За стенами дома выл мартовский ветер. Бой часов возвестил два пополуночи, но лампа в библиотеке по-прежнему горела. Сидя там за столом, Мур то писал, то останавливался и перелистывал назад страницу тетради, то откладывал ручку и замирал с задумчивым видом или прикладывал ладони к глазам, похоже уставшим сильнее, чем разум, призвавший его к работе в столь поздний час. В одну из подобных пауз он, к большому своему удивлению, увидел на пороге Сильвию. Она не двигалась с места. Решив, что она заболела, Мур поспешил к ней, но на полпути остановился. Сильвия явно спала. Открытые глаза ее определенно не видели ничего вокруг. Лицо было неподвижным, она ровно дышала, и чувства ее бродили во власти какой-то иной реальности. Мур тихо стоял, боясь, что резкое пробуждение испугает ее. Изрядно наслышанный о сомнамбулизме, сам он это явление наблюдал сейчас впервые, и некоторая тревога мешалась в нем с интересом.

Постояв на пороге, Сильвия нагнулась, подобрала со стула что-то только ей одной видимое, поцеловала это, вернула на место и двинулась по комнате. Шла она медленно, но совершенно уверенно, с ловкостью обходя любое препятствие на своем пути. Так безошибочный инстинкт ведет лунатика порой даже сквозь такие опасности, увидав которые наяву тот обязательно испугался бы. Опустившись в покинутое Муром кресло, она прижалась щекой к подлокотнику, чуть отдохнула, но вскоре подняла голову, наклонилась вперед, словно к кому-то, сидевшему у ее ног, и принялась ласково гладить невидимую голову. Мур улыбнулся. Именно он, когда вечерами они оставались одни, устраивался у ее ног, читая или болтая с ней, а она поигрывала его густыми волнистыми прядями, сравнивая их с локонами молодого Милтона на портрете, который висел у них над головами. Но улыбаться Муру пришлось недолго. Сильвия вдруг вскочила. Руки ее простерлись вперед. И тишину прорезал умоляющий возглас:

– Нет, нет! Не стану я тебя слушать! Не говори ничего! Нельзя!

Собственный крик разбудил ее. Сознание, возвращаясь к ней, заставило ее побелеть от ужаса, когда вместо Уорика она обнаружила на скамеечке мужа. Взгляд Сильвии, полный уже не сонного, а совершенно сознательного страха, поразил Джеффри сильнее, чем ее крик, и у него тут же возникла уверенность, что ее гнетет какая-то тайная беда, которая таким странным образом вырвалась наружу. Он решил непременно выяснить, в чем дело, но двигаться к своей цели с предосторожностями и не пугая ее, а, как обычно, наоборот, успокаивая.

– Милая девочка, что за растерянный и испуганный взгляд? Ты здесь в абсолютнейшей безопасности. Просто бродила во сне. Видно, кошмар вам привиделся, миссис Макбет? Убили кого-то? Ваш крик напугал меня, а я сам – вас, когда вы проснулись?

– Я убила свой сон. Что я делала? Что говорила? – Дрожа, она опустилась в кресло и съежилась в нем. Мур устроился у ее ног и самым успокоительным образом начал рассказывать ей, что произошло. Лицо ее выражало противоречивые чувства. Уорик из сновидения все еще виделся ей так же явственно, как Макбету – явившийся в разгар праздника призрак убитого Банко. Лишь выслушав до конца рассказ мужа, она успокоилась. Тайна осталась при ней неразгаданной. Вот и пусть покоится в ее сердце, пока она окончательно не прогонит от себя незваную гостью, имя которой – тоска о несбыточном.

– Не помнишь ли, из-за чего ты пошла бродить во сне, Сильвия?

– Помню, как пробило два часа ночи, и я решила спуститься вниз, чтобы проверить, почему ты так надолго задержался, потом, видно, заснула, но все же пришла к тебе. Кстати, в халате и ночных туфлях, точно так же, как не во сне, а наяву хожу ночью по дому. Ох, до чего же приятно сидеть здесь у огня! Теперь понимаю, почему ты не торопился уйти.

Она протянула руки к огню, согревая их, точно как Адам, когда вернулся из леса. Мур наблюдал за ней с возрастающим беспокойством. Ни разу прежде она не вела себя с ним так. В каждом слове и каждом жесте ее сквозила уклончивость. И взглядом она старалась с ним не встречаться. Многие из ее переменчивых настроений ставили Мура в тупик, порой изумляя, порой огорчая, но теперь он почувствовал, что она боится его. Это уязвляло и любовь Мура, и гордость. И решение выяснить, чем он обязан ее многозначительности и загадочности, возникшим за последние месяцы, созрело в нем окончательно.

Затянувшаяся тишина страшила Сильвию, и она поторопилась вновь завести разговор:

– Почему ты стал так поздно ложиться? Я не первый раз замечаю, когда просыпаюсь по ночам, что у тебя горит свет. Что ты здесь так внимательно изучаешь?

– Свою жену.

Он облокотился на ручку кресла и смотрел на Сильвию полным нежности взглядом, зовущим к ответной любви, ласке и доверительности. Слова его, голос, глаза звали ее к искренности, с губ ее было готово сорваться признание, и только мысль: «Я еще недостаточно долго старалась» – останавливала. Признаться сейчас? Свести на нет месяцы тайной работы над чувствами? Разрушить единым махом надежды этого чудесного человека на счастье?

Мур был по-женски чувствителен, крайне разборчив в чувствах, и Сильвия понимала: открыв ему свою любовь к Адаму, при всей ее невинности, она подведет черту, и прежнему уже не бывать. Тень лучшего друга начнет ложиться на каждое ее слово, поступок, жест. И никаким самопожертвованием ей не удастся вернуть мужу прежнего счастья. Оно невосстановимо поблекнет в его глазах.

– Зачем тебе изучать меня? – произнесла она вслух. – Неужели нет книги поинтереснее?

– Ни одной, которую я так любил бы читать и стремился бы как можно лучше понять. Ты дорога мне, как никто другой на свете, но, кажется, я пока тебя больше люблю, чем знаю и понимаю. Любой из друзей мне понятнее, чем ты. Далек от стремления тебя ранить, моя дорогая, и не сочти за назойливость, но почему с тех пор, как мы поженились, ты все больше со мной застенчива? То, что должно было нежно сблизить нас, похоже, наоборот, отдаляет. Ты почти не говоришь со мной о себе, не просишь меня объяснить игру беспокойного твоего ума, да и вообще до того порой отдаляешься, будто предпочитаешь моему обществу одиночество. Сильвия, это действительно так?

– Иногда. Знаешь ведь – мне и раньше нравилось одиночество.

В этом она по крайней мере могла заверить его с полной искренностью, которую лишь и считала единственно для себя возможным ответом на его любовь и доверие. Вопрос, долго ли ей удается быть искренней, не принося разрушения в их совместную жизнь?

– Сердце мое, быть может, чересчур привязчиво, но я надеялся, что не эгоистично, хотя в последнее время, к сожалению, убеждаюсь в обратном, – печально проговорил он. – Полный надежд и любви, я оказался слишком нетерпелив, чем принес нам обоим разочарование. Мне не следовало спешить. Слишком уверенный в своих силах, я на самом деле не завоевал тебя, а вынудил к тщетным попыткам принять как счастье то, что самой тебе счастьем не кажется. Я не должен был соглашаться на твое желание провести здесь всю долгую зиму наедине со мной. Мне следовало сообразить: такой тихий дом и я, занятый своими делами, – не очень-то привлекательная компания для столь еще юной моей жены. Прости меня. Я исправлюсь. Наша жизнь изменится. Больше никогда не позволю себе быть совершенно довольным, не замечая, что ты в это время несчастлива.

Возражать не имело смысла. Содрогаясь от плача без слез, она обхватила его за шею и положила голову ему на плечо. Своей безмолвной реакцией Сильвия подтверждала, что предположение его верно. От этого он, с одной стороны, еще сильнее встревожился, но с другой – испытал облегчение. Печать с ее тайны он посчитал сорванной, а раз причина теперь ясна, можно действовать. И он произнес уверенным тоном:

– Слава богу, вовремя спохватился. Мы все исправим и будем счастливы. Произведем полную перемену. Ты больше не станешь посвящать себя мне, а вот я начну посвящать тебе себя полностью. Согласишься ли ты отправиться за границу, забыв об этом унылом доме до той самой поры, пока покой его не покажется тебе желанным? Как тебе такой план, Сильвия?

– Нет, Джеффри. Пока нет. Я хочу научиться жить так, чтобы мне в этом доме стало приятно. Примусь работать усерднее, не оставлю себе времени для скуки и недовольства. Ты станешь счастлив со мной без всяких отъездов. Позволь мне попытаться снова. Я справлюсь. Обещаю. И здесь мне это удастся лучше, чем где-либо еще.

– Но, Сильвия, ты и так слишком много стараешься. Столько рвения в каждое дело вкладываешь. Изматываешь себя безо всякой нужды. Это и навевает на тебя меланхолию. Я доверчив, но перестаю доверять словам, если они противоречат реальности. Сколько бы ты ни бодрилась, эти месяцы все отчетливее убеждали меня. Ты несчастна. Ну, нашли ли мы наконец тайный шип, который тебя терзает?

Она не ответила. Сказать правду не было сил, а лгать не хотелось. Мур начал задумчиво расхаживать взад-вперед по комнате в попытке найти у себя на совести что-то еще, мешающее их счастью. Совесть, однако, была совершенно чиста, а замешательство оставалось. Он придвинул вплотную к Сильвии стул, сел и требовательно осведомился:

– Ответь мне, был ли я хоть однажды с тех пор, как ты стала моей, несправедлив к тебе, деспотичен или недобр?

– О Джеффри, наоборот. Твои справедливость, щедрость и нежность не знают границ.

– Требовал ли от тебя больше, чем ты мне предоставляла сама? Призывал ли осознанно к каким-нибудь жертвам?

– Никогда.

– Ну а теперь вот решительно заявляю о своем праве узнать, что творится у тебя на сердце. Молю тебя о полной откровенности.

Час настал. Силы бороться с собой иссякли. И, сознавая свое поражение, Сильвия собирала всю волю, готовясь к тому, что теперь неизбежно. Уорик был прав: забыть его она не могла. Все в ней до конца принадлежало этому человеку, такому истинному в своих чувствах и убеждениях. Даже сейчас, вдали от него, память о нем значила для нее несравненно больше зримого присутствия рядом мужа. Любовь Адама, о которой она теперь знала, сводила на нет все прежние попытки защититься гордостью от мнимой его нелюбви. Быть может, ей удалось бы его забыть, не откройся ей истина. Но теперь долг сдавался перед желанием, а усилия – перед страстью, превышавшей своею неукротимостью раскаяние, сколь угодно искреннее. Уорик пытался предостеречь ее от напрасных усилий. Прекрасно понимая сердце близкого друга, он призывал ее сразу признаться Муру во всем. Как же теперь она сожалела, что не послушалась. В присутствии Адама ей было бы несравненно легче. Конечно, от горечи Адам ее не избавил бы, но скорбь не лишилась бы достоинства, отнятого месяцами обмана. Теперь искупить его она могла лишь предельной искренностью и оказалась готова к этому, пока Джеффри еще говорил:

– Жена моя, в скрытности нет спасения. Если что-то и может лишить меня радости жизни и очарования нашего с тобой союза, то лишь твое недоверие. А с проблемами, сколь бы трудными они тебе ни казались, мы справимся вместе. Скрытностью ты приносишь двойное зло. Из-за нее и я не могу быть спокоен, и ты сама мучаешься. Так давай же не омрачать здоровье и счастье отчаянными попытками справиться с горем в одиночку. Я же вижу, как ты напряжена. Взгляды твои уклончивы, слова мне отмеряешь расчетливо, в поступках твоих сквозит осторожность, веселость твоя невинная вовсе исчезла. Сердце свое ты от меня прячешь, лицо отворачиваешь. Словно моя дорогая, полная искренности девочка старится преждевременно на моих глазах, превращаясь в угрюмую женщину, придавленную тяжелой судьбой. Что гнетет тебя? В чем ты решаешься исповедаться только во сне? Моя жизнь открыта перед тобой как книга, любую страницу которой ты можешь прочесть. Разве я не достоин равной твоей откровенности? Так получу ли ее?

– Да.

– Что стоит между нами?

– Адам Уорик.

И следом за кратким ответом на столь же краткий и четкий, похожий на приказ, вопрос, Сильвия опустилась на колени и, откинув вуаль волос с лица, откровенно поведала все.

Признание оказалось для Джеффри настолько ошеломляющим, что он сперва не поверил ему. Имя друга заставило его вздрогнуть, а затем он нагнулся к Сильвии как в попытке поймать слова еще прежде, чем они слетят с ее уст. Слова, с которыми он принялся мысленно сопоставлять поступки, один за другим всплывавшие в памяти. Сперва они ему виделись сквозь туманную пелену, потом искры разума высветили вереницу событий с их непреклонной очевидностью. Прозревая сквозь слепоту былой преданности, он, капля за каплей, терял любовь к Адаму, верность которого представлялась ему несомненной. Сама мысль о том, что тот втайне от него любит Сильвию, представлялась невероятной, даже после того, как он это от нее услышал. Удар, нанесенный ему, оказался ничуть не легче, чем ей представлялось. Горечь потери любви усилилась навсегда утраченной верой в дружбу. Лицо его словно окатило ледяной и соленой морской волной. И вместе с гримасой щемящей скорби оно отражало бушевавший дух, почти по-женски ранимый, но по-мужски страстный. Взгляд его стал суров до ярости. Вены на лбу набухли и потемнели. Складки у рта углубились. Сильвия не узнавала его лицо, и сейчас ей оставалось только благодарить небеса за то, что рядом нет Уорика. Попадись он сейчас на глаза Муру, ему бы не миновать тяжкого искупления за грех, совершенный, по сути, не им.

– Ну вот тебе моя доверительность, хотя я, возможно, разбила ею наши сердца. На прощение пока не надеюсь, но уверена в милосердии и целиком вверяю судьбу свою в твои руки. Джеффри, что мне делать?

– Подожди меня здесь. – И, отстранив ее от себя, Джеффри вышел из комнаты.

Охваченная страданием до того, что не ощущала тела, Сильвия, подперев руками понурую голову, пыталась собраться с духом для предстоящего. Чувствовала она себя, несмотря ни на что, куда легче, чем до того, как призналась. Длительная борьба с собой была позади. Скрытности настал конец. Она вновь обрела себя. Дух ее, лишенный оков, возвратил себе прежнюю живость. Как узник, выпущенный из темницы, она наслаждалась с трудом завоеванной свободой, пока стыд не заставил ее спохватиться. Ведь сбросив бремя, она не расправилась с ним, а переложила на чужие плечи. Ей сделалось горше, чем можно излить слезами. Исцеление принес бы только поступок. Но что она могла сделать? Она так долго пыталась исполнить свой долг, так долго увиливала от неизбежного, что после первой легкости на душе ее придавили с еще большей силой боль, сожаление и тревога. Суровая правда раскрыта мужу с предельной ясностью. Слова сказаны. Обратно их не вернуть, как не вернуть Муру счастливого неведения и даже смутной тревоги, которую он мог бы сейчас счесть почти блаженством по сравнению с тем, что узнал. Надолго оставленная в тиши комнаты и наедине со своими мыслями, Сильвия постепенно уняла растревоженные нервы, и на смену смятению явилась смутная надежда, нечто такое невидимое и почти невозможное, но редко полностью покидающее жизнерадостные души, исцеляя их и направляя на путь, ведущий из тупика к выходу.

Куда удалился Мур и где столько времени пропадал, Сильвия так и не узнала, но, увидав его снова, она убедилась, что гордость порой бывает столь же страшна, как разбушевавшаяся страсть. Натура, которая еще недавно представлялась ей сплошным солнцем, явила темную сторону. Гордость была присуща Джеффри всегда, но теперь Сильвии пришлось стать свидетельницей самого неприятного ее проявления.

Причиной была она, и ей открылось, как человек, справедливый и кроткий, может повергнуть в робость сильнее бушующего от ярости тирана, если охвачен страданием. С момента, когда она с ним рассталась, лицо его не стало бледнее, лишь еще больше застыло. В глазах стоял темный тревожный блеск. Лоб пересекла вертикальная складка. Словно мертвящий холод стер с окаменевшего этого лица привычные для Джеффри мягкость и нежность. Кажется, даже сами черты лица изменились. Похоже, оставив надежды на счастье, радости жизни, веселье, он отныне готовился посвятить себя одинокой скорби.

Мур стоял над Сильвией молчаливым мраморным изваянием, и в направленном на нее взгляде озадаченность смешивалась с пытливостью. Так постигают трудную истину. Любовь Сильвии, его жены, принадлежит не ему, а Уорику. Скованная раскаянием Сильвия тоже лишь молча смотрела на мужа, как подсудимая на судью, невольно про себя отмечая, насколько по-разному отреагировали на одинаковую ситуацию два близких ей дорогих человека. Отважный Адам плакал, будто ребенок, но разочарование принял по-мужски стойко, без жалоб. Джеффри же, от которого она могла бы скорей ожидать горьких слез, сперва разгневался, а затем, казалось, позаимствовал у своего лучшего друга суровость.

Она удивлялась бы этому меньше, если бы поняла: боль Мура гораздо острее, рана глубже, а крах надежды – сокрушительнее, чем у Уорика. Он так долго лелеял мечты о счастье и взаимной любви. Так верил Сильвии. И вот выясняется, что она на самом деле его никогда не любила, никогда не сможет ответить по-настоящему на его любовь. Мир, им построенный, оказался иллюзией. Тут самое кроткое сердце взбунтуется.

Сильвия первой нашла в себе силы заговорить. Тихо, моляще и глядя на Джеффри с полной покорностью. В ответ он вернул ей привычную нежность. Она ощущалась и в голосе, и в его мягких прикосновениях. И когда он усадил ее осторожно в кресло, она не смогла удержаться от слез. Мур сел напротив нее. Письменный стол оказался теперь между ними. Расчистив на нем свободное пространство, Джеффри с видом решившегося на что-то, чему непременно намерен последовать, проговорил:

– Вот теперь, Сильвия, я готов действительно тебя выслушать.

– О Джеффри, что же еще я могу сказать тебе?

– Повтори уже сказанное. Мне пока удалось понять лишь одно, а теперь хочу оказаться в курсе всех обстоятельств. Без этого мне трудно поверить в твое признание.

Возможно ли было изобрести для Сильвии кару суровей, чем лицом к лицу и глаза в глаза вновь отважиться на краткий, но невыносимый рассказ о неудавшейся любви и попытках справиться со своими чувствами. Первый раз волнение придало ей смелость, но теперь подробная исповедь вылилась для нее в настоящую пытку. Тем не менее Сильвия с собой справилась. Любое бы выдержала, чем могла доказать, как сильно раскаивается, пусть слезы застили ей глаза, а голос срывался. Она говорила и говорила, лишь вопрошая его отчаянно молящим взглядом: «Может, хватит? Должна ли я продолжать?»

Мур, однако, в своей жажде выяснить произошедшее до малейших деталей был непреклонен и, то ли не замечая, сколь этим тиранит Сильвию, то ли не придавая сему значения, с кротким упорством и нежностью, которые для нее были хуже самых суровых упреков, вынуждал продолжать рассказ. По ходу он иногда задавал ей вопросы. Временами лицо его искажала страдальческая гримаса. Когда же Сильвия дошла до сцены прощания с Уориком вот здесь, на этом самом месте, у камина, Мур перевел взгляд на огонь. Взгляд, полный таких сильных чувств, что навсегда врезался ей в память.

Впрочем, услышав ответ на последний вопрос и последнюю ее мольбу о прощении, Мур снова скрылся под броней бледной гордости, и тихо произнесенные им слова прозвучали холодно:

– Да, именно это меня обманывало, и блуждал я так долго во тьме, доверяя всецело так горячо любимому другу.

– Именно из-за вашей дружбы я так упорно и боролась с собой. Много раз хотела поведать тебе о самом большом своем горе, как делилась всем остальным. Но ведь я понимала, что доставлю тебе страдания куда больше собственных. Зло было посеяно мной, и никому, кроме меня, не следовало за него расплачиваться. Я старалась от всей своей слабой души сделать тебя счастливым.

– Одно откровенное слово, сказанное перед свадьбой, избавило бы нас от этих мучений, Сильвия. Неужели не ясно: исход у такого один.

– Теперь ясно, но тогда мне правда казалось, что любовь к Адаму в прошлом. А раз она мной пережита, зачем отравлять вашу дружбу излишним признанием. Я, собственно, и рассказала тебе, но не всю правду. Мне казалось, соблазн уже не опасен. Смогу ему противостоять, даже если возникнет он в лице Адама. Но Адам появился так внезапно, проявив столько великодушия и справедливости… Я, конечно, обманывала себя столь же жестоко, как и тебя. Видит Бог, как сильно я старалась искупить вину, когда осознала со временем роковую свою ошибку.

– Бедное дитя. Рановато тебя вовлекло в опасную взрослую игру. Понять бы мне это, и осталась бы ты предоставлена безопасным девическим радостям. Прости, что так долго держал в плену. Избавься от надетых мною оков и будь свободна, Сильвия.

– Нет, не отталкивай меня. Неужели ты думаешь, что я, причинив тебе такую сильную боль, смогу радоваться свободе, когда ты остался стареть в одиночестве. Верни мне прежнюю доброту, давай же поговорим как прежде, позволь, чтобы я раскрыла тебе свое сердце. Ты должен знать, сколько места в нем занимаешь. Тайна моя раскрыта, скрывать от тебя больше нечего, и я готова отдать все силы, шаг за шагом усваивая урок, который ты так терпеливо мне преподал.

– Ты не сможешь, Сильвия. Мы разведены с такой же определенностью, как если бы приговор нам был вынесен судьей и присяжными. Тебе никогда не удастся стать мне женой, чья любовь не знает сомнений. А я, пока в тебе есть хоть крупица сомнения, не могу оставаться твоим мужем. Мне нужно все или ничего.

– Адам предсказывал это. Он лучше знает тебя, чем я. Давным-давно дал мне совет честно, смело и откровенно поговорить с тобой. О, если бы только сейчас он оказался здесь, чтобы помочь нам.

Имя Адама, которое вырвалось из груди Сильвии как заклинание, зов о поддержке, обращенный к любящей, полной отваги душе, стало для Мура потоком вихря, раздувшим уголек ревности до бушующего огня.

– Тише, – сказал он изменившимся вновь голосом, и глаза его полыхнули. – Ты вольна говорить что угодно о нас с тобой, но об Адаме не хочу ничего слышать. Даже имени. Мужчины не обладают даром всепрощения, как вы, женщины. В самых лучших из нас порой таится такое, что вам и не снилось. Если мне суждено потерять жену, друга и дом, оставь мне, ради бога, хотя бы самоуважение.

Сильвия искала слова для ответа, но не находила. Да и какие слова могли бы утешить его? Дать мягкий совет, за которым блеснет луч надежды? Совет не придумывался. Взгляд ее устремился с мольбой к картине, изображающей Трех Богинь Судьбы. Глаза их были неумолимо холодны. Взгляд ее устремился дальше, к Владыке, никому не отказывающему в помощи. Она взмолилась безмолвно, прося покорности и сил справиться. Надежда ее на спасение воплотилась лишь в жалобном стоне, но Небеса этот стон услышали.

На смену смятению ей вдруг явилась способность так ясно понять себя, как не всегда поймешь, долгие годы накапливая солидный жизненный опыт. Она ощутила себя уверенной, защищенной, словно наставник, невидимый, но исполненный мудрости, помог ей обрести то, что сделает ее жизнь иной.

Закрыв лицо руками, она сидела, окутанная драгоценной причастностью к Главному Утешителю, детской в своей безусловности верой в Него, который не покидает нас, даже когда мы сами готовы покинуть себя.

Голос мужа вернул ее к действительности. И когда она подняла на него глаза, в ее взгляде он уловил терпение, до того трогательное, что не смог сдержать слез.

– Дорогая, – проговорил он ласково и участливо, именно тем тоном, каким всегда обращался к ней, пытаясь утешить. – Главное, что нам сейчас требуется, – тишина и покой. Мы должны хоть немного прийти в себя, а потом уж подумаем, как выйти из этой беды. Завершить то, что, по справедливости, не должно было начинаться. Прости меня, помолись обо мне перед сном и забудь, пока не проснешься.

Он открыл перед ней дверь, и когда она, проходя, подставила ему лицо для поцелуя на ночь, без которого они никогда не расставались с тех самых пор, как поженились, Мур приложил к ее губам ладонь.

– Отныне они не мои, а Адама, – сказал он, а затем поцеловал ее в лоб.

Сущая мелочь по сравнению с остальным, но именно после этого Сильвия осознала всю глубину утраты для них обоих. Она тихо двинулась дальше по направлению к своей комнате, уже изгнанница. Ей больше не было места ни в сердце мужа, ни в доме его, где никто и никогда больше не назовет ее счастливой хозяйкой.

Мур, не в силах оторвать глаз от поднимавшейся на второй этаж изящной фигурки, тихо плакал, как будто отзываясь слезами на ее «никогда». Она оглянулась, перед тем как исчезнуть за дверью. И Мур остался с великой своей печалью наедине.