Опуская голову на подушку, Сильвия не сомневалась, что ей предстоит тяжелейшая ночь без сна, но едва она об этом подумала, как сон заключил ее в свои уютные объятия и крепко держал до самого утра. По комнате разливался солнечный свет, ранние птицы щебетали среди распускающейся листвы на ветвях, которые раскачивались перед ее окном. Только вот по пробуждении Сильвия не увидела ни приветственной улыбки мужа, ни утреннего цветка. Подушка Джеффри свидетельствовала, что голова его сегодня ее не касалась. Там лишь белела записка.

«Сильвия!

Я уехал к Фэйт и вернусь не прежде, чем усмирю в себе гордость и смятение. Только после этого мы с тобой увидимся, а пока оставляю тебе свой дневник. Он поговорит с тобой добрее и спокойнее, чем мне самому удалось бы сейчас, и тебе, наверное, станет ясно, сколько усилий я потратил, оберегая наш союз от столь сокрушительной неудачи. Теперь, когда мне остается, если выдержу, мужественное смирение, попытаюсь воспользоваться добровольной короткой ссылкой, чтобы она подготовила меня к куда более длительной, на которую я обречен. Посоветуйся с тем, кто тебе ближе и дороже меня. Каюсь, что по неведению так долго откладывал его и твое счастье, и верь: разрушить его сознательно никогда не посмел бы. Да пребудет Господь с тобой и ныне, и в будущем! Помни, что сердцем Джеффри Мура ты любима навечно».

Сильвия множество раз ощущала себя, пробуждаясь, несчастной, но никогда еще не охватывала ее такая печаль, а последующие часы привели к тому, что она повзрослела больше, чем за любой прожитый прежде год. В конфликте с самой собой ей даже не удавалось надолго присесть. Она то и дело вскакивала, бродила по дому, который, казалось ей, лишился души, когда хозяин его покинул. Каждая примета недавнего пребывания Мура терзала ее немым укором.

Спросить совета у родных она не хотела, предвидя, вне всяких сомнений, ответный взрыв осуждения, горя и разочарованности, который обрушится на нее. На данном этапе семья ничем не могла ей помочь. Близкие только повергнут ее еще сильнее в смятение, а то и лишат уверенности, с которой она отважилась гордо идти к новой цели, чем бы это ни обернулось.

Многим, возможно, задача освободиться от тяжких уз во имя благословенных кажется привлекательной. Сильвии, однако, самообман уже принес робкий, но тяжкий опыт сомнений. Чем больше свободы ей предоставлялось, чем благороднее проявляли себя оба близких человека, пока металось сердце ее от одного к другому, тем труднее было принять решение. С обеих сторон боролись за власть над ней любовь и великодушие, и ни одна сторона не побеждала. Теперь Мур отдалил ее от себя и не приблизит, пока не окажется свидетелем чуда, если такое возможно, и сердце Сильвии станет действительно целиком и полностью принадлежать только ему. «А вдруг возможно?» – задумалась Сильвия. Оставшись одна, она не ощутила радости свободы, наоборот, поняла, насколько нуждалась в поддержке мужа, до чего привыкла полностью на него полагаться, окутанная его идеальной любовью. Перспектива соединения с Уориком была желанной, но вместе с надеждой на счастье рождала сомнения и дурные предчувствия. Рассудок призывал Сильвию подумать о том, от чего раньше ее отгораживала завеса страсти. Вдруг она когда-нибудь устанет от вечного беспокойства Адама? Хватит ли у нее сил наполнить огромное его сердце теплом? Не подавит ли его мощный интеллект ее более слабый разум? Случись такое, разочарование неизбежно. И когда Сильвия задала эти вопросы совести, та, не задобренная взятками и обещаниями, дала ответ: «Да».

Еще существеннее ей казалось другое. Она по собственной воле передала свою свободу во владение другому. Закон ее волю к тому подтвердил, церковь одобрила, и нарушить обет было возможно лишь очень высокой ценой. Сделав ставку на брак, признать себя проигравшей? Осуждение общества, которое за этим последует, вряд ли под силу спокойно выдержать даже самым смелым. Сильвия живо представляла себе грядущие испытания. От одной мысли у нее, гордой и ранимой, все сжималось внутри. Любой язык обретет силу ранить ее, оскорбить презрением или унизительной жалостью, любой незнакомец получит право на критику, и сердце Уорика не станет для нее надежным убежищем от нападок.

Весь тот тоскливый день она боролась с натиском упрямых фактов, которые, как ни крути, не поворачивались светлой своей стороной. Вечер застал ее измученной и полной сомнений. Слишком взбудораженная, чтобы спать, она все же направилась к постели, надеясь больше не на покой, а на добрый совет, который порой приносит тишина ночи.

Путь ее пролегал через библиотеку. Целый день она избегала ее, как избегают места, связанного со страданиями, но сейчас шагнула в открытую дверь, густой мрак за которой казался ей схожим с тем, что она обрушила вчера на хозяина этого дома. Свет лампы в ее руках рассеял его. Тут ничего не изменилось со вчерашнего вечера, да и не могло. За порядком здесь следила только она сама, а сегодня ей оказалось не до домашних обязанностей. На подлокотнике косо стоявшего старого кресла валялся бархатный шлафрок Мура. Он всегда его надевал, когда они проводили вечера вдвоем с Сильвией здесь, в уютном семейном гнездышке. Она наклонилась, чтобы аккуратно сложить его, прижала щеку к нежному бархату, как когда они с Джеффри желали друг другу спокойной ночи. Взгляд ее упал на подушку кресла. Там что-то поблескивало. Она снова нагнулась и увидела толстую тетрадь со стальными застежками. Сверху лежали ярко-красный засушенный георгин и ключик. Вот о чем шла речь в записке. Джеффри оставил ей свой дневник – свидетеля усилий, которыми, по словам мужа, он старался уберечь их «союз от столь сокрушительной неудачи». Сильвия давно уже интересовалась содержимым этого запертого от нее томика, день ото дня пополнявшегося новыми записями, но Мур на все просьбы дать ей прочесть их отвечал: «Не раньше, чем завершится год. Видишь же, сколько еще здесь чистых страниц».

Совместный год их прервался вчера до срока, и Джеффри оставил ей тайного своего поверенного в комнате, которую они называли своим убежищем. Видимо, муж рассчитывал таким образом вместе с традиционным утренним цветком сгладить горечь столь резкого расставания. Она унесла дневник к себе в комнату, и там ей открылся роман о ее краткой замужней жизни, написанный сердцем мужчины, лежащим у нее как на ладони.

Странно вникать до того глубоко в личный опыт ближнего, когда прослеживаешь шаг за шагом за его чувствами, целями, мотивами поступков, страданиями от совершенных грехов, внутренней жизнью, шедшей бок о бок с той, что была видна тебе. Мур писал с полной искренностью, раскрываясь перед своим конфидентом весь, без остатка, ничего не утаивая, ибо дневник этот был для него безмолвным советчиком, в котором он так нуждался. Сильвия здесь представала существом поистине потрясающим. Муж наделял ее всеми мыслимыми дарованиями и достоинствами, с неустанным рвением пристально изучая и поклоняясь ей, словно святыне.

Восторг его доходил порой до той степени, что в прозе ему становилось тесно, и тогда чувства выплескивались в подобие сонета или песни. И это были не какие-нибудь беспомощные вирши, а чудесные стихи – временами торжественные, временами проникновенно лирические. Вот уж и впрямь ошеломляющее открытие. Поэтические фрагменты растрогали Сильвию до глубины души. Как же раньше мимо нее проходил его дар? Столь яркий, а главное, посвященный лишь ей одной. Она, Сильвия, была его единственной лирической героиней и многое узнала теперь о себе самой и о нем из созданных им звучных образных строф. Скорбь ее росла вместе с упоением. Вчерашним ударом его сокровенный поэтический мир был безжалостно разрушен. И этот удар ничем не смягчить. В ответ на чистое золото его любви она платила лишь серебром дружбы.

Дневник владел ей всю ту бессонную ночь. Она лежала с ним, как Тицианова кающаяся Магдалина или Мария на полотне Корреджо. Тетрадь в руках. Свет лампы падает на золотистые волосы и полные меланхолии глаза. Сцена, достойная своей выразительностью гениев Возрождения. Она читала целую ночь, не утешаясь написанным, а черпая из него новое осознание себя, потому что Мур открывал ей не ту Сильвию, какой она была в действительности, а ту, какой может стать.

И с поворотом ключа, которым вновь было заперто на замок неоконченное повествование Мура, Сильвия-девочка умерла, уступив место Сильвии-женщине.

Небо уже окрасилось розовым светом зари, когда она вспомнила слова кузины Фэйт. Время нужды в ее помощи наступило. Если Джеффри решил найти у нее поддержку в беде, почему бы и ей за ним не последовать? Кто лучше, чем эта мудрая, рассудительная женщина, посоветует, как жить дальше?

Под лучами только что взошедшего солнца Сильвия направилась сквозь холмы к дому Фэйт. Жизнерадостная, веселая, деятельная, мало что требующая для себя, но щедрая милосердием и готовностью им делиться с другими, мудрая эта душа жила в одной из ложбин, где ее серый коттедж лепился к склону горы. Тихая обитель, под крышей которой уютно и защищенно ощущали себя две женщины – Фэйт и ее служанка. И не мрак одиночества окружал их жизнь, а солнечный свет, что сразу мог почувствовать каждый вошедший к ним. Тоске здесь не было места.

Поглощенные важной для себя целью или событием, мы преодолеваем робость, забыв о сдержанности и формальностях, действуя сообразно подсказке чувств. Накипевшему в нас достаточно самых простых слов – нужно только как можно скорее высказать главное. Сильвия весьма убедительно доказала эту непреложную истину. Не называя служанке своего имени и не дожидаясь, пока та доложит о ней хозяйке, она прямиком прошествовала туда, где в одиночестве находилась мисс Дейн.

– Джеффри здесь? – осведомилась Сильвия после кратко брошенного приветствия.

– Был час назад и снова появится через час. Я отправила его отдохнуть, потому что он провел ночь без сна. Твой приход очень кстати. Может, потом он привыкнет без тебя обходиться, но пока не может.

Без суеты, удивления и сочувствия Фэйт, отложив рукоделие, приняла у Сильвии шляпу и плащ, усадила рядом с собой на диван перед единственным окном-эркером, смотревшим на долину, взяла ее оледеневшие руки в свои теплые, и не произносила ни слова, пока та сама не начала говорить:

– Он рассказал тебе о том ужасе, который я заставила его вчера испытать?

– Да, и нашел у меня некоторое утешение. Тебе оно тоже нужно?

– Ты еще спрашиваешь? Но мне нужно гораздо больше, и ждать этого не от кого, кроме тебя. Направь меня в нужную сторону, скажи все, что думаешь, помоги мне понять себя, объясни, почему я стараюсь быть хорошей, но на самом деле вечно поступаю плохо.

– Твои отец, сестра или брат подошли бы для этого больше, чем я. Ты к ним обращалась?

– Нет. И не стану. Они меня любят. Но помощи ждать от них бесполезно. «Гони от себя это прочь, а не сможешь, скрывай и терпи». Вот и весь совет, который они мне дадут. Но я не могу ни забыть, ни прогнать, ни терпеть. Так будет неправильно. А мне нужен правильный путь. Помоги же мне, Фэйт, отыскать его и силы по нему следовать, несмотря на сетования друзей, гомон сплетников и чувство, будто само небо, на меня глядя, хмурится. Я не боюсь самой суровой критики. Перечисли все мои недостатки. Все способности, которые я в себе зарываю. Все мои эксцентричные выходки. Не ведай жалости к моему эгоизму. Не желаю больше от себя прятаться. Мне, повторюсь, нужен истинный путь. И я им последую, пусть на ногах моих при каждом шаге начнут появляться кровоточащие раны.

Исполненная решимости, Сильвия с нетерпением ожидала ответа, но Фэйт с ним не торопилась.

– Поговори лучше с Адамом. Нет человека более справедливого, – сочувственно проговорила она.

– Не могу. Он, как и Джеффри, слишком любит меня, чтобы судить объективно. А ты мудрый и добрый судья между нами. И ко мне не настолько привязана, чтобы позволить симпатии обмануть здравомыслие. Не отталкивай же меня. Открой свое сердце. Сама ведь говорила, что я могу на тебя рассчитывать, если мне понадобится совет, который не сможет дать муж. Не знаю никого, кроме тебя, к кому обратиться.

Сказано это было с таким отчаянием, и выглядела она столь безутешной, что осторожная Фэйт исчезла, уступив место Фэйт по-матерински участливой. Лицо и голос ее обрели теплоту, и еще прежде чем она начала отвечать, Сильвии под добрым взглядом стало несколько легче.

– Я не отталкиваю тебя и не закрываю сердце. Просто мне трудно решиться брать на себя ответственность, вмешиваясь в чужие судьбы. Но раз уж так складывается… Расскажи-ка мне все о твоих бедах, Сильвия.

– Ты так добра! Прости, если кажусь тебе слишком навязчивой и обращаюсь к тебе за помощью, будто имею на это право. Но ты единственная, с кем я могу говорить откровенно, как с матерью, если бы она у меня была. Мне очень ее не хватает. Поэтому, если можешь, отнесись ко мне хоть немного с такой любовью.

– Дитя мое, если ты видишь в этой роли меня, то, считай, я ее приняла.

– Да, вижу. Оттого-то мне так легко с тобой. Фэйт, вот если бы ты оказалась в таком положении, как сейчас я? Любимой двумя мужчинами, и каждый из них такой, какого любая женщина была бы горда назвать своим мужем… С кем бы ты решила остаться?

– Ни с кем из двоих.

Ответ прозвучал с категоричностью оракула, констатирующего неизбежный исход. Сильвия, вздрогнув и побледнев, попыталась угадать по лицу Фэйт скрытый смысл ее слов, а когда ей это не удалось, спросила едва слышным шепотом:

– Но почему?

– Потому что твой муж тебе, по сути, не больше чем друг, и твой возлюбленный должен остаться не больше чем другом. Тебе нужно понять: дружбой любовь не заменишь. Попытка только разрушит дружбу, а она сама по себе настолько ценна и приносит столько радости, что мы должны беречь ее нерушимость, подобно преданным слугам строгой хозяйки. Адам прекрасный пример. Джеффри отнял тебя у него, но это ему не мешает держаться старого друга, не позволяя разочарованию, зависти или обиде разрушить идеальную дружбу, которая у них с твоим мужем сложилась за долгие годы.

– Да! – воскликнула Сильвия. – Эта стойкость в Адаме восхитительна, а мне вот не хватило мудрости остаться верной Джеффри лишь в прежнем своем безопасном чувстве к нему.

– Так сохрани мудрость теперь. Останься ему верным добрым другом, но никем больше.

– Конечно, останусь. Если он мне позволит, не найти ему более верного друга, чем я. Но разве не могу я быть Джеффри другом, а Адаму кем-то гораздо более близким и дорогим? Разве ты отказалась бы от его любви в такой, как моя, ситуации?

– Да, Сильвия, отказалась бы.

– Почему?

– А вот представь себе, что ты калека или неизлечимо больна. Разве решилась бы связать собой и своими недугами жизнь другого человека?

– Определенно, нет. Сама понимаешь.

– Именно понимаю. А потому попробую доказать тебе, что, решившись выйти замуж за Адама, ты поступила бы не менее опрометчиво. Этим и объясняется мое резкое «нет». Есть болезни серьезнее тех, что нападают на нашу плоть. Они вроде бы незаметны, но нуждаются в столь же серьезном лечении, как и физические. Не спохватишься вовремя, и болезнь разовьется, парализуя волю, туманя рассудок, портя характер, ожесточая сердце и ослепляя душу. Процесс куда страшнее, чем физические страдания. Души-то наши ценнее бренной плоти. Брак – это таинство, благословленное Богом. Если хоть чуть сомневаешься в благословении свыше, слишком поздно осознанная опрометчивость приведет к несчастью не только мужа с женой, но и детей их.

– Иными словами ты, Фэйт, хочешь мягко объяснить мне, что я сама одна из таких, не по своей вине несчастных детей, что душа у меня поражена болезнью, от которой, может, я вообще никогда не исцелюсь, и что, пока я больна, не имею права на замужество? Я и сама подозревала такое целый последний год, а теперь уверена. Благодарение Богу, что у меня не родился ребенок, которому бы передалась моя истерзанная душа.

– Ты, дорогая моя, как наши предки, которые верили, что в каждом из нас борются две души. Не эти ли души по очереди управляют твоими поступками в зависимости от твоего настроения и обстоятельств? Даже самый важный для каждой женщины шаг ты совершила под властью конфликтных сил – импульса и неведения, страсти и гордости, надежды и отчаяния. А теперь стоишь на развилке дорог, не зная, какую выбрать. Одна тебя манит, потому что там Адам, а я указываю тебе на другую. Она камениста, путь по ней труден. Сама иду по ней, поэтому знаю. Но все равно советую тебе тоже свернуть на нее. И собственной дочери, будь она у меня, посоветовала бы то же самое.

– Спасибо тебе. Готова следовать за тобой. Но как же пуста окажется жизнь, когда я откажусь от Уорика!

– Куда менее пуста, чем если, поддавшись желанию, ты обретешь в нем новую ошибку и еще одно несчастье. Люби ты Джеффри, твоя жизнь сложилась бы хорошо и спокойно. Но из-за любви своей к Адаму не рассчитывай ни на то, ни на другое. Он из тех, кого можно назвать исключением из правил. Ты – тоже. Может, именно потому вас так тянет друг к другу. Адамом управляет разум, Джеффри – сердце. Адам относится к людям критически, Джеффри – с любовью. Он горд и скрытен, трепетно оберегает дорогое себе. Адам поверяет свои привязанности интеллектом, изучая их и анализируя, как и весь окружающий мир. Он доверяет лишь собственной проницательности. Главное для него – принципы, а люди – всего лишь одушевленные факты или идеи. Они интересны ему, покуда дают пищу для размышлений и выводов. Когда в них не оказывается ничего больше для него нового, он их без сожаления от себя отбрасывает, как бесполезную скорлупу от съеденного ореха, увлеченно переходя к новым объектам. Жизнь для него – непрерывная устремленность вперед, и он следует по этому пути, подчиняясь своей натуре, как море или солнце подчиняются законам природы.

– Все так, Фэйт, но ведь есть еще что-то?

– Немного разумных женщин отважатся выйти замуж за этого благородного и достойного любви мужчину, пока время не укротит его, а опыт не изменит. Но даже тогда риск будет велик. Адам неосознанно требует очень многого. Он подавляет личности других. Дает тоже многое, но и то, чем он делится, сможет принять для себя с пользой, не потеряв себя полностью и не растворившись в нем без остатка, только личность, ему силой равная. Ни один мужчина не обладает силой Святого Духа, ни одной женщине не дано Его чистоты. Ты чувствуешь это, не постигая, и просто покорно склоняешь голову. Но речь-то сейчас идет не о Святом Духе, а о человеке. Ты любишь Адама, но одновременно боишься, жаждешь стать всем для него, но сомневаешься, что способна принести ему счастье. Разве я не права?

– Да.

– Тогда едва ли сочтешь неожиданным мое мнение. Этот неравный брак будет краток. Со светлым началом и мрачным концом. Страстное стремление повсюду следовать за ним окажется для тебя изнурительным. Он этого не заметит, а ты сама не признаешься. Во всем, кроме любви к нему, ты окажешься чересчур молодой, пылкой и хрупкой, чтобы быть его женой. С тем же успехом маленькая лесная пташка, выбрав себе спутником жизни орла, попыталась бы бороздить с ним на крошечных своих крыльях небесные выси. И только позже до них обоих дошла бы истина: пташка почти слепнет от яркого солнца, обогреть огромное гнездо не в силах и погибает от одиночества, которое иногда так дорого ее избраннику. Но она так любит его, верна ему, что гонит от себя тоску о том, для чего действительно создана: о безопасном гнезде среди травы, более нежном партнере, летней жизни и зимних перелетах на юг.

– Фэйт, ты пугаешь меня. Ведь именно это я сама смутно чувствовала, но гнала от себя, потому что не понимала, да и не решалась взглянуть фактам в лицо. Каким образом тебе-то удалось так ясно все понять? Откуда ты столько знаешь? Можно подумать, тебе кто-то подробно о нас рассказал.

– Мне досталось несчастливое детство в доме, полном разлада. Я рано познала тяжесть забот и горечь потерь, которые еще в ранней юности заставили меня повзрослеть и научили внимательно наблюдать за тяготами и неладами других. Видя и узнавая что-то, я всегда задумываюсь о причинах. Джеффри мне много всего рассказывал. Адам – еще больше.

– Ты его видела? Он был здесь? Когда, Фэйт, когда?

Лицо Сильвии озарилось и расцвело. Голос, только что глухой от тревожной тоски, зазвенел мелодией радостного желания. Фэйт вздохнула и с растущим состраданием в глазах постаралась ответить так, чтобы ни единым словом не ранить возвышенных чувств своей собеседницы:

– Я видела его неделю назад. Неистовый и решительный, как всегда. Он часто этой зимой появлялся здесь. Наблюдал за тобой, никем не замеченный, а потом делился со мной наблюдениями. Вот почему приезд Джеффри не стал для меня неожиданностью. А что касается Адама… Ты ведь просила его узнавать новости о себе у меня, и он предпочел делать это не в письмах, а лично. Потому что написанное, по его словам, иной раз толкуешь по-разному, а в разговоре с другом все становится гораздо яснее.

– В этом весь Адам. И что же он тебе говорил? Что ты ему советовала? Убеждена, что ему были необходимы твои советы, как и всем нам.

– Да, он просил у меня совета, и я была с ним так же искренна, как с тобой и Джеффри. Адам помог мне лучше понять тебя. Слушая, как он говорит о тебе, я больше прежнего начинала ценить твои достоинства и снисходительнее относиться к твоим недостаткам. Мне стало ясно из слов Адама, насколько трудно тебе преодолеть их. Твой отец всю первую неделю того веселого лета, когда ты познакомилась с Адамом, исповедовался ему, словно духовнику. Уорик умеет располагать людей к откровенности. Нет, он ничем не нарушил тайну исповеди. Просто история, услышанная от твоего отца, многое объяснила ему в тебе, его дочери. Уорик тем и прекрасен, тем и вызывает на откровенность, проникая своим ясным умом сквозь броню нашей гордыни и скрытности, что несет нам в ответ благодарное чувство исцеления. Редкий дар, преодолев все препятствия, раскрыть нам самим то лучшее, чем мы обладаем.

– Да, к Джеффри идешь со своими горестями, а к Адаму – с прегрешениями. Но, Фэйт, когда вы говорили с ним про меня, ты сказала ему то же самое, что сейчас мне? Ну, что я не гожусь ему в жены. Привела ему свои доводы? Сказала, что я не выдержу того образа жизни, без которого он не представляет своего существования, и что сам он вряд ли справится с той тревожностью, которая мне досталась в наследство от несчастливого брака моих родителей?

– Могла ли я, милая, промолчать, когда он, призывая меня властным взглядом, спросил: «Любовь моя так же мудра, как и пылка?» Если Уорику нужно узнать твое истинное суждение, он не успокоится, пока его из тебя не вытянет. Ему всегда нужна только правда, и он способен вынести самую трудную. Адам не остановится ни перед чем, но будет с нами тоже правдив. К тому же я видела: он в данном случае не до конца доверяет собственному инстинкту, нуждается в дружеском взгляде со стороны и женской моей проницательности.

– И как же воспринял он твой совет? Ты вроде бы сомневаешься, стоит ли мне это знать, но я после нашего разговора готова. Пусть щеки мои бледнеют, а руки дрожат, все равно стань для меня законом, перед которым я смирюсь и буду обязана подчиниться.

– Ты подчинишься сама себе, моя храбрая Сильвия. Возьми меня за руки. Почувствуй поддержку друга, который любит тебя и желает добра, и я расскажу тебе, как на совет мой отреагировал Адам. Сперва он ему не понравился. Но для него любое новое знание – это повод к действиям и решениям, и вскоре он поднял на меня полный отваги взгляд и решительно произнес: «Битва завершена. Победа одержана. Быть справедливым необходимо, а счастье – необязательно. Я не женюсь на Сильвии, пусть мне и представится такая возможность». Больше я от него ничего не услышала. Сказав это, он сразу ушел и, мне кажется, не придет больше ни ко мне, ни к тебе.

Фэйт умолкла, и Сильвия сидела безмолвно, не сводя глаз с окна. За ним расстилалась вызолоченная солнцем долина, но она ее не видела. Все для нее сейчас затмевал образ возлюбленного, отныне безвозвратно потерянного. Она ведь понимала: слова Уорика не расходятся с делом. Он смирился с потерей надежды, и Сильвии оставалось – сколь ни леденело от этого сердце – лишь то же самое. Выбора больше не было. Но после мгновения острой боли новая ситуация принесла ей даже некоторое облегчение. Потерянный Уорик со своим мужеством стал для нее тем же великим примером, каким для него самого являлся стойкий приверженец справедливости Помпей[22]. И в минуту великой скорби Сильвия вдруг воспламенилась жаждой соперничества. Сердце ее вспыхнуло от искры, зароненной Уориком. Она не уступит ему в благородстве.

– Фэйт, а что же дальше?

– Вот это.

И, крепко обняв ее, Фэйт со слезами, которые капали на склоненную голову Сильвии, призналась, как тяжела была ее задача. Ведь мудрость и прозорливость не лишают жалости. Тем более что Фэйт не могла исцелить рану Сильвии. Сочувствие и поддержка – вот все, что она теперь предлагала ей. И дружеские объятия со слезами были единственным средством, которым она могла унять ее страдание.

Так и беседовали два сердца, склонившись друг к другу и ощущая связь, которую дарит природа двум душам, что могут быть связаны. Фэйт часто касалась губами разгоряченного лба Сильвии и все крепче ее к себе прижимала. Та, наконец успокоенная ее объятиями, перестала плакать и, опустошенная, предалась размышлениям о будущей жизни. Она рисовалась ей невыразимо безрадостной. И каким же контрастом с нею представал пейзаж за окном, где струилась река меж высоких вязов, а на ветвях вязов, чуть колыхавшихся в безмятежном воздухе, уже набухли зеленые почки, и луга покрылись ковром ранней зелени. Сильвия равнодушно взирала на это, пока ее внимание не привлек Джеффри, одиноко и медленно поднимавшийся по склону холма. Тут и вспомнила она об обязанностях, которые оставались у нее еще от прежней жизни. Ей бросилась в глаза усталая походка мужа. За один только прошедший день он, кажется, постарел лет на десять.

– По-моему, я рождена, чтобы стать проклятием для всех, кто меня любит, – обреченно проговорила она.

– Тише, Сильвия. Что угодно, но только не это. Или же ты вовсе дойдешь до упреков отцу за переданное по наследству несчастье. Ты пока очень молода, и жизнь у тебя только начинается. Так постарайся сделать ее не проклятием, а благословением. И помни о двух помощниках, которые если не исцеляют, то хотя бы облегчают наши недуги. Имя им Время и Смерть. Первый помощник может откликнуться на наш собственный зов. Второго лишь Бог посылает нам, когда сочтет нужным.

– Что ж, постараюсь набраться терпения, уповая на время. Но все-таки, если можешь, пожалуйста, поговори сейчас сама с Джеффри. У меня, боюсь, пока не хватит слов, чтобы как следует все ему объяснить.

Фэйт, кивнув, вышла из комнаты. До Сильвии сперва донесся гул их голосов, затем звук быстрых шагов по коридору. Шаги приближались к двери, и вот в нее вошел Мур. Сильвия вскочила на ноги. Какое-то время они не произносили ни слова. Обоим казалось, будто с момента их последней встречи минул по меньшей мере год, и каждый находил в другом заметные перемены. Изможденное лицо Джеффри никак нельзя было назвать суровым. Ни уязвленной гордости, ни холода, ни обиды. Лишь глубже стали морщины на лбу да уныло изгибались губы. Покоренный дух осветил лицо бледной безмятежностью, однако во взгляде еще таилась тень надежды. Никогда прежде не охватывала Сильвию такая физическая слабость, но она никогда и не чувствовала себя настолько решительной. То была сила кротости и уверенности, страдания и смирения, раскаяния и возрождения. В ней зарождалась по-настоящему зрелая женщина, прошедшая сквозь очищающий огонь.

– Фэйт рассказала, о чем мы с ней говорили? Теперь ты понимаешь? Я понесла двойную утрату, – сказала она. – Добавлю: муки мои заслуженны. Ошибки свои я признаю и постараюсь исправить все, что можно, а из непоправимых извлечь урок, чтобы не совершать их снова. Я не могу быть твоей женой и не должна выходить замуж за Адама, зато, оставшись одна, могу дружить с вами обоими. Такое я приняла решение, твердо собираюсь стоять на нем и, надеюсь, что с божьей помощью не утрачу сил справиться.

– Если так, покоряюсь, Сильвия, но по-прежнему буду ждать и надеяться. – Он отозвался так смиренно и искренне, что она поняла: любовь его неукротима, как воля Уорика. Дрогнув, она едва не сказала: «Вернись». Нет, невозможно. И ответ ее прозвучал тихим, ровным, уверенным голосом, хотя сердце было готово сдаться:

– Не надейся, Джеффри, не жди. Прости меня и забудь. Отправляйся, как мне предлагал, за границу. Уезжай далеко и оставайся там долго. Измени свою жизнь, а во мне научись видеть только друга, каким я когда-то была для тебя и, надеюсь, стану снова.

– Хорошо, я уеду и буду жить далеко до тех пор, пока не позовешь меня обратно. Но пока ты еще в одиночестве, продолжу ждать и надеяться.

Непоколебимая верность его подтачивала уверенность Сильвии. Слова замирали у нее на устах, как остановленные заклинанием.

– Такой непоследовательный человек, как я, не может уверенно утверждать, что ничего никогда не изменится, – покачала головой Сильвия. – Верю, что поступаю абсолютно правильно, но окончательный приговор предоставим времени. Это можно себе позволить. Пусть же разлука мягко и постепенно либо убедит тебя, либо изменит меня. Оставим пока нашу связь с тобой непрерванной. Ничего лучшего я тебе сейчас предложить не могу, но возьми с собой хоть это маленькое утешение. Я же знаю, что, как бы ни мешала тебе в нашем мире, есть еще Прекрасная Вечность. Там уж ты наверняка забудешь меня и обретешь настоящее счастье.

Мур, приняв от нее утешение, ей, в свою очередь, утешения не принес, а притянул ее крепко к себе и с лучезарным взглядом проговорил:

– Любовь бессмертна, дорогая, и даже в Прекрасной Вечности я продолжу ждать и надеяться.

***

Дальше все начало завершаться стремительным темпом. Штормы разоблачений. Подготовка к далекому путешествию. Последние обвинения. И наконец настал день разлуки.

Марк не захотел, а Прю не смогла пойти проводить уезжающего. Брат был слишком зол, возмущенный варварским, по его словам, изгнанием, а сестра пойти отказалась, во-первых, по той причине, что просто слепла от слез, а во-вторых, считала своим долгом остаться и успокаивать Джесси, сердце которой было разбито событием, представлявшимся ей самым ужасным несчастьем на свете.

Сильвия и ее отец, однако, следовали за Муром, пока ноги его не покинули сушу. И когда он ступил на борт парохода, отец и дочь по-прежнему оставались на пристани. Не очень-то подходящее место для расставания среди снующих туда-сюда экипажей, гвалта толпы, пыхтения маленького буксира и шума волн. Впрочем, отец и дочь видели лишь только Мура и слышали лишь его голос, посылающий им последние жизнерадостные приветствия. Мистер Юл находил в себе силы отвечать ему так же бодро, Сильвия же только смотрела на мужа сквозь застилавшие глаза слезы. Тем не менее от нее не укрылось, когда нечто заставило Джеффри напряженно глянуть мимо них с отцом. Лицо его окатило волной густого румянца, и он стремительно исчез с палубы.

– Папа, отчего он так рассердился? – Сильвия хорошо знала, когда у Джеффри становится такое лицо.

Отвечать мистеру Юлу не пришлось. Адам Уорик, прошагав сквозь толпу, простер к ним в немом приветствии руки. Отец и дочь сердечно пожали их. Сильвия не смогла ничего сказать, но мистер Юл смог и одобрительно произнес:

– Приветствую тебя, Уорик. Пришел попрощаться с Джеффри?

– Скорее с вами, сэр. С Джеффри мне прощаться не надо. Я еду с ним.

– С ним? – словно эхо отозвались оба слушателя.

– Именно. Не думали же вы, что я оставлю его одного, когда он лишился жены, тепла семейного очага и, как сам считает, лучшего друга?

– Нам следовало бы лучше тебя знать, – изумленно проговорил мистер Юл. – Но, Уорик, он явно тебя избегает. Даже с палубы ушел, как только ты появился. Ему, видимо, нужно больше времени, чтобы простить и забыть.

– Значит, моя помощь тем более необходима ему и в том, и в другом. Прятаться от меня он долго не сможет. Пароход – весьма замкнутое пространство, вокруг только море. Лучшего места и не найти, чтобы мягко, но со всей настойчивостью добиваться прощения во имя той крепкой дружбы, которая связывала нас столько лет. Он вынужден будет смягчиться. Откроет мне свою душу.

– О Адам, не покидай его. Оставайся с ним. И когда всем нам поможет благословенное время, верни мне его в целости и сохранности.

– Так и сделаю с божьей помощью.

Не обращая внимания на толпу, Уорик склонился к Сильвии, крепко прижал ее к себе и вложил в свой поцелуй всю силу любви и отчаяния. С этим она, дрожа, осталась на берегу, а он, проложив себе путь сквозь гущу людей, перепрыгнул через пространство, которое образовалось между переходом и трапом, так как трап уже убирали, ступил на палубу и исчез в поисках друга.

Сильвия прижалась к плечу отца, зная только одно и думая лишь об одном: Уорик пришел и ушел.

Грохнула пушка. По толпе пронеслись прощальные возгласы. Отдали швартовы. И пароход, взбаламутив воду, отчалил, словно морское чудище, рвущееся навстречу ветру и волнам в родной океан.

– Подними голову, Сильвия, пока корабль еще видно, – сказал отец.

– А они там? На палубе?

– Нет.

– Тогда я не хочу смотреть. А ты – смотри. Скажешь, если они появятся.

– Они не появятся, дорогая.

– Они появятся. Адам приведет Джеффри. Покажет мне, что они снова друзья. Я знаю это. Сейчас сам увидишь. Помоги-ка. Встану повыше. И смотри внимательно! Нельзя пропустить момент, когда они выйдут.

Отец помог ей взобраться на каменную плиту. Взор Сильвии был теперь ясен, нервы крепки и вера крепка. Она так сильно наклонилась вперед, что, не схвати ее мистер Юл, упала бы в зеленую воду. Медленно потянулись минуты. Пароход отходил от причала. Чувство потери сжимало сердце. Волна за волной множили расстояние между Сильвией и ее заветной мечтой.

– Спускайся, Сильвия. Ты только напрасно изводишь себя ожиданием. Пойдем домой, дитя мое, и постараемся там утешить друг друга.

Она не расслышала его слов, всецело захваченная другим. Пароход медленно развернулся в сторону открытого морю залива. У Сильвии вырвался крик. Привлеченная им толпа провожающих повернулась к ясноглазой девушке, а та с побледневшим, но просветленным лицом взирала на воплотившуюся свою мечту.

– Они пришли. Видишь, отец? Ты видишь? Джеффри нам улыбается, машет платком. Адам положил руку ему на плечо. Ответь им, папа.

Мистер Юл ответил, а Сильвия простерла руки к удаляющемуся пароходу, словно призывая путешественников вернуться. Друзья стояли теперь бок о бок. Взгляд Мура был устремлен на жену. В руке его трепетал маленький флаг мира. Уорик смотрел на Джеффри, уже посвятив себя заботе о нем. Такими они и скрылись из глаз Сильвии, чтобы никогда больше не вернуться вместе, а она, стоя на берегу, немо молила Бога, лишь бы увидать совместное их возвращение.