени, что сон к нему никак не приходит. Возможно, куда мудрее было бы закричать, положив разом конец всем мукам, но Сильвия продолжала терзаться плодами своего богатого воображения, которые приводили ее в куда больший ужас, чем если бы вдруг перед ней возникла толпа настоящих вампиров. И, понимая, что это глупость, Сильвия, тем не менее не могла освободиться от наплывавших на нее страхов. А ночь все длилась и длилась. Сильвия начала мысленно подсчитывать, за сколько шагов сможет достичь спасительной низкой перегородки, которая отделяет ее от телохранителей, и преодолеть ее. Как жалела она теперь, что не осталась в прежнем своем гнезде, совсем близко к двери. С какой жаждой вглядывалась во тьму, ожидая рассвет.

Дальний крик бдительного петуха, возвестившего близость зари, дал понять страдалице, что избавление не за горами. Надежда на миг оттеснила муки, и на их смену тут же пришел спасительный сон, а когда Сильвия снова открыла глаза, на востоке уже загорались первые красные полосы и в амбар сквозь широкую дверь, приоткрытую для вентиляции, проникал тусклый свет. Полежав и собравшись с мыслями, она приподнялась на вытянутой руке и решительно оглянулась. Взгляд ее стал немедленно изумленным, и веселый смех, последовавший за изумлением, вышел из-за пережитого ночью несколько истеричным. Теленок олдернийской породы, подняв похожую на оленью голову, одарил девушку столь доверчивым взглядом, что немедленно был прощен ею за невольные прегрешения.

«Большая удача, что я не позвала на помощь Марка, – тут же подумала она, благодаря себя за выдержку и испытывая огромное как моральное, так и физическое облегчение. – Иначе бы они все трое без конца мне напоминали об этом ночлеге». Но, поборов в одиночку страхи, она и успехом своим предпочла наслаждаться одна. Этот ночной гость был ее находкой. Только ее. Собравшись с духом, она подползла к нему поближе, погладила нежно свой полуночный ужас, а он, с уютным бормотанием вытянув к ней шею, принялся жевать ее шаль. Дружбе их еще не успело, однако, исполниться и пяти минут, как веки девушки сомкнулись, голова начала клониться все ниже, рука замерла на пятнистой шее теленка. А потом Сильвия с долгим вдохом откинулась снова на сено, и маленький теленок присматривал за ней, спящей, куда спокойнее, чем она за ним ночью.