Этот период оказался для Сильвии как никогда насыщен заботами и событиями. Поначалу ей было тяжко от ощущения внутреннего одиночества и от испытаний, на которые не скупился внешний мир. Лишь немногим она доверила свою беду, тщательно укрывая ее от внимания остальных – и из семейной гордости, и из нежелания лишний раз давать волю чувствам. Но любопытствующие за пределами ее узкого круга строили догадки неустанно. Посторонние взгляды и уши чутко ловили все, что происходило у Юлов. К счастью, Уорик, которого мало кто знал, оказался вне общественных подозрений, зато прочее обсуждалось, особенно в первые дни, с большою охотой. Почтенные дамы и молодые девицы покачивали головами в чепцах, вздымали руки, вздыхали и, сдабривая каждый глоток чая привкусом скандала, обменивались примерно такими речами:

– Бедный молодой человек! Говорила же ведь, что именно это его и ждет. Она всегда была такой странной. О моя дорогая, неужели вы сами не замечали, до чего миссис Мур несчастлива со своим мужем? Потому он и уехал за границу с совершенно разбитым сердцем.

Сильвия страдала, но не роптала, воспринимая молву как справедливое наказание, и в результате смиренность ее послужила тому, что жало общества переместилось на Мура.

– Бедняжка, – раздавалось теперь со всех сторон. – Да как же ей не тосковать? Мне, дорогая моя, известно из самых достоверных источников, что мистер Мур изо дня в день делал ее несчастной. А теперь вот и вовсе разбил ей сердце.

Посмаковав новую версию на разные лады, сплетники перекинулись на трагедию в каком-то другом семействе, и миссис Мур наконец, к большому своему облегчению, получила возможность самостоятельно залечивать свои раны. Подобно Эстер Прин[23], которой казалось, будто она замечает Алую букву как след греха не только на собственной груди, но и у многих других, Сильвия из-под вуали своего горя начала замечать признаки лично пережитого у кое-кого, с кем общалась. Печальное сестринство разочарованных женщин куда более многочисленно, чем кажется, и каждому, вероятно, знакома по крайней мере одна его представительница. Несчастные жены, заблудшие и покинутые возлюбленные, кроткие души, несущие своей жизнью расплату за чужие грехи. Создания, наделенные даром пламенеющего внутри ослепительного огня, который, однако, не греет. Женщины эти сбегают в монастыри, пишут грустные книги, поют исполненные печали песни, великолепно разыгрывают на сцене страсть, которую в жизни или потеряли, или не обрели. Они улыбаются нам, пытаясь принять безропотно свой удел. Им хватает смелости жить, но глаза их полны трагизма, голоса, сколь бы ни были мелодичны, пронизаны безысходностью, а на лицах порой проскальзывает такое, что долго помнится тем, кто это заметил.

Сильвия, несомненно, влилась бы в сей меланхолический хор, кляня до конца своих дней тот миг, когда родилась на свет, если бы не было у нее цели, которая вынудила ее шагнуть за пределы самой себя. Это и стало ее спасением. Слова Фэйт пустили корни и расцвели. Сильвия чувствовала, что жизнь ее должна стать не укором отцу, а благословением, и посвятила себя ему. Он принял ее, отягощенную несчастливым прошлым, обратно под свой кров как бремя, которое рано или поздно должно было лечь ему на плечи во искупление прошлых грехов. Сильвия изменила все доверительностью и лаской, и нечего оказалось мистеру Юлу искупать. Ибо не бременем возвратилась она к нему, а обретенной обожаемой девочкой, и радость его не знала предела. Время будто бы чудом вернулось назад, и Сильвия снова принадлежала только ему.

Во многих семьях люди, годами живущие вместе, по сути, не понимают один другого. Они могут при этом любить друг друга и заботиться друг о друге, но общего языка тем не менее найти не удается, пока новое чувство или событие не послужит для этого толчком. Две недели по возвращении Сильвии под родительский кров стали для нее этим толчком, и она узнала отца по-настоящему. Никто отныне не был ей так дорог, как он. Никто так полно не понимал ее мыслей и настроений. Взаимной их нежности сопутствовало сочувствие, а пережитое горе в браке почти уравняло в возрасте. Два взрослых близких человека. Взрослый мужчина и взрослая женщина. И в то же время очень любящие друг друга отец и дочь. Мыслимы ли лучшие отношения для взаимной поддержки?

Прю радовалась и ревновала. Была щедра на любовь к отцу и младшей сестре, но завидовала возникшей их близости. Не жалуясь, горевала тайно, что уже не главная для мистера Юла. И вот наступил день, когда Сильвия оказалась полностью огорошена заявлением Прю, что, раз дом теперь в ней не нуждается, она выходит замуж. Мистер Юл и Сильвия давно и от души ей этого желали, но им не верилось, что такое действительно может произойти.

Теперь, однако, факты свидетельствовали об обратном. К ним зачастил некий достойный вдовец, явно вынашивавший матримониальные планы. Сей солидный, как в плане физического, так и материального состояния, джентльмен обладал большим запущенным домом с нерадивой прислугой и девятью заброшенными детьми. Кому-то перспективы создания семьи с таким человеком, возможно, показались бы пугающими, но Прю они представлялись очаровательными. Сам преподобный Гамалиэль Блисс, румяный, вежливый и безликий, питавший склонность к изысканным скатертям и белью, любивший длительные обеды и не утруждавший себя сочинением длинных проповедей, тоже не вызывал у нее отвращения. Третья жена ушла от него в мир иной неожиданно, год траура еще длился, но домашние дела Гамалиэля достигли такого плачевного состояния, что медлить с приобретением новой спутницы жизни он больше не мог и бросил свой пастырский взгляд на стадо, в котором приобрел себе трех предыдущих ягнят, но на сей раз не нашел там ни одного, обладавшего достаточной привлекательностью как кроткой своей благодати, так и величиной приданого. А девять ветвей оливкового его древа тем временем все сильнее дичали, прислуга бесчинствовала, пастырское пищеварение портилось, рубашки теряли пуговицы, доводя своего обладателя до грани безумия. В сей кризисный для себя момент и приметило око пастора Прюденс, после чего он завел привычку усаживаться перед многообещающей старой девой, держа на коленях большой носовой платок из батиста. Он периодически орошал щеки потоками слез, исторгая вулканические вздохи, от коих просторный его жилет сотрясался, и изливал ей на ухо свои горести.

Прю глубоко трогали его мольбы, отдававшие сыростью, и она оказалась не слишком удивлена, когда почтенный джентльмен, грузно опустившись перед ней на колено в том старом добром стиле, который после троекратного использования стал для него освоенным и привычным, изрек с глухим всхлипом:

– Мисс Юл, хорошая жена – венец для своего мужа. Так смилостивитесь же и увенчайте меня, недостойного, став мне подругою жизни, а скорбящим в сиротстве моим младенцам, жаждущим женский заботы, матерью.

Прю, подобающе вздрогнув, отчего опрокинулся ее швейный столик, залилась девичьим румянцем, но быстро с собою справилась и пробормотала:

– О, как неожиданно. Встаньте с колен и поговорите с моим отцом.

– Слушаюсь и повинуюсь, если согласны меня назвать своим Гамалиэлем, – произнес дородный влюбленный, охваченный восторгом победы, но не убежденный в способности совершить героический подвиг подъема с колен без посторонней помощи.

– Гамалиэль, – выдохнула Прю, отдавая в плен ему свою руку.

– Благословеннейшая из женщин! – в полном блаженстве откликнулся преподобный, предоставляя благословеннейшей представительнице прекрасного пола право помочь ему подняться на ноги.

Одарив Прю еще несколькими благопристойными изъяснениями привязанности, он направился к мистеру Юлу, а сама Прю поспешила к Сильвии.

– Мое дорогое дитя, я приняла его предложение. Такой приятный сюрприз и так трогательно! Но я просто убита. Мария скверно подмела комнату. Колени его прямо белыми стали от пыли. Ох, какая же я счастливая женщина, благослови тебя Бог, любимая!

– Сядь-ка и расскажи обо всем по порядку, – потребовала сестра. – Только не надо пытаться шить. Лучше уж плачь, если хочешь, а я тебя обниму, потому что действительно очень рада.

Прю вместо слез принялась бурно раскачиваться из стороны в сторону и, унимая тем самым встрепанные чувства, излагала свою любовную историю, а Сильвия попутно ее поздравляла и с позиций благоразумной зрелой женщины высказывала кое-какие сомнения.

– Но не староват ли он для тебя, дорогая?

– Наоборот, подходящего возраста. Муж должен быть десятью годами старше жены. Женщина к тридцати пяти достигает расцвета сил, и, если к этому времени не достигла благополучия, значит, уже никогда не достигнет. Что мне лучше надеть? Платье из шелка жемчужного цвета и белый чепец или просто красивое дорожное платье?

– Какое угодно, Прю. Но не слишком ли он корпулентен, чтоб не сказать тучен?

– Ты, Сильвия, на том основании, что наш отец худобой похож на тень, готова любого мужественно сложенного человека, как Гэм… мистер Блисс, считать слишком тучным. Я никогда не желала выйти замуж за немощного. Кстати, вот мистер Макгрегор умер на прошлой неделе от апоплексического удара. Прямо на званом обеде. Уткнулся вдруг головой в тарелку с сыром и без единого стона тут же отправился к праотцам. А вот мужчины крепче, чем мистер Блисс, не сыскать. Ни одного седого волоса на голове и, кроме подагры, никаких жалоб на здоровье. Такой аристократический недуг! Хорошо, что у меня большой запас отличной фланели. Она при подагре очень помогает.

– Он, конечно, вполне привлекателен, – с трудом сохраняла серьезность тона Сильвия. – Но я бы на твоем месте испугалась ответственности за целых девятерых детей.

– Нет, для меня они как раз главный стимул к замужеству, – горячо возразила Прю. – Только подумай, в каком ужасном состоянии находятся эти малютки, которых бросили на попечение легкомысленной гувернантки и полудюжины глупых слуг. Я рвусь поскорее окружить их заботой и тороплю, чтобы свадьба наша состоялась пораньше. Ведь скарлатина и корь ждать себя не заставят, а переболели ими только близнецы Гас и Гэм. Я уже знаю имена всех, и возраст, и характеры. И люблю их уже, как мать. Он тоже их обожает. Ужасно мило для такого ученого и солидного человека.

– Если у тебя самой нет никаких сомнений, то и у меня их не остается. Только вот не сочти недобрым с моей стороны, дорогая, но тебе правда по сердцу стать четвертой миссис Блисс?

– О небо! Да я об этом и не задумываюсь. Бедняга! Лишиться трех жен! Вот оно, доказательство, насколько сильно нуждается он в утешении и насколько хорошим мне станет мужем. Волнуюсь я из-за другого, Сильвия. Мне эти достопочтенные люди никогда не были по-настоящему хорошо знакомы, но я все равно постараюсь по мере сил сделать Гамалиэля счастливым. Страдания его сейчас неимоверны. Только вообрази, дитя мое! Только представь себе! Кучер у него пьет. Кухарка знай себе устраивает чаепития по несколько раз на дню да подворовывает, чтобы на добытое содержать семью брата. Горничные куролесят со слугами. Три нахальные старые девы положили на Гамалиэля глаз и изводят его своей назойливостью. А бестия гувернантка, прости за сильное выражение, строит ему глазки прямо при детях. Иными словами, выйти за него замуж – мой долг, и я его выполню, положив конец неприемлемому положению дел.

– А если серьезно, ты его сильно любишь? Способен он принести тебе счастье, которого ты достойна, моя дорогая старушка? – решилась спросить Сильвия.

Прю, уронив свое рукоделие, уткнулась лицом в плечо младшей сестры и жалобно шмыгнула несколько раз носом.

– Да, милая, я люблю его. Научилась любить, и у меня получается. Буду с ним счастлива, а главное, занята. Здесь я больше не нужна и рада, что перееду в свой собственный дом, совершенно спокойно уступив тебе свое место. Мария прекрасно мною обучена, и все станет делать по-прежнему. А теперь поцелуй меня и расправь мне хорошенько воротничок. Отец вот-вот позовет меня вниз.

Сестры, обнявшись, немного поплакали, как и водится среди женщин при столь важных событиях, а затем занялись сочинением свадебного наряда, выбирая, чему отдать предпочтение – «шелковому платью с белым чепцом» или «красивому дорожному костюму».

Мисс Юл принесла серьезную жертву светским приличиям и собственным мечтам, отказавшись от пышной свадьбы. К великому удивлению и облегчению Сильвии, она решила не устраивать шумной церемонии. Так, по ее суждению, было правильнее всего, учитывая текущее положение дел. Ей хотелось тихо обвенчаться в церкви и перейти от прежней жизни к новой.

На том она и настояла. Пожилой жених не протестовал. Корь-то и впрямь подбиралась, выискивая новых жертв, и преподобный лишь радовался, что помощь Прю не заставит себя долго ждать.

– Три недели слишком короткий срок, – говорила она. – Ничего как следует не сделаешь, ведь для пышной свадьбы все должно быть идеально. А наряды делают не волшебники… Портнихи – смертные женщины, которые в этом сезоне берут за работу безумные деньги. Поэтому, Гамалиэль, наберись еще немного терпения и употреби оставшееся время, чтобы получше расположить моих дорогих малышей ко мне.

– Так и сделаю, дорогое мое существо, – пообещал влюбленный преподобный и обещание свое выполнил.

И Прю свои выполнила – с такой пунктуальностью, что вышла замуж в сметанном на живую нитку платье, не успев подрубить целую дюжину носовых платков. Два эти факта продолжали ее беспокоить даже перед алтарем. Свадебная церемония прошла очень тихо, и после скромного ужина и небольшого количества слез, пролитых при прощании, миссис Гамалиэль Блисс отбыла из-под отчего крова, оставив после себя пустоту и направившись приносить радость, уют и мир сердцу своего мужа и душам девяти чад его и положить конец светской жизни в людской. Таким вот образом и взошла она на престол королевства, которым ей предстояло править долго и продуктивно во славу его и процветание.

Не успел затихнуть ажиотаж, связанный с Прю, как Сильвии помешало впасть в меланхолию послание из-за моря. Ей пришла книжица, на титульном листе которой значилось ее имя. Изящно переплетенная и напечатанная каким-то по-иностранному непривычным образом, внешне непритязательная, но полная значительнейшего содержания. «Очерки» Адама Уорика, а среди них стихотворения из «Дневника» Джеффри Мура. Далеко-далеко, в Швейцарии, они придумали, как доставить удовольствие и оказать честь женщине, любимой обоими, посвятив ей первый плод творчества в своей жизни под названием «Альпийские розы». Ничто не могло оказаться более созвучным ее настроению. Уорик ей представлялся воплощением Альп, а Мур – цветущих роз. И один дополнял другого. Суровая проза Уорика обогащалась изящной поэзией Мура, а плавно текущие строки Мура черпали силу из энергичных образов Уорика. Оба друга сполна старались отдать ей каждый что мог.

Сильвия книжечкой этой не просто гордилась. Она день за днем жила ею, жадно ловя похвалы окружающих и отвергая малейшую критику в адрес авторов, так как считала маленький этот томик лучшим из всего, когда-либо написанного на свете.

Достоинство книжки признавали и остальные, хотя и с меньшим, чем Сильвия, воодушевлением, и на модные библиотеки заказы на книжку не сыпались. Многие письменные столы она, однако, украсила, заняв там свое место среди прочих достойных книг. Девушки пели на слова нашего поэта песни. Взрослые женщины вникали в рассуждения Уорика. Молодые люди загорались от его «Очерков» возмущением пороками нашего времени, а старики черпали в них надежду на возрождение чести и честности. Мудрым «Очерки» представлялись предвестием благих перемен, и даже завзятые критиканы не могли отрицать их красоту и силу.

Ранней осенью пришла новая радость, и новорожденная дочь Джесси стала не только кумиром семьи, но и миротворцем. В первый же день ее появления на свет Марк простил всех своих врагов и поклялся в вечной дружбе со всем человечеством, когда же сестра поднесла к нему малышку, он обнял обеих и срывающимся шепотом произнес как будто во искупление всего опрометчивого и недоброго, что было им когда-либо совершено, сказано или хотя бы подумано:

– У меня теперь две маленькие Сильвии.

Чудесное существо поглотило внимание обоих домов, от дедушки до потесненной на своем троне королевы Тилли, которую Сильвия считала своей дочерью. Прю, ощущая себя мудрой ветхозаветной матерью, благополучно проведшей племя из девяти подопечных ей чад сквозь Красное море скарлатины, обстреливала Юлов письмами с тысячами рекомендаций и опасений, для чего покупала такое количество бумаги, что владельцы канцелярских магазинов уже подумывали, не стоит ли поднять на нее цену. Словом, новорожденная купалась в сиянии любящих лиц и стала для молодой своей крестной матери самым бесценным даром. Джесси даже охватывала некоторая ревность к Сильвии-старшей, как та теперь начала себя называть. Крестная чуть ли не поселилась в комнате крохи, стараясь не пропустить ничего. Она и купать ее помогала, и неслась к кроватке при первом же ее плаче, познавая красоту и счастье заботы о маленьком существе. Похоже, куда острее счастливой матери. Как же теперь благодарна была Сильвия Прю, обучившей ее против воли шитью! Ведь теперь это позволило ей шить для племянницы замечательные вещички, украшенные изящной вышивкой. Прикосновение детских ручек исцеляло страдающее сердце Сильвии-старшей, а голосок малышки, пусть и не всегда мелодичный, успокаивал нервы.

Все заботы, маленькие и большие, которых требовала еще такая беспомощная в этом мире племянница, Сильвия с удовольствием брала на себя. И когда она пела ей колыбельные, голос ее звучал так свежо, как, казалось родным, ему уже не суждено было зазвучать. Нет, к Сильвии не возвратились прежние очаровательная беспечность и веселье юности. Она стала просто спокойна. Да и не требовалось ей ничего, кроме тишины и счастья двух домов, окутанных любовью к новорожденной. Общение с Марком, Джесси, отцом, детьми. Счастливое затишье, среди которого она оживала, незаметно становясь женщиной куда прекраснее девушки, не слишком удачно вступившей во взрослую жизнь. Черты лица ее обрели законченность и определенность. Изначально красивое, оно теперь оказалось будто завершено наконец живописцем и отражало всю глубину внутренней жизни своей обладательницы. Взгляд исполнился затаенной работы духа. Каждый жест и движение отличались изяществом и утонченностью. И мистер Юл, понимавший младшую свою дочь, как никто другой, видел, что она в шаге от очень для себя важных решений.

Задумавшись, он писал письмо Муру, чьим постоянным корреспондентом стал уже давно, когда к нему вошла Сильвия с одной из коротких весточек, которые изредка отправляла мужу.

– Крайне вовремя, – кивнул ей отец. – Но, дитя мое, что с тобой? – тут же последовало его восклицание, ибо он увидел по ее лицу: предвиденное, похоже, стало реальностью.

На губах Сильвии блуждала загадочная улыбка, взгляд подернулся тенью, как при прозрении, которое только вышло из тьмы на свет. Впрочем, отцу оставалось лишь теряться в догадках, когда, обняв его крепко за шею, она сказала:

– Вложи в свой конверт мою записку и отправь письмо, а после этого уж поговорим.