Приводя следующим утром себя в порядок, Сильвия уделила главное внимание своим густым волосам. Идеальный пробор. Пышные локоны у щек и надо лбом. Остальное – в обычный узел. Она глянула на себя в зеркало. Половину лица скрывало золотистое марево.

– Выглядит крайне сентиментально, и я ненавижу слабость, которая толкнула меня на такое, но как еще справиться с лицом, которое вечно предательски выдает? Может быть, я и впрямь плохая актриса, как сказал вчера бедный Джеффри, зато быстро учусь.

Отчего же сейчас были так обострены ее чувства, когда каждый предмет вызывал повышенный интерес, а собственная комната и лицо казались ей совершенно чужими? Не задаваясь этим вопросом, она подошла к двери и у порога прислушалась, не встали ли уже гости. Нет, лишь звук мерных знакомых шагов. Она спокойно спустилась вниз. Мур с непокрытой головой возвращался под светом солнца после ежеутренней своей прогулки. Обычно Сильвия устремлялась ему навстречу, но теперь задумчиво ожидала на ступенях крыльца, пока он сам подойдет. Он протянул ей цветок. Всегда старался чем-нибудь ее порадовать, приходя домой.

– Неужто ты так сильно увлеклась вчерашней игрой, что решила сделать локоны, раз уж не можешь заплести снова косы? – осведомился он с улыбкой.

– Нет, все гораздо глупее. Просто я боюсь этих двоих, а лицо вечно выдает любые мои чувства. Вот и решила спрятаться за такой вуалью. Она защитит меня, если встревожусь вдруг или смущусь. Думал ли ты, что я способна на такие хитрости?

– Не устаю поражаться твоим способностям, моя дорогая, но твой страх перед Фэйт и Адамом совершенно напрасен. Они тебя любят ради меня, а скоро полюбят и ради тебя самой, да к тому же они настолько старше, что любой твой промах покажется им простительным, как ошибка молодости. Кстати, Сильвия, должен тебе рассказать кое-что насчет Адама. До сих пор я об этом помалкивал, потому что, пусть он и не брал с меня на сей счет никаких обещаний, но явно доверил свою глубочайшую тайну. И все же настало время тебя в нее посвятить, ибо, зная о ней, ты, моя жена, поможешь мне утешить Адама.

– Слушаю тебя, Джеффри. Рассказывай.

– Дело вот в чем, дорогая. Той ночью, когда вы с Адамом потеряли лодку, я сидел у костра. Твои ботинки сушились возле него, я втайне любовался ими, хоть они и были заляпаны грязью, и тут вдруг мне довелось узнать, что Адам влюблен, собирается жениться, но перед свадьбой ему предстоит выдержать какой-то испытательный срок. Он не слишком охотно об этом говорил, но мне и без лишних слов все стало понятно. И вот вчера, зайдя с ним в его комнату, я поинтересовался, когда же свадьба. О Сильвия, сердце твое надорвалось бы, если бы ты увидела, с каким лицом он ответил мне: «Джеффри, женщина, которую я любил, теперь замужем, и больше меня на сей счет ничего не спрашивай». Разумеется, не спрошу. Мне и вида его достаточно. Значит, вот почему он так изменился. Видно, очень любил, и рана его глубока.

– Бедный Адам! Как же нам с тобой помочь ему?

– Любыми способами, которые только придут нам в голову. Я буду возить его по самым любимым им прежде местам и постараюсь как можно сильнее загрузить своими делами, пока горе его не утихнет. По вечерам к нам будут заглядывать Прю, Марк и Джесси. Окружим его всеобщим вниманием вплоть до поздних часов, чтобы и они для него стали радостными. Это поможет ему ночью спать, а не ворочаться на кровати без сна до утра, как, сильно подозреваю, Сильвия, с ним в последнее время и происходит. Хотел бы увидеть я женщину, которая оказалась столь вероломна по отношению к такому человеку. Даже не зная ее, всей душой ненавижу.

Сильвия склонила голову к цветку у себя в руке, как будто наслаждаясь его ароматом, и мужу были видны только ее яркие волосы, которые колыхал ветер.

– Я жалею ее из-за того, что она лишилась его, но одновременно за это же ненавижу. Только теперь давай-ка лучше поговорим о чем-нибудь другом. Иначе, боюсь, лицо мое, когда появится Адам, выдаст, что мы о нем говорили.

Они принялись говорить о другом, и Уорик, подняв занавеску, увидел лучшего друга, который прогуливался с молодой женой под красными кленами. Лицо у Адама тут же стало таким же, какое пришлось наблюдать вчера Муру. Глаза затянуло пеленой отчаяния. Он разозлился, но совесть, мгновенно вмешавшись, сказала ему: «Они счастливы, разве недостаточно тебе этого для твоей любви?»

– Будет достаточно, – прошептал ей в ответ Адам, опуская занавеску и отворачиваясь от окна.

Мур, следуя полному добрых намерений плану, сразу же после завтрака увел Адама на долгую прогулку, а Сильвия и Фэйт принялись за шитье. В отсутствие большого страха Сильвия вскоре забыла о малом, и ей явилась возможность спокойно приглядеться к новой родственнице, к которой она вскоре почувствовала расположение.

Фэйт было уже за тридцать. Высокого роста, гармонично сложенная, с хорошей от природы осанкой, она привлекала не красотой лица, а каким-то необычайно милым его выражением, отражавшим натуру серьезную и одновременно доброжелательную. Одного взгляда на нее оказывалось достаточно, чтобы понять: женщина эта кротка, справедлива, верна своим принципам, самодостаточна и обладает достаточно редким даром распознавать истинную суть каждого, кто к ней приближается. Как-то уж так у нее выходило, что одни ее собеседники безо всякого принуждения опускались с высот, на которые сами себя вознесли, до действительного своего уровня, тогда как другие, склонные к недооценке своих лучших качеств, начинали достаточно явно их проявлять.

Ее присутствие окутывало уютом, в голосе проскальзывали материнские нотки, во взгляде чувствовалось участие. Даже мягкий оттенок платья, которое было на ней, блеск каштановых волос, изящное движение занятых работой рук оказались приятны Сильвии, восприимчивая ее натура уловила в новой знакомой прирожденную утешительницу, и она едва сдерживалась, чтобы не поделиться с ней своими горестями и тревогами.

Как бы ни складывался очередной ее день, вечерами она всегда оживлялась наподобие мотылька, начинающего порхать при виде зажженных свечей. И этим вечером, когда друзья собрались вместе, она выглядела сияющей, пусть даже присутствие Уорика и лишило ее веселья. Так поздний цветок, вобравший в себя энергию лета, вдруг вспыхивает на час его красками, даря нам последний миг наслаждения тем, что прошло.

После ужина – ведь героям и героиням следует, кроме прочего, есть, иначе их чувства, победы и поражения не будут достаточно впечатляющими, чтобы оказаться достойными пера и бумаги, – женщины уселись с рукоделием в библиотеке за столом. Женские разговоры льются свободнее, когда руки заняты. Прю и Джеффри наслаждались обществом Фэйт, а Сильвия, мастеря изящную безделушку из слоновой кости и алого бархата, прислушивалась к беседе Уорика с Марком, которые расхаживали взад-вперед по комнате, пока Прю не привлекла всеобщее внимание, объявив:

– Хелен Честерфилд сбежала от мужа самым что ни на есть позорным образом.

Марк и Адам подошли к ней. Адам облокотился о полку камина.

Рукодельницы смолкли. Прю, огласив сенсацию, постаралась как можно быстрее посвятить присутствующих в суть дела, поскольку каждый здесь знал, о ком идет речь.

– Она вышла замуж за француза. Он в отцы ей годился, но был очень богат. Она думала, что любит его, но, когда ей наскучили роскошный дом и новизна парижской жизни, поняла, что это не так, и почувствовала себя очень несчастной. У многих ее подруг были любовники. «Так я-то чем хуже?» – подумалось ей однажды, и она начала развлекаться с этим самым Луи Густавом Изодором Теодюлем де Рувиллем. Ничего себе имечко для христианина! Ну начала она с ним сперва немного заигрывать, постепенно совсем разыгралась, а когда ей стало невмоготу от домашних неурядиц, просто сбежала к нему, погубив себя и для этой жизни, и, возможно, для будущей.

– Бедняжка. Она всегда казалась мне глупой, но, честное слово, мне жаль ее, – сказал Марк.

– Она же была еще совсем юной. Вдали от матери. И ни одного настоящего друга, который смог бы вовремя вразумить ее и помочь советом.

– Сильвия, как ты можешь оправдывать ее подобным образом? Ей следовало с честью нести свой долг, раз уж она взяла его на себя перед этим джентльменом, а проблемы свои держать при себе, любила она его или нет. Вы, молодежь, слишком много думаете о любви и слишком мало о моральных обязательствах, приличиях и мнении света. Так что не вам судить о подобных делах. Вот мистер Уорик, уверена, со мной согласен.

– Нисколько.

– Хотите сказать, Хелен нужно было уйти от мужа?

– Да, если любить его она не могла.

– То есть, по-вашему, она правильно поступила, сбежав с этим самым Густавом Изодором Теодюлем?

– Ни в коем случае. Хуже глупости – пытаться исправить одну ошибку, совершая другую.

– Как же ей следовало поступить?

– Дать самой себе честный ответ, кого она любит, откровенно признаться мужу в ошибке, которую они оба совершили, и добиться, чтобы он вернул ей свободу. Ну а затем либо выйти замуж за своего возлюбленного, если он достоин того, а если недостоин – остаться одной, честной перед глазами Бога, что бы ни считал по этому поводу наш слепой мир.

Прю оказалась шокирована до крайней степени. Брак был для нее скорее законом, нежели Евангелием, законом, который предписывал паре, соединенной однажды узами брака, обязанность неукоснительно соблюдать заключенный договор, сколь ни плох на деле для них самих и для их детей.

– Прими общество ваши идеи, оно впадет в ужасное состояние. Ощутив малейшую несовместимость, мужья и жены примутся бегать из стороны в сторону, как в игре «музыкальные стулья», где участники постоянно меняются местами. Я лично предпочла бы смерть жизни среди такого кошмара, – ответила возмущенная старая дева.

– Я тоже. А потому рекомендую вместо опасного лечения профилактику.

– Какую? Вы меня так поражаете, мистер Уорик, что хотелось бы выяснить вашу точку зрения до конца.

Тема, к удивлению Сильвии, похоже, увлекла Адама, и он с готовностью откликнулся на просьбу Прю.

– В первую очередь нужно, по-моему, объяснять молодым людям, что брак – не единственный смысл жизни. Они должны с самых юных лет проникнуться восприятием брака как великого таинства, слишком светлого и высокого, чтобы относиться к нему легкомысленно. Это таинство не терпит впопыхах данных клятв. Человек должен спросить себя, достоин ли он его. Ждать, пока не почувствует, что и впрямь отыскал свою половину, подлинное второе «я», надежду на союз двух сердец, в котором ни разу не пожалеет об утраченной независимости одиночества, в котором честен, как перед Богом. Только так можно – не в тягость, а в радость неся все свои обязательства – пройти рука об руку до конца дней.

– Все это, конечно, прекрасно и замечательно, но что делать беднягам, в которых не воспитали такого отношения к браку? – спросила Прю.

– Множество несчастливых семей – трагедия нашего времени, и с ней не покончишь, пока все мы не осознаем закономерность превыше обычаев и препятствий вроде неравного достатка, социального статуса или возраста. Иногда даже тем, кому искренне кажется, что они любят друг друга, не следует торопиться соединять свои жизни. Порой привязанность их сердец недостаточна, и им принесет больше пользы, если они останутся каждый сам по себе. Неудачный брак отравит две жизни, а по отдельности они, возможно, еще найдут свое счастье.

Тут Уорик умолк, а Прю обратилась к Фэйт, надеясь найти в ней поддержку:

– Ну а по-вашему, кто из нас прав, мисс Дейн, по поводу Хелен?

– Не отважусь судить молодую леди. Я для этого слишком поверхностно знаю ее и ее окружение, но вообще, на мой взгляд, в моменты подобных кризисов стоит следовать некоему божественному примеру. Я, с одной стороны, согласна с мистером Уориком, но с другой – способ его изменения человечества чересчур обобщенный и не всем может пойти на пользу. Если и муж, и жена обнаружили, что не любят друг друга, то чем скорее расстанутся, тем мудрее поступят. Но если это почувствовал только один из них, расстаться им будет гораздо труднее. Должна, впрочем, оговориться, что исхожу не из личного опыта, а лишь из своих наблюдений, и по сей причине мнение мое вряд ли можно счесть значительным.

– Наоборот, оно очень значительно. Ведь наблюдательность для тебя – часть жизненного опыта. Так что не скромничай, – настойчиво возразил Уорик.

Смотрел он при этом на Сильвию. Кажется, именно благодаря ее впечатленности затеянным разговором он стремился продлить дискуссию. Фэйт, в свою очередь, бросила выразительный взгляд на Уорика, и когда она снова заговорила, вид у нее был такой, будто она завуалированно стремится уберечь кого-то, известного ей, от ошибки.

– Извольте. Вот вам мое мнение. Представим себе на месте Хелен женщину с сильным характером и умную, а на месте ее мужа – человека более молодого и благородного, который старается не довести их совместную жизнь до того, что произошло с этой парой. Тут и жене надо попробовать бережно отнестись к счастью мужа, помня, что в счастье другого порой обретаешь и свое собственное, а разрушая его, поступаешь жестоко. Чудовищная ошибка – обрекать на страдания человека, искренне и глубоко тебя любящего, который стремится изо всех сил завоевать твое уважение и любовь. Тут нужно и со своей стороны не оставлять усилий, пока не убедишься в их совершенной бесплодности. Лишь после этого, и никак не ранее, речь может идти о разрыве союза, который пагубен. Ибо там, где нет места любви, неизбежны страдания и горе, и они обрушатся не только на мужа с женой, но и на их ни в чем не повинных детей.

– А возлюбленный? С ним-то как быть? – спросил Адам, пристально глядя на Фэйт, но жадно ловя при этом реакцию Сильвии, которая в слишком уж нарочитом молчании склонилась над своей безделушкой.

– Я бы заставил этого возлюбленного страдать и ждать, – вмешался в разговор Марк. – По-моему, как ни сложится дальше его судьба, он все равно, познав радость и боль любви, станет душевно гораздо богаче.

– Спасибо! – вдруг с озадачившей Марка пылкостью воскликнул Уорик, отвесив самый что ни на есть сердечный поклон. Мисс Фэйт вернулась к шитью, а Марк произнес, усмехнувшись:

– Для убежденного холостяка ты проявляешь невероятный интерес к проблеме брачных уз. Или же тебя попросту обуздало низменное желание, порассуждав о невзгодах ближних, насладиться чувством, что сам избавлен от подобных невзгод?

– Ошибаешься. Я не только сочувствую им и жаждал бы облегчить их участь, но и сам с удовольствием ее с ними бы разделил. Целью последнего моего года как раз и было стремление обрести свое счастье в брачном союзе.

Как ни привыкли здесь все к искренности и прямоте Уорика, это его признание растрогало редкостной даже для него пронзительностью. Лицо его с каждым произнесенным словом озарялось, и голос выдавал такую силу желания, что некое сердце в ответ сильно забилось, а к некой паре глаз подступили слезы.

Мур, не видя лица Уорика, заметил по взгляду Марка готовность отпустить какую-то шутливую реплику и выразительным жестом не дал ей сорваться с его уст. В библиотеке повисла пауза. Каждый по-своему мысленно комментировал услышанное от Адама. «Бедняга, – пронеслось в голове у Мура, вспомнившего скупое признание друга в утраченной любви. – Он никак не может забыть». Сильвия, испытав миг подлинного восторга, воскликнула про себя: «О, прости меня, Джеффри! Ведь я люблю его!» Сам же Уорик шепнул своему пылкому сердцу: «Уймись. Мы с тобой и так чересчур далеко зашли».

Первой тишину нарушила Прю. Выведенная из равновесия отпором, которым оказались встречены ее суждения и предрассудки, она изо всех сил стремилась доказать свою правоту:

– Ох, как же легко вы, Марк и Джеффри, соглашаетесь с, прошу меня извинить, опасными идеями мистера Уорика. Но так ли они бы вам нравились в применении к вашей собственной жизни? Вот подумай-ка, Марк, что какой-нибудь из бывших ухажеров Джесси вдруг воспылает прежней страстью к ней, а она на нее ответит. Как ты поступишь?

– Застрелю его или вообще всех нас троих. Вот такую устрою маленькую трагедию.

– От тебя никогда не получишь серьезного вразумительного ответа. Бесполезно и ожидать, – досадливо бросила Прю. – Давай теперь с тобой, Джеффри, рассмотрим подобную ситуацию. Приходит к тебе однажды Сильвия и признается, что обожает теперь Джулиана Хейза, который, как нам известно, слег в постель от расстройства, когда она вышла замуж. Сочтешь ли ты для себя приемлемым и разумным сказать: «Тогда отпускаю тебя, дорогая. Жаль мне, конечно, но ничего не поделаешь».

Страстная ее речь рассмешила всех, кроме Сильвии, которая, затаив дыхание, ждала, что ответит муж. Тот стоял за спинкой ее стула и улыбался.

– Возможно, при таком положении дел мне бы следовало и впрямь проявить достаточно великодушия, – отозвался он, слишком уверенный в себе, чтобы веселье его омрачила хоть тень сомнения. – Но я, подобно Жаку[21], достаточно богат, чтобы иметь в своем распоряжении необходимое количество льда, которым при случае охлажу любой пыл. Меня нелегко к чему-нибудь вынудить против воли. Я мало кого люблю, но эти немногие – центр моего мироздания. Так что даже не вздумай, Сильвия.

– Изо всех сил постараюсь, Джеффри.

Работа выпала у нее из рук на пол, она стремительно наклонилась за ней, прикрыв ладонями обе щеки, и никто не мог разглядеть, что сделалось у нее с лицом.

Мур тем временем переключил внимание на Марка, и вскорости они с ним принялись говорить об искусстве. Мисс Фэйт присоединилась к их беседе. А Прю и Джесси посвятили себя безобидной болтовне о нарядах. Сильвия молча шила. Уорик, стоя по-прежнему у камина, наблюдал за ее деятельными руками и любовался контрастом белых пальцев с алым шелком.

Было уже очень поздно, когда гости покинули дом, а хозяева разошлись по своим комнатам спать. Уорик, опасаясь, что проведет еще одну бессонную ночь, спустился в библиотеку за книгой. Там еще горел свет и неподвижно стояла Сильвия, отведя руками от лица волосы словно бы в гордом стремлении не прятаться от себя самой. Уорик был поражен ее видом. В лице – ни кровинки. Весь свет и краски отхлынули от него, и выглядело оно изможденным и старым. Глаза сосредоточенно и тревожно высматривали что-то, одной ей ведомое. Так выглядит человек, которого внезапно возникшие обстоятельства вынуждают к пренеприятным обязанностям.

Сцена эта предстала Уорику лишь на секунду. А затем из холла послышались шаги Мура. Сильвия отняла ладони от головы. Волосы упали, скрыв муку на ее бледном, усталом лице. Но Уорик, успевший все увидеть, крепко сцепил руки и, ускользая тихонько прочь, с отчаянием произнес про себя: «Как же я ошибался, да поможет нам Бог».