Они провели вместе целый час, муж и жена. Когда первое волнение улеглось, Сильвия, спокойная, без слез в глазах, встала рядом с Муром, а тот, изможденный до такой степени, словно море высосало из него все силы и душу, уронил усталую голову на ее плечо. Близость ее чуть утишила боль от огромной потери. До сих пор они говорили только об Уорике. Теперь Мур, завершив историю их так трагично закончившегося путешествия, решился спросить:

– Ты, никак, раньше успела все слезы выплакать? Или надежда на чудо еще жива в тебе? Ведь так спокойно и тихо слушала.

– Нет у меня надежды, – глухо отозвалась она. – Знаю, что мы никогда больше его не увидим, но плакать не хочется. К чему слезы и причитания? Он погиб прекрасно и благородно. Море стало достойной ему могилой. И на душе у меня светло от веры, что теперь он спит там, наконец успокоившись.

– Нет, мне слишком тяжко думать о нем как о мертвом. Он ведь был полон энергии, жить бы и жить ему дальше.

– И потому оказался готов умереть. Попробуй, как я, представить его себе в лучшем мире, где он наслаждается той полной жизнью, о которой так мечтала его прекрасная сильная душа. За эту-то душу мы его здесь и любили.

– Сильвия, я рассказал тебе о прекрасной перемене, произошедшей с ним за последние дни. Теперь вижу: с тобой произошло то же самое. Надеюсь, ты-то не собралась покинуть меня, когда я только что обрел тебя вновь?

– Останусь с тобой до конца своей жизни.

– То есть ты поняла, что Адам для тебя значил меньше, чем тебе казалось, а я больше?

– Нет, все по-прежнему, Джеффри. Каждый из вас в моем сердце остался тем же. Адам был, а ты есть, но я…

– Зачем же тогда ты, Сильвия, позвала меня, да еще говоришь, что останешься со мной до конца жизни? Ради бога, не надо больше обмана и заблуждений.

– Да, никакого больше обмана. Сейчас ты поймешь. Я собиралась сразу тебе сказать, но так трудно…

Она отвернулась, постояла какое-то время, замерев, а затем нежно коснулась головы мужа. Только сейчас ей стало заметно, сколько седых волос появилось в его каштановой шевелюре.

– Давным-давно, – начала Сильвия ровным спокойным тоном, – Фэйт, утешая меня в моем великом горе, сказала, что человек при любых невзгодах может довериться двум верным помощникам. Одного из них зовут Время, другого – Смерть. Первый преподал мне гораздо более мягкий урок, чем я заслужила, научив меня смирению и надежде, что сквозь покаяние придет ко мне добродетель. Но пока я осваивала эту премудрость Времени, второй помощник известил меня, что пора готовиться к его приходу. Джеффри, я позвала тебя, зная, что ты захочешь со мной увидеться, прежде чем придет час попрощаться навсегда.

– О Сильвия, только не это. Мне о таком и подумать невыносимо.

– Наберись мужества, сердце мое. Я помогу тебе это вынести, но оно неизбежно.

– Нет. Наверняка можно что-то еще предпринять! Будем надеяться. Бог милостив и не отнимет у меня вас обоих.

– С Божьей помощью я пока еще остаюсь с тобой. И не Он меня у тебя заберет. Это я, растратив впустую жизнь, потеряла на нее право.

– Не верю. Ты так красива и выглядишь совершенно цветущей. Тебе еще жить и жить. Докажи мне, что я не прав.

Сильвия без лишних слов повернула к свету лицо, а затем подняла прозрачную руку, и страшная правда открылась Муру со всей очевидностью. Красота Сильвии и ее цветущий вид были подобны листьям, которые, схваченные морозом, очень красиво блестят, но… перед тем как опасть. Мур в отчаянии прижался к ней. Она, успокаивая и утешая, позволила сполна вырваться его горю наружу.

– Тише, тише, любимый, – сказала она, когда начал он чуть-чуть успокаиваться. – Давай теперь помолчим, пока не почувствуешь силы вынести мой рассказ.

– Рассказывай прямо сейчас. Позволь уж услышать все сразу. Когда ты узнала? Уверена, что нет ошибки? Почему от меня раньше скрывала?

– Это выяснилось недавно, и ошибки никакой нет. А скрывала я от тебя, чтобы ты счастливо вернулся домой и каждая миля пути не обернулась бы тебе мукой. Кто мог предвидеть, что Адам уйдет первым, еще сильнее затруднив мне задачу…

– Но я с тобой, Сильвия. Обещаю во всем терпеливо тебя слушаться и запоминать благодарно каждый миг, который нам еще дано провести вместе.

И она начала рассказывать, а он слушал ее с таким нежным участием, что речь ее вскорости полилась свободно, без вздохов и рыданий, а он имел мужество сдерживать рвущееся из него горе, лишь находя слова деликатной поддержки. Поведав историю своей жизни последних шести месяцев, Сильвия после короткой паузы заговорила вновь, очень быстро и словно утрачивая эмоции по поводу настоящего в пользу ярких воспоминаний о прошлом:

– Ты не веришь в сны, Джеффри, а я верю. Именно один из снов неожиданно открыл мне правду, и очень вовремя. Иначе долго бы мне еще пребывать в неведении о том, что со мной происходит, пока не стало бы слишком поздно. Тогда я не успела бы тебя найти и вернуть домой.

– Благословение этому сну и его увидевшей, – тихо проговорил Джеффри.

– Очень странным, полным значения был этот сон. Такое отчетливо запоминается, потому что все там не просто так, и поневоле принимаешься это осмысливать и разгадывать. Пророчество потрясло меня, как никогда и ничего уже больше потрясти не сможет. Мне приснилось, что наступил последний день мира. Я стояла на затененной крыше над городом, покрытым густой тенью. Подо мной, насколько хватало глаз, толпились миллиарды людей. Вся земля словно бы состояла из человеческих лиц, безмолвных и неподвижных, точно замерших в ожидании. С неба спускалась гигантским занавесом черная туча. Лица за ней скрывались одно за другим. Мир пустел, пока я не осталась в нем совсем одна, окутанная полным мраком и гробовой тишиной. А потом в небе возникла вдруг бледная надпись. Она протянулась от горизонта до горизонта. Буквы делались постепенно все ярче, пока не достигли алого сияния солнца. Это было всего одно слово: «Аминь», и когда последняя его буква достигла предельной яркости, надо мной пронесся долгий порыв ветра, словно великое множество душ разом выдохнуло с облегчением и надеждой. Далеко-далеко, на самом краю черного горизонта, возникла светлая полоса. Она на глазах увеличивалась, и в этот зазор между темной землей и еще более темным небом начало быстро вливаться море. Оно накатывало волна за волной. Никто из людей не дрогнул при его приближении. Никто не отпрянул от объятий воды, такой широкой и прохладной. Все лица просияли, восторгаясь великолепием этого океана, и миллион за миллионом жаждущих глаз устремились к арке света. Люди с нетерпением ждали, когда отливными волнами их пронесет сквозь нее в невидимую, но манящую даль.

Страха я совершенно не чувствовала. Только благоговение. И казалась себе крошечным атомом среди бесчисленного множества остальных, о себе позабывших. Все ближе и ближе подступали волны ко мне, пока их дыхание не коснулось моих щек. Я склонилась навстречу. Передо мной вздымался огромный вал. В мягком его мерцании я увидела прекрасное лицо. Оно смотрело на меня великодушно и милостиво, а мне вдруг каким-то образом удалось понять: все и каждый рядом со мной видят то же самое и, охваченные всецело любовью, рады уйти. Волна плеснула у моих ног, но отступила, позволив проснуться по-прежнему в нашем мире.

– И это все? Только сон? Лишь дурное предчувствие, Сильвия?

– Когда я проснулась, волосы у меня на лбу оказались мокрыми. Я не дышала. В сердце был такой холод, точно его коснулась смерть. А самое главное – ощущение наяву осталось таким же, как и во сне: со мной определенно что-то всерьез не так.

– Ты заболела?

– И очень странно. Нигде никаких болей, но меня лихорадило и легче не становилось. Ты знаешь, со мной и раньше по вечерам иногда такое случалось, но теперь длилось целые дни. Выглядела я вполне хорошо, была румяной, но к вечеру силы настолько мои иссякали, что никакой сон не способен был их восстановить. Несколько часов слабости и усталости, а затем огонь лихорадки вновь разгорался, давая иллюзию бодрости и прекрасный цвет лица. Так и жила я, обманывая окружающих и себя.

– И ты никому не рассказывала об этом, Сильвия?

– Долгое время нет. Мне казалось, недомогание связано как-то с моим психическим состоянием, с моими сомнениями, размышлениями. Я ведь так глубоко уходила в себя, вверив Богу печали свои и заботы, ждала, когда Он укажет мне выход. Теперь-то ко мне пришла ясность, но тогда оставались только надежда и ожидание. Душа моя крепла, а тело сдавалось. Ну и, наконец случился тот сон, после которого меня не оставляла уверенность, что скоро увижу я свою маму.

– Но потом-то ты обратилась к чьей-нибудь помощи, дорогая?

– Да. Решила выяснить, не подпала ли просто под власть суеверной фантазии. Тайно от всех, чтобы никто не тревожился понапрасну, если болезнь – лишь плод моего разыгравшегося воображения. Ну а если правда больна, хоть первой узнаю и смогу как следует утешить остальных. Словом, поехала в город показаться знаменитому врачу. Он всю свою жизнь, до седых волос, посвятил изучению той болезни, которую я по симптомам подозревала у себя.

– Ты отправилась к нему совершенно одна, Сильвия?

– Да. Одна. Я стала гораздо смелее, Джеффри, и одиночество не повергает меня, как прежде, в растерянность. Пожилой этот суровый мужчина осмотрел меня, задал много вопросов, но не спешил с ответом. Я уже по его задумчивости поняла, какой приговор он мне вынесет, и попросила сказать без утайки. Видел бы ты, до чего изменилось его жесткое лицо. Вся суровость исчезла. И голос стал ласковый, когда он мне ответил: «Дитя мое, иди домой и готовься умереть».

– Ну и жестокость. Как тебе удалось вынести, Сильвия? – охнул Мур.

– Сперва показалось, земля ушла из-под ног и время остановилось. Но постепенно я пришла в себя и уже спокойно выслушала его. Суть в том, что я рождена сильной духом, но слабой телом. Жила, невежественно растрачивая здоровье, и спохватилась, когда помочь мне уже нельзя.

– Неужели он и впрямь не мог найти для тебя лечение?

– Никакого, кроме рекомендаций, соблюдая которые я сохраню чуть дольше остатки сил и отсрочу немного конец. Он не грозил бы мне так скоро, если бы болезнь обнаружили вовремя.

– И никто не заметил опасности! Никто не всполошился. А меня рядом не было.

– Отец ничего не замечал, потому что выглядела я хорошо, а плохое свое самочувствие не только другим не показывала, но и от самой себя гнала, не придавая особенного значения. Внимание Марка и Джесси было слишком поглощено малышкой. Прю рядом не оказалось. Ты, конечно, при своей почти женской чувствительности всерьез бы обеспокоился, но какое имела я право тебе становиться обузой, когда сама отказалась от той близости, которой ты желал. Но теперь время мое на исходе. Правильно ли я сделала, все же позвав тебя? Будет ли тебе легче перенести боль расставания рядом?

– Благослови тебя небо, Сильвия. Конечно же, ты поступила правильно. Никогда не простил бы тебе, решись ты лишить меня счастья снова с тобой увидеться. Твоя откровенность, твое доверие унимают, насколько возможно, горькую мою боль.

Лицо ее стало спокойным. Она облегченно перевела дух, довольная, что сердце на сей раз не обмануло, наведя на единственный верный путь.

– А кто теперь я для тебя? Где теперь мой дом? – спросил Джеффри с мольбой несчастного о помиловании, отразившейся на его лице сильнее, чем в голосе.

– Мой друг навсегда, не больше и не меньше. А дом твой здесь, с нами, пока не передоверю я твоему попечению своего отца. Горечь нашей разлуки оказалась напрасна. Любовь невозможна по принуждению или притворству. Бог не был в помощь моим попыткам, и я от них только впадала в отчаяние, пока не сдалась, моля указать мне путь. Трудно, сквозь испытания, я двинулась по нему и пришла к выводу, усомниться в котором не смею. Наша дружба, Джеффри, может стать очень счастливой, если мы примем ее и будем вести себя ей созвучно, пока я не уйду. Будем честны перед небесами и не станем обращать внимания на мирскую молву.

От слов ее исходили сила и убежденность. Словно Уорик передал ей в награду за утраченную любовь и угасающую жизнь свой дух. И Мур, сознавая огромную цену, которую заплатили они за обретение истины, без колебаний принял то, что она предлагала, как главную для себя суть.

– Еще один вопрос, Сильвия. Как долго?

Она ответила самым проникновенным образом, так для нее характерным:

– Следующей весны мне уже не увидеть, зато вы положите на мою могилу цветы, которые появляются в это самое для меня любимое время года.

Жизнь часто ставила Сильвию в тупик, но теперь она с совершенной уверенностью распоряжалась последними ее крупицами. Очаровательная девушка и женщина, наделенная мудрым сердцем, так плотно слились в ней воедино, что Муру она представала прежней возлюбленной, которая после страданий обрела окончательное совершенство. Не только он, но и все остальные начали ощущать исходящую от нее силу. Силу характера, придающую независимость и мужчинам, и женщинам.

Она была радостна и спокойна. Готовилась встретить смерть так, чтобы не напугать близких, ввергая их в безысходное горе, и сама ожидала ее как избавителя, который приходит благословить усталого человека кратким сном перед пробуждением в лучшем мире, где больше нет ни унылой комнаты больного, ни скорбных лиц, ни рутины домашних забот.

Но пока еще оставались силы, она не бросала своих привычных обязанностей, выполняя каждую мелочь с такой любовью, что приносила огромное удовольствие и себе самой, и близким, которым работой своей оставляла память за той чертой, когда ее с ними уже не будет.

К ней часто приходила Фэйт. Когда руки Сильвии стали слишком слабы для чего-то большего, кроме складывания белья, подруга взялась деликатно за остальные ее дела, и никто лучше Фэйт не понимал, как стремительно приближается час перехода больной в вышний мир. Отец стал преданной тенью Сильвии. Седой и согбенный, охваченный горем, но сильный духом, он каждый оставшийся миг рядом с обожаемой дочерью воспринимал как благословение. Марк и Джесси дарили ей свет в лице крошки Сильвии. Мур же стал для нее просто всем. Дружба их оказалась несокрушимой. Пройдя сквозь горнило скорби, она обрела чуткость и нежность той высшей степени, что, похоже, не знает границ.

Наступил апрель. В день рождения Сильвии Мур с замиранием сердца собрал и принес ей первые подснежники. Весь день она любовалась ими, стоящими возле ее кушетки, – такими же нежными, хрупкими, бледными, как она сама. Когда любящие родные сравнили красоту цветов с ее красотой, она не смогла удержаться от слез. Вечером, уже при зажженной лампе, она взяла из вазы один из прекрасных цветков, так отважно распустившихся среди снега, и смотрела задумчиво на него, пока Мур читал ей вслух. Время это по-прежнему оставалось часом, когда он старался унять ее дневное беспокойство.

Покой окутывал комнату. Мягко мерцали блики огня в очаге, едва слышно шуршала ткань в руках что-то шившей Фэйт, и тихой музыкой звучал голос Мура, продолжавшего чтение, пока Сильвия окончательно не заснет. Она проспала с час, когда отец, который, как часто теперь случалось, сидел с ней рядом, обеспокоился ее чрезмерной бледностью и, низко склонясь над ней, прислушался к ее дыханию. Она открыла глаза. Улыбка ее была нежна и спокойна.

– Приятные сновидения? Поэтому улыбаешься? – спросил он.

– Нет, от прекрасных счастливых мыслей. Хочешь, расскажу тебе? Я принялась размышлять о собственной жизни. Какая же неудача, сперва показалось мне. Доставила ли я кому-нибудь счастье? Совершила ли что-то стоящее? Могу ли ощутить смиренную удовлетворенность, как люди, которые перед смертью чувствуют, что выполнили свое предназначение? Поначалу ответа у меня не находилось, вернее, не оставляла мысль – пусть мои двадцать один и короткий срок, но не лучше ли было бы для всех, если бы я умерла новорожденной на руках у матери?

– Дитя мое, пощади. Да, это я превратил твою жизнь в неудачу.

– Не торопись, папа, – прервала его Сильвия, – и сам увидишь, что жизнь моя на самом деле очень успешна. Я и счастье смогла принести, и совершила кое-что стоящее, а за все потери могу только благодарить Бога, потому что взамен, прежде чем умереть, поняла смысл жизни. Говорю это со смирением, но на душе светло, как подумаешь: ведь все истинное, что Бог надоумил меня совершить, останется после меня. Я помогала Марку и Джесси, и они, вспоминая обо мне, будут думать, как счастливы, а малышку Сильвию уберегут от моих ошибок. И Марка пережитые нами вместе домашние радости и горести, может быть, вдохновят на прекрасные пейзажи.

Брат, оказавшийся позади нее, склонился к ней с поцелуем.

– Многое вдохновит, дорогая, – произнес он сквозь слезы. – И многое никогда не забуду.

– И Джеффри, мне кажется, я помогла, – продолжила Сильвия. – Он слишком был поглощен своими привязанностями, пока благодаря мне не понял, что нельзя жить только ради любви. В горе родился его талант поэта, и он еще выразит свою скорбь замечательными стихами, мудрыми и глубокими, полными чувств, восхищаясь которыми многие, вероятно, научатся на его опыте нежности и благородству.

– Я постараюсь, – ответил Мур. – Теперь я тебе благодарен не только за пережитые радости, но и за боль. Что же, продолжу учиться жить, а научившись, буду готов присоединиться к тебе.

– Думаю, сослужила я службу и Адаму, – снова заговорила Сильвия. – Он нуждался в нежности так же, как Джеффри – в силе, и я, недостойная, сумела ее в нем пробудить. Сердце его открылось чувствам, добавив жара его великой познающей душе. Мы заблуждаемся, думая, будто он оставил свою работу незавершенной. Бог лучше знал, когда призвать его для работы более важной. Он призван был к ней и ушел. Познав уроки любви и добра в нашем мире, оказался достоин вечности.

Повисла длинная пауза. Сильвия терпеливо ждала, зная, чей голос услышит. И он наконец раздался:

– А для отца своего у тебя не найдется хоть слова? Мне, старику, это нужнее всех.

Она накрыла его руку своей, истонченной и исхудалой, как бы объединяя его с собой и с тем, что сейчас ему будет сказано.

– Да, отец. Если сердце стремится к добру, то оно даже через искушения придет к нему. Извлечет из зла добро, из ошибок – прозрение, из отчаяния надежду, из поражения – успех. И настанет для него час такой же прекрасный и благословенный, как этот.

Никто не мог сомневаться в ее словах, видя, как из почти истаявшего ее тела встает нетленная душа, готовая после смятенной жизни спокойно и безмятежно встретиться с вечностью.

Все смолкли, обдумывая ее слова и еле сдерживая слезы, а Сильвия лежа глядела на прекрасную картину, которая будто склонилась к ней со стены. Марк подарил ей эту работу, написав их компанию, плывшую под луной по реке. Одно из самых счастливых для Сильвии воспоминаний юности.

Лунный свет падал на лицо Уорика, а он смотрел прямо перед собой, сосредоточенно и ответственно правя лодкой на бурном течении. Идеальный рулевой, с которым ничто не страшно. Марк, казалось, залюбовался, глядя, как луна серебрит весла, а их отражение колышется на волнах. Мур наблюдал из тени за Сильвией, изящно лежавшей под аркой из зелени. Летний лес таинственной темнотой тянулся по обоим берегам. Дальше высились силуэты холмов, а вдаль простиралась сияющая водная дорога, и лодка парила между ней и темно-синими небесами, как птица на двух узких крыльях.

Как недавно и как давно. И как быстро пройдена земная дорога. Сильвия долго лежала, забыв обо всем, кроме этой картины, пока Мур не понял, что ей нужен отдых. Дыхание трепетало у нее на устах, сбивая один за другим лепестки с подснежника, который она держала в руке.

– Давай отнесу наверх тебя, милая, чтобы бессонная ночь не испортила тебе завтрашний день, – тихо сказал ей Мур.

Она глянула на него как ребенок, до того утомившийся играми, что с удовольствием думает о колыбели.

– Я готова, но мне так нравится быть со всеми вами. Сон чересчур далеко уносит меня в последнее время. Каждый раз опасаюсь обратно уже не вернуться. Ладно. Спокойной ночи. Спокойной ночи, мои дорогие. Увидимся утром.

Послав остающимся воздушный поцелуй, она обхватила мужа за шею и до того основательно устроилась головой у него на плече, словно не собиралась никогда больше ее поднимать. Короткое путешествие это, повторявшееся из вечера в вечер, было для них и удовольствием единения, и скорбью. Путь представлялся Сильвии с каждым разом все длиннее, а у Джеффри делалось все тяжелее на сердце, по мере того как драгоценная ноша его теряла вес.

Дорогу к спальне окутывало молчание. Разве что он тихо спрашивал:

– Тебе, дорогая, удобно?

А она отвечала, холодя его щеку дыханием:

– Все замечательно. Мне хорошо.

Так, убаюканную у сердца, безмерно ее любившего, Сильвию однажды и поднесло к концу короткого ее земного паломничества. И когда муж бережно опустил ее на кровать, уже занимался рассвет.