Эта неделя и так была трудной для Сильвии, но вскоре к ней добавилась новая пытка, когда она начала то и дело ловить на себе испытующий взгляд Уорика. От других ей вполне успешно удавалось скрывать, что с ней происходит, но его глаза пробивали все расставленные ею защиты. Он проникал сквозь них, как завладевший ключом от двери в тайную комнату. За каждым скачком ее настроения он видел суть, которую она прятала то за бурной энергией, то за весельем, то за внезапной страстью к какому-нибудь занятию, то за повышенным интересом к чему-то, совсем не заслуживающему внимания. Так гнала она от себя запретные мысли, бдительно контролируя каждый свой жест и поступок в опаске выдать действительные свои чувства.

Пытливые взгляды Уорика наводили на нее почти что ужас. Он читал ее с легкостью, но сам был при этом так закрыт, что она не могла разглядеть его душу. И все же Адам с ней не играл. Ему просто было необходимо выяснить ради всех них правду, и он прибег к единственному способу, который в сложившейся ситуации считал для себя приемлемым, чтобы добиться цели, не потворствуя своему чувству и не оскорбляя хозяев уловками. С Сильвией, за исключением случаев, когда этому претила вежливость, он оставаться один на один избегал. Во время прогулок, поездок и посиделок старательно исполнял роль приятного гостя, радуя всех знавших его как сильно смягчившимся своим характером, так и заметной бодростью, которой в нем прибавлялось день ото дня. Стоило, однако, обществу разойтись по комнатам или Муру переключиться на общение со своей кузиной, Адам уходил в лес или к морю и возвращался только к застолью или к новому сбору при свете вечерней лампы.

Сильвия с облегчением воспринимала его длительные отлучки, пусть душой и рвалась к обратному, а Мур, наоборот, укорял за уходы и принимался с удвоенными стараниями приободрять его, всеми силами стараясь скрасить сердечные муки дорогого друга, на самом деле муки того лишь усиливая. Ненавидя притворство, Уорик уже едва терпел двусмысленное свое положение. Ему ведь приходилось хранить секрет, наполовину не его собственный, а чужой. И, поняв окончательно все для себя, он после одной из своих длительных одиноких прогулок в ответ на шутливый укор Мура сказал вполне искренне:

– Джеффри, у меня так тяжело на сердце, что даже ты не можешь его исцелить. Предоставим же это благотворному времени, а пока давай-ка как прежде. Буду наслаждаться твоим обществом, когда расположен, а когда мне необходимо одиночество, предпочту его.

Сильвия радовалась, когда у них гостил кто-нибудь из друзей, но теперь с нетерпением ожидала, когда эти двое наконец их покинут. Вернее, один из них, каждый час пребывания рядом с которым вызывал у нее беспокойство, и от постоянного напряжения на нее вдруг накатывала усталость. Тяжкая, давящая, лишавшая сил порой в самый неподходящий момент, когда все это замечали, а она ничего не могла объяснить, замерев внезапно посреди общего разговора.

Сколько раз за эту неделю ей хотелось прильнуть к доброй Фэйт, прося совета ее и помощи! С Муром-то ведь, при всей его чуткости и любви, поделиться она ничем не могла. Хотя бы по той причине, исключая прочие сложности положения, что он мужчина, а ей требовалось женское сочувствие, которое успокоило бы, как мать убаюкивает расстроенного ребенка. Фэйт могла оказать ей такую поддержку. И отношения у них с Сильвией быстро стали достаточно близкими, но им все же недоставало чуть-чуть до подлинной глубины. Не хватало той малости, которая располагает к подлинно доверительной дружбе, когда без оглядки делишься самым сокровенным, зная, что будешь правильно понят. Отзывчивость Фэйт имела предел, каждый раз пытаясь шагнуть за который Сильвия чувствовала, как доброта и сердечность новой ее подруги подергивается деликатной корочкой льда. Эта прекрасная и чуткая женщина мягко отстраняла попытки Сильвии ей довериться, с каждым разом вселяя в нее все отчетливее горькое подозрение, что их с Уориком тайна известна не только им двоим.

Все когда-то подходит к концу. Не избежал этой участи, к облегчению хозяйки дома, и визит гостей. Фэйт, отвергнув все просьбы остаться еще, с некоторой тревогой посмотрела на Уорика, которого Мур тем временем спрашивал:

– Ты-то, Адам, останешься? Обещай мне еще неделю.

– Я никогда не даю обещаний, Джеффри.

Не услышав отказа, Мур решил, что тот внял его просьбе, и сосредоточился целиком на Фэйт, которая собиралась покинуть их через час:

– Сильвия, пока я помогаю нашей кузине упаковывать книги и гравюры, которые она собирается взять с собой, сбегай, пожалуйста, в сад и наполни самую красивую из своих корзин самым лучшим виноградом. Думаю, это тебе понравится больше возни с обертками и веревками. Ты же знаешь, насколько приятнее самой исполнять для лучших друзей подобные маленькие обязанности, а не поручать их слугам.

Обрадованная возможностью улизнуть, Сильвия быстро прошла по дорожке среди виноградных лоз к самому солнечному уголку и, стоя под аркой, принялась складывать в корзинку фиолетовые грозди. Одиночество ее, однако, продлилось недолго. На дорожку вдруг легла темным, удлиненным закатным солнцем силуэтом тень Уорика. Сильвию он не видел, похоже, явился сюда не для того, чтобы прийти за ней следом, и двигался, держа шляпу в руке, так медленно, что не успел одолеть еще половины пути до места, где находилась она. Остановил его голос Фэйт. Судя по скорой речи и торопливым шагам, она спешила.

– Адам, ты едешь со мной? Я не могу тебя здесь оставить, – начала говорить она еще достаточно издали.

– Сомневаешься во мне, Фэйт?

– Нет, но любящие женщины так слабы.

– Сильны, ты хочешь сказать? Любящие мужчины гораздо слабее.

– Адам, ты едешь? – повторила она вопрос.

– Я последую за тобой, но прежде должен поговорить с Джеффри.

– Не преждевременно ли ему все рассказывать?

– Я должен.

Фэйт, державшая руку на руке Уорика, при последних его словах на какой-то миг коснулась его плеча головой, затем, развернувшись, ушла так же стремительно, как появилась, а он, поглощенный какими-то мыслями, продолжал неподвижно стоять на месте.

Все это произошло слишком стремительно, чтобы Сильвии пришло в голову обозначить свое присутствие, и она, не замеченная ими за зеленью, сама отчетливо различила волнение на их лицах и каждое слово тихой речи Уорика, отвечавшего на настойчивые призывы Фэйт к отъезду. За доверительностью увиденного и услышанного Сильвии почудилась интимная нежность. И сколь ни внезапным было для нее такое ошеломляющее открытие, она без сомнений приняла его как факт.

«Вот, значит, почему изменился Адам. Вот по какой причине наблюдал за мной. Надеялся, что все прошлое мною забыто, да я и сама в это верила и надеялась. Ну ничего, теперь-то мне нужно радоваться. И я буду радоваться. Пусть увидят, что, и страдая, можно радоваться, если случившееся помогло нам обоим».

С таким благородным намерением, которое, впрочем, совершенно не представляла себе, каким образом сможет осуществить, Сильвия выбралась из уголка, где стояла, и, делая вид, будто целиком сосредоточена на винограде у себя в корзине, направилась к Уорику. Тот при первом же шорохе ее легких шагов по гравию встрепенулся. Если уж его краткий диалог с Фэйт, судя по всему, не остался для Сильвии тайной, ему нужно было понять ее реакцию.

Она, приблизившись, лишь мельком на него глянула, но скрыть тревожный блеск в глазах, пылающие щеки и дрожащие губы ей все же не удалось, когда она произнесла:

– Это для Фэйт. Подержишь корзину, пока я накрываю виноград листьями?

Взяв ношу у нее из рук, он дождался, пока она положила на ягоды первый слой листьев, а затем спросил шепотом:

– Сильвия, ты нас слышала?

Она подняла на него глаза, и как же он изумился, встретившись с ее ясным взором и услышав ответ, исполненный несомненной искренности:

– Да. И я рада, что место, которое мне невозможно было занять, теперь отдано в твоем сердце более благородной женщине. Поверь, Адам, и не сомневайся: счастье твое для меня отныне лучшее утешение из всех возможных. Теперь я больше могу ни о чем не жалеть.

Тут корзина упала к ее ногам, Уорик ладонями обхватил ее лицо и, низко склонившись к нему, впился в него взглядом, проникавшим до самого дна ее сердца. Она сперва попыталась вырваться, но он держал ее железной хваткой. Противостоять спокойствием его натиску было невозможно. Опасный взгляд Адама не ведал пощады. Щеки и лоб Сильвии предательски заалели, с неслыханным вероломством обнажив ее подлинные чувства. Она отводила глаза, но другие глаза, широко раскрытые, потемневшие, ловили их вновь в свои сети. Все черты лица Уорика сделались необычайно рельефными, укрупнились, приобретая восхитительное величие. Сильвию охватила беспомощность. Гордость вытеснил страх. На смену мужеству пришло отчаяние. Лицо остыло до полной бледности. Яркими были на нем теперь только глаза, согретые жаром сердца, и в них отчетливо, словно тайнопись на поднесенной к свече бумаге, проступало чувство, которое столько времени подавлялось. Уорик молчал, и Сильвия не произносила ни слова. Оба они подчинились власти неукротимого магнетизма – дара вечных небес пылкой молодости.

Уорик мог больше ни в чем не сомневаться. Разжав объятия, он схватил свою шляпу, быстро двинулся по тропинке к лесу и исчез за густыми деревьями. Сильвия, до того измученная, будто все, что произошло у них сейчас с Адамом, длилось целый день, и охваченная чувствами, с которыми не могла справиться, оставалась на виноградной аллее, пока муж не позвал ее. Она собрала рассыпавшиеся гроздья и пошла домой попрощаться с Фэйт. Мур вызвался сопроводить кузину до города, и они решили отправиться в путь пораньше, так как она хотела еще нанести короткий визит Прюденс и Марку с Джесси.

– Где Адам? Уехал раньше или решил остаться, вняв моим уговорам? – спросил Мур у Сильвии.

Сосредоточенная на корзинке, к которой прилаживала крышку, Сильвия не расслышала вопроса, и ответ последовал от Фэйт:

– Он сядет на лодку попозже. Нам незачем его ждать.

При прощании с Сильвией ледяная корочка словно стаяла с Фэйт, и она с истинно материнской нежностью прошептала ей на ухо:

– Дорогое дитя, если тебе понадобится когда-нибудь помощь, которую Джеффри оказать не в силах, вспомни о кузине Фэйт.

А потом Сильвии впервые за последние семь дней удалось провести два часа в настоящем уединении. Не бездельном, а насущно необходимом, потому что оно позволило ей глубоко заглянуть в себя и, отбросив все маски, оказаться лицом к лицу с правдой. И когда Сильвия посмотрела правде в глаза, то пример, приведенный Фэйт, показался ей очень похожим на ее собственный, и она решила, следуя совету кузины, постараться, если это еще возможно, исправить ошибки прошлого. Ведь, подобно многим из нас, она порою спохватывалась, уже совершив поступок, который превращал ее в неоплатного должника. Мало-помалу сумма долгов увеличивалась, и близился срок, когда предъявят счет к оплате. Всю трудную неделю мысли об этом не оставляли ее, и теперь, в сосредоточенной тишине одиночества, она набралась смиренной отваги погасить счет.

Сгущались ранние сумерки. Взгляд ее часто обращался к дорожной сумке Уорика, которую Фэйт, заметив собранной и стремясь напомнить ему о своем желании, чтобы он не тянул с отъездом, перенесла из его комнаты в библиотеку. Сильвия при виде сумки испытала ту глупую нежность, которую у влюбленных женщин вызывают любые предметы, принадлежащие любимому человеку. Сумка и впрямь чем-то смахивала на Уорика, будто вобрав в себя частицу его души. Без замка, простая и крепкая, носившая следы его долгих поездок, во время которых убедительно доказала свою надежность. Рядом с ней, на стуле, лежали его перчатки. Сильвию несколько раз тянуло прикоснуться то к ним, то к сумке, но она удерживалась от искушения, пока на пути к окну не заметила на перчатке прореху, и призыв зашить ее оказался непреодолим.

«Ведь о нем, бедном, так давно никто не заботится, – сообразила тут же она. – И Фэйт еще явно не начала. Уж такую малость я определенно вправе для него сделать. Он никогда не догадается, сколько нежности я в это вложила».

И она принялась за шитье, готовая прекратить его при малейшем тревожном звуке, но испытывая куда больше удовольствия, чем за предыдущий час праздных раздумий. Когда же починенная перчатка, сопровожденная долгим прощальным поцелуем, вернулась на стул, Сильвия, едва разглядевшая этот стул сквозь слезы в глазах, почувствовала такую щемящую печаль, будто на сей раз окончательно расставалась с великой любовью. Дойдя до «убежища», как она называла старинное кресло, она положила голову на его округлый подлокотник и принялась уже без слез рассеянно наблюдать за огнем в камине, который, мерцая, не столько рассеивал сумерки, сколько сообщал им теплоту тона. Вдруг пламя вспыхнуло, извещая яркостью и ворвавшимся в дверь сквозняком о возвращении Уорика. Сильвия не слышала, как он вошел. Лицо его раскраснелось от свежего воздуха. Взгляд был ясен и добр. От всего его облика веяло тем самым неповторимым очарованием, благодаря которому одного взгляда было достаточно, чтобы проникнуться к нему огромной симпатией.

Сильвия, едва подняв на него глаза, испытала, сама не зная почему, уверенность, что все обстоит прекрасно, настолько прекрасно, что и словами не выразить.

– Пришел наконец. Куда ты исчез так надолго? – спросила она.

– Пришлось основательно покружить по острову. Заблудился, плутал, и лишь инстинкт мне помог снова вернуться домой. Намеренно говорю «домой». Потому что, хотя это и не мой дом, сейчас он мне кажется именно таковым. Разрешишь мне посидеть и погреться возле твоего огня, Сильвия, пока для меня не настанет время отъезда?

Не сомневаясь, каким окажется ее ответ, он уселся на скамеечку у ее ног, протянул руки к огню и голосом, полным той силы, которую придает решимость, произнес:

– Мне нужно было добиться от себя самого ответа на очень важный вопрос. Нигде лучше с такой задачей не справиться, чем в лесу. Он мой лучший советчик. Я брожу по нему и брожу. Наклоняюсь, чтобы подобрать шишку забавной формы, или сорвать красивый цветок, или понаблюдать за каким-нибудь крохотным существом, гораздо счастливее и беззаботнее меня. И в какой-то момент прихожу к уверенному и четкому ответу на сомнения, что меня терзали. Это как счастье, которое держишь в руке.

– Фэйт уехала, но тебя Джеффри надеется уговорить остаться еще на неделю, – уходя от опасной темы, сказала Сильвия.

– И что же, мне исполнить его желание?

– Фэйт ожидала, что ты уедешь следом за ней.

– И я, по-твоему, должен?

– По-моему, ты считаешь, что должен.

– Когда следующая лодка отходит с острова?

– Через час.

– Подожду здесь, пока не придет время. Я разбудил тебя?

– Нет, я просто задумалась в тишине.

– Вид у тебя ужасно усталый. Да и как иначе, душа моя, при той жизни, которую ты сейчас ведешь.

Голос его был полон сострадания, взгляд – нежности, рука уверенно опустилась на ее руку. «О Джеффри, войди же скорее сюда!» – воскликнула мысленно Сильвия в надежде, что появление мужа спасет ее от самой себя, а вслух поспешно проговорила:

– Ты ошибаешься, Адам. Моя жизнь куда легче, чем я того заслуживаю. Муж делает меня…

– Несчастной, говорю прямо, Сильвия, – перебил ее Уорик.

Он подошел к двери, закрыл ее, и когда она снова увидела его лицо, то с протестующим жестом вздрогнула.

– Нет, нет. Не стану я тебя слушать. Не говори ничего. Нельзя.

Он, замерев напротив нее на небольшом расстоянии и стойко держась на этой границе, голосом, твердым до непреклонности, но сочувственным возразил:

– Нет, я должен говорить, а ты должна меня выслушать. Пойми, Сильвия, я не замышляю никаких французских сантиментов или грехов вроде тех, о которых рассказывала твоя сестра. То, что ты сейчас услышишь, я готов сказать и при Джеффри, находись он сейчас вместе с нами. Решение мне далось после долгих тяжелых раздумий и самых ожесточенных споров, которые я когда-либо вел с самим собой. И, как ни много поставлено на карту, решаюсь высказаться больше даже не ради себя, а ради тебя. Поэтому вместо молчания, к которому ты меня призываешь, говорю тебе: продолжая жить, как живешь, ты вредишь и себе самой, и своему мужу, и другу.

– А в курсе ли Фэйт того, что случилось у нас с тобой? И сочла бы она, что разговор, который ты сейчас со мной завел, поспособствует ее счастью?

– Мы связаны с Фэйт не больше чем дружбой. Она давно уже подозревала, что я люблю тебя. А теперь считает, что и ты меня любишь, и ей очень жаль своего кузена, но она не намерена вмешиваться в путаницу, которую мы устроили из трех наших жизней. Когда мы расстались, я думал, ты любишь Джеффри. Да ты и сама так думала. И когда я сейчас приехал сюда, тоже первый день был в этом уверен. Но на второй день, когда ночью я увидел тебя здесь совершенно одну, мне по твоему лицу стало ясно то, в чем я потом с тех пор все сильнее убеждался. Видит бог, полагаю, выгода мне достается ценою огромных жертв. Твоих испытаний. Невзгод, которые нас ожидают. Но я был бы нечестен, если бы промолчал. Тебе не следует ни дня больше обманывать ни себя, ни Джеффри.

– Да какое имеешь ты право вставать между мной и Джеффри, Адам, и решать, что мне следует или не следует? – с жаром вскричала Сильвия, противясь его напору и буре своих эмоций.

– Право мужчины со здравым рассудком спасти любимую женщину от разрушения собственного покоя и подрыва доверия самого дорогого обоим нам друга. Я знаю: обычно такие проблемы подобным образом не решаются. Но мне все равно, как там принято или не принято. Есть ситуации, которые нельзя игнорировать и прикидываться, будто ничего страшного не происходит. Поэтому я взываю к твоей душе, и если она так же прекрасна, как мне представляется, ты подтвердишь мою правоту. Ответь же мне, Сильвия, ты любишь своего мужа?

– Да, Адам, очень.

– Больше, чем любишь меня?

– Хотела бы я! Хотела!..

– Ты счастлива с ним?

– Была, пока ты не появился, и снова буду, когда уедешь.

– Нет, не будешь. Ты попыталась укутаться в покрывало спокойствия, но оно слетело. Остался лишь долг, который зовет тебя честно признать: медля, ты просто множишь обман и зло. Нас троих спасет только полная искренность. Стань откровенна с Джеффри, и в одиночестве ли потом продолжишь жизнь или соединишь с моей, но – без фальши и глядя открыто в лицо суровой истине. Ты поступишь так, Сильвия?

– Нет, Адам. Ты разве не помнишь, как он сказал тем вечером, что мало к кому привязан, но эти немногие – его мир. Вправе ли я из чистого своего эгоизма этот мир разрушить? Ведь он ждал меня долго и терпеливо. Всеми силами добивался моей любви и до сих пор добивается. Нанести ему еще один удар? Разочаровать преданное, терпеливое сердце, которому легче расстаться с собственной жизнью, чем с главным своим сокровищем, хоть, на мой взгляд, оно и не слишком ценное. Нет, я не должна, не посмею.

– Если не смеешь сказать другу правду, то дружбы его не заслуживаешь и все отношения ваши – ложь. Ты мне напомнила, что он сказал тем вечером, а я бы тебя попросил лучше вспомнить его лицо, когда он говорил: «Не искушай меня, Сильвия». Подумай, когда лучше признаться – сейчас или позднее, когда, опутанной паутиной уверток, тебе станет гораздо труднее отважиться на признание, а Джеффри еще горше принять его? Уверяю тебя: сейчас удар будет куда милосерднее, чем если ты будешь подтачивать медленно его веру в счастье и мир, подменяя исполнением долга то, что должно быть самой упоительной и желанной стороной вашей жизни. Этот долг станет для тебя грузом, который ты едва сможешь вынести.

– Ты не был бы так решителен, если бы тебе с той же ясностью, как и мне, стало понятно, кто я для него. Собственные мои чувства сложнее. Не то чтобы я не люблю его или что-то в нем меня отталкивает. Совершенно нет. Но… – Она помолчала. – …будь он просто моим возлюбленным, я последовала бы твоему совету. Но теперь я его жена, и остальное более чем невозможно.

– О Сильвия, почему ты не дождалась меня?

– Почему? Потому что я такая, как есть. Слишком легко поддаюсь обстоятельствам, слишком одержима надеждой, верой или страхом, в зависимости от того, какое из этих чувств на меня накатило. Мне не дано твоей стойкости. Я слаба, сама это сознаю и прошу тебя замолчать, потому что хочу уйти от боли сомнений, избавить от них Джеффри и научиться той любви к нему, какой он заслуживает. Я хочу этого гораздо больше, чем тебе кажется. И добьюсь, если раз и навсегда забуду тебя. Должна забыть. Для него я все, а ты с твоей силой и самостоятельностью без моей любви можешь и обойтись. Да, мы могли бы быть счастливы, окажись я более терпеливой, но горечь потери вскоре пройдет. Тебе удастся преодолеть ее.

– Да, мне удастся. Хватит для этого силы и веры в себя. Преодолею, но не забуду. И если ты хочешь остаться навсегда той, что мне так дорога, пусть поступки твои не омрачат мою память, раз ничего другого нам с тобой не предстоит. Вопрос, сможешь ли ты сама забыть привязанность, которая выдержала столько перемен. Даже удар, неосознанно нанесенный Джеффри, не привел к ее гибели. Но если забвение тебе кажется долгом, у меня нет права вмешиваться со своими моральными принципами. Я лишь призываю тебя не поддаваться обману. Подумай, что значит для тебя больше: сберечь счастье мужа или саму себя?

От этих слов на Сильвию повеяло холодом. Женское сердце бывает порой непоследовательно, и теперь ей казалось, что Уорик слишком легко смирился с отступлением. Но в то же время она чувствовала за холодноватым этим самоотречением восхитительную силу его натуры. Готовность принести свое чувство в жертву ее убеждениям и покою. Прежде полный решимости отстоять свое право на счастье, теперь он предоставил ей выбор и ожидал от нее приговора.

Она какое-то время собиралась с мыслями. Ей было необходимо, чтобы он понял, в чем она видит свой долг.

– Что ж, расскажу тебе, Адам, каково мне на самом деле. Только не обессудь, когда убедишься: я не обладаю твоей мудростью и отвагой, чтобы справиться со своими бедами. Жизненный опыт мой слишком мал, но я доверяю суждениям Фэйт, и ты тоже, мне кажется, хотя и не влюблен в нее, а если был бы влюблен, мне стало бы гораздо легче. Помнишь, какой она привела пример, очень жизненный, на котором стала доказывать, что семейное счастье нужно беречь всеми силами, вплоть до самоотречения, пока не станет на самом деле ясна бесплодность любых стараний. Тогда и только тогда действительно следует разорвать брачные узы. Вот и я не могу на это пойти во имя твоей или своей любви, если поклялась Джеффри перед свадьбой, что счастье его отныне – долг моей жизни. Раз клятва дана, она свята. И нарушу ее я не раньше, чем иссякнут у меня последние силы хранить ей верность.

– Ты однажды уже потерпела с этим неудачу.

– Потому что не так старалась, как буду теперь. И правды я сперва не знала, а когда узнала, боялась верить, боролась с собой, гнала от себя. Но теперь-то я ясно все вижу и, признавая правду, готова бороться с собой, сколько бы сил мне для этого ни потребовалось. Ты говоришь, что должен меня уважать, но сможешь ли, если я сама потеряю к себе уважение? А я потеряю его ровно в тот миг, когда откажусь от Джеффри, который себя целиком и полностью мне посвятил. Мало того, моя жертва ему должна быть безмолвной. При всей своей нежности, он слишком горд, чтобы принять ее, если заподозрит, хотя сам готов ради меня пожертвовать чем угодно. Словом, я остаюсь с ним. Пусть без страданий наслаждается счастьем. Уйду ли потом я когда-нибудь от него, не знаю. Но пока для него все останется по-прежнему. А после он, может, и сам будет больше готов к расставанию. Не знаю, как смотрят на это другие, но мне такой поступок кажется самым правильным. И я должна вести свою одинокую битву. До победы или до сокрушительного поражения.

В ее речи воинственность сочеталась с покорностью избранной участи. Словно готовая разом стереть все яркие краски с полотна своей жизни, она непоколебимо стремилась сберечь благородную и усиленную раскаянием нежность к мужу. Приговор ее Уорик никак не мог счесть справедливым. Он был им почти убит, но ему оставалось лишь подчиниться этой женщине с сердцем ребенка, и любовь к ней, терял он ее или нет, вспыхнула в нем с еще большей силой, чем прежде.

– Сильвия, как я, по-твоему, должен теперь поступить?

– Уезжай, Адам, и не появляйся как можно дольше. Когда ты рядом, то волей своей подчиняешь мою, и я жажду последовать за тобой. Уходи совсем, а преуспела ли я в своих усилиях, узнавай у Фэйт. Мне нелегко нарушать законы гостеприимства, но предпочту ими пренебречь. Предоставляя тебе и дальше хлеб насущный, я не избавлюсь от искушения.

Ему вспомнилось отчего-то, как он расставался с Оттилой. До чего разительный контраст! Сильвия, гордое маленькое создание, велит ему убираться прочь во имя того, чтобы у нее хватило сил остаться достойной его и самой себя. У Адама вырвался стон.

– А мне-то казалось, не может быть расставания тяжелее того, в горах. Нет, сейчас все гораздо хуже. Ведь стоит сказать мне: «Приди ко мне, Сильвия», и ты придешь.

Но в горечи этой сцены для Уорика нашлась капля меда, сладость которой он ощутил с особенной остротой, как луч солнца среди руин надежды.

– Да, Адам, приду, – ответила ему Сильвия с той пронзительной искренностью, подавить которую при всем желании была не в силах. – Но ты не скажешь. Потому что знаешь и чувствуешь не хуже меня, что идти к тебе я не должна.

Он чувствовал, знал и покорно застыл с уже раскрытыми, чтобы заключить ее в объятия, руками. И слова, уже приготовленные, замерли у него на устах. Жизнь его была полна доблести, но то, что происходило сейчас, требовало от него чрезвычайного мужества. И он принес жертву со стойкостью, которую редко кто проявляет. Сердце, однако, требовало свое, запас терпения истощился, надежда иссякла, естество, плененное путами приказа, рвалось из них вон. И тут ему во спасение пришла добродетель, которая тем и славна, что ни одна крупица ее не пропадает зря, возвращая сторицей дающему как награду и волю, и утраченный было восторг единения душ. Именно это случилось, когда Сильвия подошла к Уорику. Она не касалась его, но улыбка ее и взгляд сближали их жарче самых пылких объятий, и чувство связало их крепче брачного союза.

Она заговорила первой, и голос ее не дрожал:

– Ты мне сейчас показываешь, какой мне нужно стать. Всю свою жизнь я жаждала обрести силу воли и стойкость души, так неужели же не смогу позаимствовать у тебя хоть толику честности, бескорыстия и прямоты, которые так люблю в тебе? Если мужество, самоотверженность и стремление к совершенству сделали тебя тем, кто ты есть, мыслимо ли мне найти лучшего для себя наставника? Ты говоришь, что тебе под силу пережить эту страсть, так отчего и мне не последовать твоему примеру и найти себе те же, что ты, утешения? О Адам, позволь же мне попытаться!

– Пытайся.

– Тогда уходи. Уходи сейчас же, пока у меня есть силы без колебаний тебя об этом просить.

– Да благословит и поможет тебе Господь, Сильвия.

Она протянула ему обе руки. Он молча пожал их. Но и это едва не свело на нет одержанную ей победу. Кольцо, надетое неделю назад Муром, вдруг лопнуло и со звоном свалилось на каменную плиту у камина. В темном золотом овале замерцали отсветы пламени. Сильвию сотряс суеверный ужас. Пламя все ярче отсвечивало в кольце, и это был мрачный, разрушительный свет. Внутренний голос, сжимая Сильвии сердце, начал нашептывать ей, как далекое грозное эхо: «К чему покорность и мудрость, когда обаяние мужа утрачено. Тщетны твои усилия. Они ничто по сравнению с чувством, Сильвия». Долг, сдержанность, сила духа – все было готово сдаться пред властным желанием прильнуть к Адаму, и будь что будет. Она из последних сил вырвала руки из его рук и кинулась в комнату, где стояла кушетка, свидетельница стольких ее детских горестей, слез и грез. Зарыв лицо в подушки, Сильвия со щемящей тоской прислушивалась к затихающим вдали шагам, когда же их не стало слышно, дрожащие губы ее прошептали слова молитвы.

Она просила того, в чем больше всего нуждалась:

– …и не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого…