В маленьком итальянском городе неподалеку от Рима путешественник слушал рассказ о битве, произошедшей поблизости. Городу битва эта нанесла сильный урон, но жители все равно ею гордились, а еще больше – тем, что город их стал штаб-квартирой героя Италии. Поводом для рассказа послужило произнесенное путешественником имя. Оно принадлежало его соотечественнику, которого он здесь разыскивал, и в маленькой гостинице, где он упомянул его, вызвало бурный восторг местной компании, а следом за ним и воспоминание об одном эпизоде битвы, до сих пор здесь всех будоражащем. История излагалась одним из итальянцев, со всей эффектностью итальянского языка и сопровождалась крайне эмоциональной жестикуляцией, да и сама компания была невероятно живописной.

Итак, на дальней равнине бушевал бой. Отряд мародеров-хорватов ворвался в город. Его защитники сражались за каждую пядь земли, однако противник, превосходящий их численностью, мало-помалу одерживал верх, пробиваясь к монастырю, ради ограбления которого и предпринял атаку. А монастырь этот служил и госпиталем для раненых, и убежищем для женщин, детей и стариков. Ради них и святых реликвий итальянцы с такой решимостью и сражались, готовые любой ценой удержать город. Они послали за подкреплением. Оно должно было подойти, но когда? Каждая минута приближала гибель героического гарнизона и с ней – несчастных за стенами монастыря. Не подоспей вовремя помощь, город постигла бы жесточайшая резня. Прекрасно понимая это, краснорубашечные гарибальдисты отстаивали его с неистовством, подтверждавшим, что прозвище Алые Демоны дано им не зря.

Помощь и впрямь пришла, но с совершенно неожиданной стороны. Внезапно ожила пушка, молчавшая с того самого момента, когда два дня назад был отогнан противник. Гарибальдийцам это показалось ответом самих небес на их мольбы. Сражавшиеся внизу глянули вверх, находившиеся наверху – вниз, и взорам всех предстал единственный человек. Крепкий, с непокрытой головой, суровым лицом и жилистыми руками, он, мелькая среди вспышек огня и клубов порохового дыма, играючи управлялся с пушкой. Энергия незнакомца представлялась бойцам сверхъестественной. Многим поверилось, что он послан им святым покровителем города.

Вера влила в итальянцев новые силы, а хорватов повергла в панику, и город был спасен. Несколько пушечных выстрелов решили исход сражения. Нападающим оставалось только пуститься в бегство, а подоспевшим свежим силам гарибальдийцев – лишь примкнуть к общему ликованию горожан и оказать почести храброму канониру. Он оказался не святым, а иностранцем.

– Пришел посмотреть на бой. Рад, что помощь моя пригодилась, – было его объяснение.

Его благодарили, благословляли, ему кричали бесчисленные «ура», целовали руки, пока не выяснилось, что у него пуля в груди и он нуждается в немедленной помощи. Тут женщины облепили его, как пчелы, перенесли на руках к госпиталю, и уже там раненые, поднимаясь с коек, разразились приветствиями герою. Только с огромным трудом толпу удалось унять, и его наконец поручили заботам врача, священника и прочих, кто ему требовался. Но апофеоз был еще впереди, когда с наступлением темноты у постели незнакомца появился сам Гарибальди. Здесь лицо рассказчика засияло от гордости, окружавшие его женщины начали всхлипывать, мужчины сняли головные уборы, и черные глаза их тоже подернулись слезами.

– Этот герой бился за нас, как буря, как ангел возмездия, – продолжил рассказчик. – В госпитале его койка оказалась рядом с койкой моего кузена Беппо, которому ничто уже не могло помочь, и теперь он уже пребывает в святом раю. Так вот, значит, Сперанца смывала с нашего героя дым и порох, рана его оказалась легкой, но все равно желаю тому, кто ее нанес, умереть без исповеди. А то, что произошло дальше, я и сейчас вижу как наяву. Огромный человек лежит на койке и улыбается, не говоря ни слова. А затем появляется Вождь. Тихо все, пока не дорасскажу! – пресек рассказчик уже готовые вырваться у остальных крики восторга. – Ему успели все рассказать. Он подходит к раненому. Смотрит внимательно на него. С пылающим взором берет его за руку и говорит: «Спасибо вам!» И накрывает раненую грудь его своим плащом. Своим прославленным серым плащом, который нам так знаком, ценим нами и любим. Мы вскрикиваем, не зная себя, от восторга, а как поступает ваш друг? Вы только послушайте. Он поднимается, прикрывает славным плащом моего Беппо и говорит на ломаном итальянском: «Товарищ, ты отдал за него жизнь, а я отдал лишь час своей, и потому тебе принадлежит эта честь». Беппо увидел, услышал, понял, поблагодарил его взглядом и встал, чтобы умереть, воскликнув: «Да здравствует Италия! Да здравствует Гарибальди!» Крик, подхваченный всеми, кто там находился, пронесся вихрем восторженной преданности. Иностранец кричал вместе с нами. Он был, как мы, патриоты, охвачен почтением и любовью к тому, чье имя значит свободу.

– Где же теперь этот мой друг, почти мною потерянный, но счастливо обретенный? – спросил путешественник.

Множество рук указало на монастырь, множество лиц озарилось светом, хор голосов объяснил, напутствовал и благословил.

Путешественник, велев кучеру своего экипажа следовать за собою, быстро пустился вверх по крутой дороге, так подробно ему объясненной. Ворота монастыря были распахнуты. Дальше расспрашивать кого-либо оказалось излишне. Потому что, едва глянув, он увидел в конце аллеи зеленого фруктового сада своего друга.

– Адам! – кинулся он навстречу ему.

– Джеффри!

– Исчез от меня, неисправимый бродяга, на целых десять дней, чтобы мне удалось тебя отыскать, когда я уже тебе и не нужен.

– Ты мне всегда нужен, Джеффри, а уехал я потому, что на меня в этом мертвом городе Риме напала внезапно тревога. Будто где-то неподалеку людям грозит большая беда. Я пошел на запах ее, пока ты был счастлив и наслаждался, и инстинкт привел меня в гущу боя. Но теперь с меня хватит. Глянь-ка на мои руки.

Руки его почернели, их усеивали синяки, но Уорик только смеялся, и по его виду вряд ли кто мог догадаться, какой опасности он подверг себя и что перенес. Разве только лицо от потери крови было бледнее обычного.

– Славой руки твои покрыты еще больше, чем синяками и грязью. Рассказывай же скорее, Адам, как все случилось. Хочу услышать об этом с толком, по порядку и на спокойном английском языке. Кстати, и рану свою покажи.

Уорик, однако, подобно многим истинным героям, не торопился расписывать свои подвиги и ответил другу достаточно лаконично:

– Я приехал сюда посмотреть, не пригожусь ли, и до сих пор толком не понимаю, что и каким образом делал. По-моему, просто поддался очередному своему приступу ярости берсерка. Нервы мои стали словно стальными, тело будто бы гуттаперчевым. И, знаешь, великолепное ощущение власти. Огонь, дым, грохот меня восторгали. Я превратился в великана. Огромное такое орудие, которое одним взмахом руки способно сразить сотни врагов.

– Не раз видел, Адам, как тобою овладевает дух дикаря, и всегда удивлялся, как хорошо ты умеешь его контролировать. Но вот он погулял на воле, сделав тебя героем.

– Дикаря лучше выпускать на волю, чем держать в себе. А героем может стать каждый, если захочет. Ты-то чем занимался с тех пор, как я оставил тебя упиваться картинами в заплесневелом дворце?

– Не уходи от темы. Надеешься ограничиться ничего не значащим разговором, когда смотрел в лицо смерти и одна лишь осечка пушки могла привести тебя к гибели? Ну, нет уж. Я намерен задавать тебе столько вопросов, сколько мне будет угодно. И рану твою увидеть хочу. Она действительно заживает? Показывай.

Уорик продемонстрировал ему небольшое лиловое пятно над сердцем. Лицо Мура стало сперва тревожным, затем просветлело. Он понял, что пуля прошла вверх по касательной. Поверхностная рана на атлетическом теле друга быстро затягивалась.

– Благодарение Богу, Адам, но, угоди выстрел чуть ниже, тщетно бы я надеялся встретить тебя еще раз в нашем мире.

– Наберусь дерзости утверждать, что сердце мое пуленепробиваемо, хотя, отправившись в бой, и не надевал защиты, – усмехнулся Уорик.

– А это? – Мур не решился произнести дальнейшее.

Остальное договаривал его взгляд, остановившийся на широкой груди Уорика, где висел потертый медальон. Адам тут же открыл его. На Мура глянуло лицо женщины. Нет, не Сильвии, а пожилой женщины. Портрет был выполнен грубовато, сепией, но достаточно выразительно, чтобы передать привлекательность, живость и ум оригинала.

Теперь Муру стало ясно, от кого Уорик унаследовал проницательные глаза и неуловимую мягкость, которая пряталась среди его жестких, суровых черт так же, как пряталась эта мягкость в суровом его характере. И еще стало ясно Муру, что ни одна женщина на свете не сможет играть для друга такой важной роли, как его старая мать. Потому-то и не расстается он с ее образом, носит у сердца, как другие – портреты возлюбленных или жен.

Полный раскаяния, Джеффри бережно закрыл медальон, помог другу вновь облачиться в рубаху и, коснувшись его руки, спросил:

– Как же тебя подстрелили?

– Откуда мне знать. Я вообще ничего не заметил, пока очень смуглая женщина не принялась целовать мои грязные руки. Тут-то боль и пронзила плечо, по боку покатилась горячая теплая струйка, добрые души вокруг подняли вой и рыдания, сгрудились вокруг меня, понесли на руках, и мне от этого сделалось так весело и забавно, что я вполне хорошо себя чувствовал, несмотря на тычки хирургических инструментов и заупокойный голос священника. Я слышал о себе слова, которые поразили бы даже души, привыкшие к изъявлению нежных чувств в свой адрес. Вот тебя, например, хоть раз называли когда-нибудь сердцем души, солнцем мира или чашей золота?

– Стрельба из пушек созвучна твоему духу. Я помню, как ты рассказывал, что однажды это уже пробовал и тебе понравилось. Только больше не надо, прошу. У меня на тебя другие планы. Но прежде чем ты узнаешь о них, расскажи, пожалуйста, про Гарибальди.

– Вот о нем я на твоем месте в первую очередь и спросил бы. Встречей с ним никогда не перестану гордиться. Сначала мне, когда он передо мной возник, но еще не заговорил, вообще показалось, будто вижу сон. Лицо его прекрасно, Джеффри, и полно благородства, а взгляд – человека, который рожден повелевать, но сам ни от кого не зависит. На нем не было никаких украшений. Одет он так же скромно, как его люди, но величия в нем гораздо больше, чем если бы на его алой рубашке сияло множество орденов.

– А где плащ? Покажи его. Жажду увидеть и прикоснуться. Ты, конечно же, сохранил такую реликвию?

– Такое не про меня. Если я видел человека, на что мне одежда, которая его прикрывала? Я буду хранить его рукопожатие, слышать, как он говорит мне «Grazia, grazia» за мой скромный вклад. А плащ героя достался бедному Беппо. Пусть он скрашивает ему в могиле вечный покой.

– Впору ему позавидовать. Я надеялся хоть к плащу прикоснуться, раз самого Гарибальди не видел. Кто, кроме тебя, мог расстаться со столь памятной вещью?

Уорик улыбнулся, зная, что друг, несмотря на ворчание, очень доволен его поступком.

– Когда ты сможешь отправиться в путь, Адам? – поинтересовался Джеффри после того, как они прошагали какое-то время молча.

– Я собирался завтра вернуться к тебе.

– Ты уверен, что это уже не грозит твоему здоровью?

– Абсолютно. И так уже целых десять дней потратил на эту царапину.

– А что, если прямо сейчас? Я не могу ждать до завтра.

– Ладно. Только подожди, пока я возьму свою шляпу.

– Тебя не интересует, почему я так тороплюсь?

Тон, каким Мур это спросил, вынудил Уорика пристально поглядеть на него. Лицо Джеффри отражало радость, нетерпение и тревогу одновременно. Будто не находя для объяснения слов, он извлек из кармана небольшой листок и вложил его в руку друга. На листке было только три слова, однако, прочтя их, Уорик просиял той же радостью, что и Мур, только без нетерпения и тревоги.

– Чем выразить мне, до чего я доволен! Эти месяцы для тебя длились чуть ли не вечность, но ты дождался награды. Благословенное письмецо. И так в ее духе. Бумага прекрасна, почерк изящен, и всего три счастливых слова: «Возвращайся домой, Джеффри!»

Мур молчал, поглядывая на Адама с сомнением, смысл которого тот легко разгадал.

– За меня можешь не опасаться, Джеффри. Я разделю сейчас твою радость не менее полно, чем разделял раньше твое горе. Ничто больше не отчуждает нас.

– Благодарю небеса за это. Но, Адам, возможно ли мне принять от тебя сей добрый дар в полной уверенности, что не обделяю тебя? Ты о прошлом помалкиваешь, но по-прежнему ли остро твое чувство?

– Нет, боль ушла, сменилась покоем, и я себя чувствую вполне хорошо и счастливо. Шесть месяцев исцелили меня от горячки любви, оставив лишь то, что навечно пребудет во мне, не способное никому помешать. Его у меня никто не отнимет. Сильвия и Оттила стали для меня иллюстрацией двух крайностей любви. Я рад, что мне довелось познать обе. Каждая стала для меня ярчайшим событием. Буду их помнить, пока живу, однако, приобретя этот опыт, в силах отказаться от невольных его дарительниц, которым я бы все равно не принес счастья. Не сожалею и рад, что волен наслаждаться счастьем, пришедшим к тебе.

– И я на него откликнусь, но по-другому, чем должен был когда-то. Ты и впрямь не нуждаешься ни в поддержке, ни в жалости, и все же, мне кажется, я слишком много у тебя забираю, ничего не оставив взамен.

– Ты оставляешь мне себя, лучшего и более смиренного, чем прежде, да и во мне за те суровые полчаса, которые я не так давно пережил, полагаю, произошла великая и необратимая перемена. Жизнь каждого полна таких перемен. Они случаются с нами, когда их совсем не ждешь, и приводят к весьма неожиданным результатам. Беспокойный и властный дьявол, владевший мной, был изгнан, и в тишине, которая за этим последовала, я проникся совершенно иным духом.

– Каким же, Адам?

– Очень трудно определить, хотя я всецело его приветствую. Может, спокойствие мое недолговечно, но оно приносит мне восхитительные минуты, когда я вдруг ясно вижу у ног своих искушение и готов отдать себя целиком в руки Божьи, способный понять и видеть волю Его, посылает Он мне страдания или радость. Видеть дарителя в даре Его. Слышать зов Его и отвечать с навстречу раскрывшимся сердцем: «Господи, вот я перед тобой!»

Никогда еще Муру так ясно не открывалось стремление, которому посвящал жизнь его друг. Воплощенное стремление. Потому что в тот миг он предстал ему тем, кем сам хотел себя видеть. Человеком красивым и гармоничным, совершенная внешность которого лишь оправа для еще более совершенного и прекрасного духа, отточенного богатым опытом, добрыми делами и доблестной благочестивой войной с несовершенством мира и дьявольскими искушениями.

При всей надежде, полнившей его душу, Мур показался себе по сравнению с ним, давним своим близким другом, мелким, мизерным, как лилипут пред ликом гиганта. Уорик обнял его за плечи. Частый в последнее время жест, когда хотелось ему оказать Джеффри поддержку.

– Ну, моя золотая чаша, – насмешливо произнес он, снижая пафосность ситуации, – расскажи мне о своих планах, наполнив до краев мою душу золотом счастья. Ты едешь домой?

– Немедленно. И ты тоже.

– Считаешь, так будет лучше?

– Да. Ты ведь уехал ради меня. Потом я оставался здесь ради тебя. А Сильвия ждет теперь нас обоих.

– Про меня она ничего не написала в своем кратком послании, – с таким видом провел по листку своей крупной ладонью Уорик, будто надеялся, что от этого на нем появится хоть словечко, адресованное ему.

– Ты прав, но в тех редких письмах, которые она посылала мне, всегда содержалось короткое сообщение для тебя. И это притом, что ты ей не отправил ни слова. Кроме того, позови она обратно только тебя, ты бы не поехал. Она это знает. Вот почему позвала меня, совершенно уверенная, что ты тоже за мною последуешь.

– Женской сутью она не может простить меня за несчастье, которое я ей принес своей слишком сильной любовью. Ей никогда не понять, милой душе, чего мне это стоило, но я знал: в бегстве единственное наше спасение. Расскажи ей потом об этом, только не сразу.

– Сам и расскажешь. Ты же поедешь вместе со мной.

– Какой смысл? Что мне там делать?

– То же, что и всегда. Ходить взад-вперед по земной поверхности, полным силы и добродетели, и навещать нас почаще. Мы вернемся к прежней жизни, в которой ты по-прежнему самый желанный гость в нашем доме.

– По пути в этот город я размышлял, что ждет меня дальше. И вот появился ты. Ладно, еду. Лучшего проводника до дома, чем ты, не придумаешь.

– Ты действительно уже в силах, Адам?

– Мне дерево из земли вырвать или перебросить тебя через ограду, чтобы ты убедилась, мамочка? Я почти цел и невредим. А морской воздух завершит лечение. Сейчас возьму свою шляпу, попрощаюсь с добрыми сестрами и улизнем по-тихому, избежав вулканических извержений чувств горожан.

Опершись рукой о низкую стену, он легко перемахнул через нее, оглянулся на Мура и пошел прощаться с гостеприимными сестрами, а Мур двинулся к воротам, чтобы подождать возле них его возвращения.

Прощание длилось недолго, и вскоре Уорик появился опять, по виду растроганный, но одновременно и недовольный. Улыбка его была какой-то хмурой, будто что-то мешало ему с легким сердцем покинуть гостеприимный приют. Из фруктового сада к нему подскакал козленок, найдя себе пристанище возле его колен. Поведение животного, похоже, решило проблему, которая озадачивала человека. Сняв яркий платок, подаренный одной из женщин, Уорик повязал его на шею козленку, затем закрепил что-то на этом «ошейнике» и выглядел теперь очень довольным собой.

– Что ты делаешь? – поинтересовался весьма озадаченный Мур.

– Расширяю узкий вход в рай, который доступен лишь тем из богатых, кто раздает свое состояние, как сейчас пытаюсь сделать и я, лишая добрых сестер возможности отказаться. Ну, беги же к своей хозяйке, малыш, и про меня ни слова, – погнал он с улыбкой козленка к лестнице.

Тот, цокая по ступенькам, скрылся в доме, изнутри послышались протестующие возгласы, которых Уорик так опасался, но они с Муром уже отошли далеко. Какое-то время спустя Уорик остановился, устремив взгляд мимо равнины, разрушенного города и горы, белеющей под лазурью итальянского неба, в такую даль, где настоящее забывалось и посещали видения будущего.

– Пошли, Адам, я жду, – поторопил его Мур.

И, возвращенный к действительности, Уорик ответил ему жизнерадостно:

– Я готов.

Две недели спустя, темным предрассветным часом, когда сумеречное небо хмурилось над холодным морем, они стояли вместе, последними покидая тонущий пароход.

– Место есть только для одного! Решайте скорей, кто из вас! – прокричал хриплый голос из мотавшейся внизу шлюпки, настолько заполненной дрожащими от ужаса жизнями, что она погрузилась в воду до края бортов.

– Иди, Джеффри, тебя ждет Сильвия.

– Без тебя не поплыву, Адам.

– Но ты уже так измучен. Мне скорее удастся выдержать до утра, пока подоспеет помощь.

– А если не подоспеет? Иди. Я – менее ценная потеря для мира.

– Не пори чушь. Давай. Эй там, внизу! Замрите! Он прыгает!

– Я же тебе сказал: не пойду!

Редко кто в таких случаях медлит, тратя из жалости к ближнему время на уговоры. Инстинкт самосохранения берет власть надо всем, и каждый стремится спасти себя, кроме тех, в ком любовь сильнее жажды жизни. Уорик с Джеффри принадлежали, однако, к этому редкостному меньшинству, и, пока они препирались, шлюпка исчезла, оставив их на покинутом корабле, который стремительно погружался в морскую пучину.

Усталый Мур прислонился к Уорику. Сказывались волнения последних двенадцати часов, когда они вместе помогали другим пассажирам спастись с только еще начавшего тонуть судна. Те отбывали с него в далеко не таких заполненных, как последняя, шлюпках. Пароход терпел бедствие довольно близко от суши, и у остающихся до последнего жила надежда, что отбывшие успеют вовремя обеспечить помощь. Уорик никогда не ведал отчаяния, не привык пассивно встречать опасность и сопротивлялся ей, пока было возможно. Последняя шлюпка ушла. Теперь оставалось либо храбро встретить, не распуская паруса страха, гибель, либо… Адам по-прежнему был опоясан канатом, на котором спускал в шлюпки к матерям детей. О разбитый борт корабля бились волны. Вырвав рангоут, Уорик привязал к нему канатом Мура. Тот не мог разглядеть в темноте, что каната хватило только на него одного.

– Дай мне руку, Джеффри, – тем временем распоряжался Адам. – И как только следующая волна начнет отступать, последуем за ней. Если потом разминемся и ты увидишь Сильвию первым, скажи, что я помню ее.

Друзья обнялись, и только хмурое небо видело, как они, взявшись за руки, прыгнули в море. После глубокого погружения их вынесло на поверхность, и они поплыли к берегу, ориентируясь по звуку прибоя, в который напряженно вслушивались до этого целых двенадцать часов и ожидали помощи, так и не подоспевшей.

Вскоре силы бороться остались у одного Уорика. Мур, почти потеряв сознание, едва держался за рангоут, и море мотало его вместе с ним на волнах, как жалкую маленькую игрушку.

– Держись, – сказал Уорик. – Я вижу свет и спасу тебя. Ты вернешься домой к своей женушке.

До сознания Мура дошли лишь два слова: «жена» и «дом». Он напряг глаза, стремясь разглядеть свет, с трудом простер руку к другу и, прошептав: «Она будет тебе благодарна», лишился чувств. Голова его тяжело упала на грудь Уорика. Тот, постаравшись подняться как можно выше над рангоутом, воззвал сквозь бурю всей мощью своего голоса о помощи, и не напрасно. Ветер набрался милости донести его крик до человечьих ушей, а смягчившаяся волна доставила в досягаемость человечьей помощи. На лодке заметили руку, схватившуюся за ее весло, и остановились.

– Примите этого человека, – скомандовал им из воды срывающийся от напряжения голос. – Он вас спасал. Вы живы благодаря ему. Спасите его теперь для его жены.

Напор решительной воли способен порой одержать верх даже над охваченной паникой толпой, и Уорику удалось это. Дорога́ была каждая секунда. Лодку неумолимо относило волнами в сторону от друзей. Женщина вскрикнула. Четыре руки разом простерлись к воде и втащили Мура в лодку. Уорик, отвязывая его, упустил спасительный рангоут. Ни он, ни другие не заметили, как он исчез. Всем казалось, у крепкого человека, которого они оставляют, шанс на спасение не меньше их собственного в переполненной до предела лодке. Память каждого, кто видел его в тот последний раз, сохранила бесстрашное лицо, удалявшееся от них, и слова, произнесенные ровным голосом:

– Счастливого пути, друзья.

Широко было море, свирепствовал шторм. Уорик продолжал биться с волнами так же упорно, как с любым злом, которое противостоит человеку. Непоколебимая его воля всегда приходила ему на помощь, да только вот расклад сил теперь сложился не в его пользу. Почувствовав это, он обратил взор к небу, где пробивался свет единственной звезды. Смерть призвала его, и он ответил ей с той же бодростью, что и самому близкому своему другу: «Я готов». И перед тем, как море положило конец земному его существованию, он успел подумать в последний раз о спасенном Муре, о женщине, которую любил, и обещании, которое сумел сдержать.

***

Скульптор, чья мастерская – жизнь, выплавив порой материал из различных металлов и отлив из него благородную статую, выставляет ее на суд человечества. Когда под воздействием времени яснее выявляются и ее красота, и ее недостатки, Создатель уносит статую в тайную мастерскую, навечно воплощая итог уже в мраморе. Уорик был подобен такой статуе с множеством примесей и изъянов, но от глаз Мастера не укрылись величественные линии, которые могли послужить образцом современному человеку. И когда время пришло, он тщательно стер со своего творения пыль и счел, что оно достойно мрамора.