– Кузины Фэйт сегодня не будет. Видимо, не рискнула из-за дождя переправляться на остров и позже вряд ли рискнет, так как собиралась приехать к нам одна, – сказал Мур, вернувшись однажды октябрьским вечером после бесплодной поездки за ожидаемой гостьей.

– Дождь вечно мешает тому, что мне хочется, – уныло отозвалась Сильвия, а про себя добавила: «Не многовато ли в моей жизни плохой погоды?»

– Брось печалиться. Давай забудем про дождь и сами себе устроим солнечную погоду, как дети.

– Хотелось бы мне снова стать счастливым ребенком.

– Вот в детство и поиграем. Сядем на коврик, поджарим кукурузу, наколем орехов, испечем яблоки, и станет нам весело, несмотря на ветер и непогоду.

Лицо Сильвии просветлело. Выдумка мужа пришлась ей по душе и своей неожиданностью, и тем, что в таком приятном времяпрепровождении можно было отвлечься от не слишком радостных мыслей. Глянув на свое непривычно солидное и надетое соответственно случаю платье, она улыбнулась.

– Вообще-то я не очень сейчас похожа на ребенка, но могу попытаться, вдруг получится.

– Давай ощутим себя детьми, насколько это возможно, и попробуем выглядеть как они. Ты ведь любишь всякие переодевания и новые роли. Вот и преврати себя сейчас в девочку, а я пока быстренько превращусь в мальчика и подготовлю тут все остальное.

Не у каждого подростка лицо засветилось бы при этом столь сильным азартом. Мур в свои тридцать три года сохранил многое от мальчишки, а память о собственном детстве была ему дорога. Его жизнерадостность оказалась заразительна. Сильвия, почти отрешившись от одолевавших ее грустных мыслей, вскочила на ноги и спешно направилась перевоплощаться. Короткое девичье платье, которое уже славно послужило ей для подъемов на горы, снова пришлось очень кстати, а свои длинные волосы она заплела в стиле Морлены Кенуигс[16], повязав бантами-бабочками.

Внизу уже поджидал ее Мур в куртке для садовых работ. Над воротником – черная ленточка. Кудри растрепаны. В руках перочинный ножик. Устроившись перед огнем на ковре в полукруге из яблок и звонко, как настоящий мальчишка, насвистывая, Мур обстругивал чурбачок. Они с Сильвией обменялись веселыми взглядами.

– Ну разве не здорово! – воскликнул он, все глубже входя в свою роль. – Валяй-ка, сядь рядом со мной, и посмотрим, кто дольше продержится.

– О, что сказала бы Прю! И кто признал бы в этом долговязом обормоте элегантного мистера Мура. Скинув костюм и солидность, ты выглядишь от силы на восемнадцать и кажешься мне совершенно очаровательным, – объявила Сильвия, в свою очередь совершенно очаровательная и выглядящая не старше двенадцатилетней.

– Вот тебе деревянная вилка. Поворачивай яблоки, чтобы не пригорели, а я займусь кукурузой. Пусть взрывается, согласно своим свойствам, пусть превратится в снежно-белую метель. Эй, девчонка, у тебя такой вид, будто тебе еще что-то нужно. В чем дело?

– Да, по-моему, мне для симметрии к твоему ножику нужна кукла. С удовольствием покачала бы ее на руках, а потом спела бы колыбельную. Но, полагаю, даже твоего волшебства, мальчишка, не хватит, чтобы она появилась.

– Ровно пять минут, и ты станешь обладательницей потрясающей куклы, даже если в моей холостяцкой обители такого не водилось уже много лет.

С этим таинственным обещанием Мур убежал, спотыкаясь о диванчики и прочую мебель, в точности как мальчишка, когда ему что-нибудь попадается под ноги на бегу. Сильвия, все сильнее увлекаясь, прокалывала скорлупу каштанов и с нетерпением любопытной девчонки, которой сейчас и была, ожидала, с чем к ней возвратится муж. Он не заставил ее долго ждать и возник перед ней, весьма освеженный краткой прогулкой под проливным дождем. Кудри его блестели от капель воды. В руках извивался куль из пледа. Он быстро развернул его, и Сильвии предстала Тилли, на которой была только ночная рубашка.

– Вот тебе мое волшебство. Вполне, на мой взгляд, достойная кукла. Умеет закрывать глаза и по этой причине уже собиралась ложиться спать, но милостью ее мамы уступлена на сегодняшний вечер нам.

Сильвия приняла очаровательную игрушку с восторгом, а сама игрушка ощутила себя вознесенной в детский рай, где вместо скучной кровати ее ожидали свобода, фрукты и множество прочих заманчивых перспектив. Стреляя, лопались зерна кукурузы. Над огнем танцевали на совке каштаны. Вожделением горели раскрасневшиеся лица мучеников. И минута весело летела за минутой. Сильвия пела одну за другой самые жизнерадостные мелодии. Мур аккомпанировал ей виртуозным свистом. Тилли украсила пальцы босых ног ореховыми скорлупками и, танцуя, старалась набрать в подол ночной рубашки побольше «холосеньких цветочков» из гирлянд и букетов. И ни ветер, который свирепо завывал снаружи, ни рыдающие небеса, ни море, свирепо бьющее о берег, никак не омрачали невинной радости трех любящих душ, которые от души веселились возле огня.

– Ну, как теперь настроение? – поинтересовался наконец Мур.

– Замечательное. Спасибо тебе. Полностью чувствовала бы себя маленькой Сильвией, если бы не это.

И она продемонстрировала единственное украшение у себя на руке, так похудевшей с того дня, когда Мур надел его, что сейчас оно едва не соскользнуло с пальца, удержавшись на вовремя согнутой первой фаланге.

– Если и дальше продолжишь худеть, боюсь, заподозрю, что маленькая моя жена несчастлива со своим старым мужем, – тревожно проговорил Джеффри, и вид у него вдруг стал совсем не мальчишеский.

– Она оказалась бы самой неблагодарной женой на свете, будь это действительно так. Я просто всегда худею с приближением зимы, но такая небрежная, что не подобрала еще что-нибудь, чем кольцо удержать.

– Не трудись, а лучше надень вот это. Порадуй меня и позволь монограмме бедной моей сестры Марион означать, что отныне ты еще больше моя – навсегда.

Его торжественная серьезность растрогала Сильвию даже сильнее самого подарка, хотя преподнес он ей самую дорогую свою реликвию. Это был перстень с печаткой. Мур носил его на часовой цепочке, но теперь снял, как бы поручив должность верного стража другого кольца, которым Сильвия владела еще так недолго. Она невольно поежилась, когда он не без усилий надел ей перстень на палец. Прикосновение было скорее жестким, чем нежным, да и на лице Мура появилось несвойственное ему выражение властности, явно шедшее мимо разума из тайных глубин подсознания. Сильвия перевела взгляд на темный овальный камень, посередине которого была выгравирована буква «М», приобретшая для нее двойное значение. С памятью о Марион муж окончательно вручал свою судьбу Сильвии, одновременно яснее слов утвердив свое абсолютное на Сильвию право. Она продолжила молчать, но что-то при взгляде на маленькую руку жены стерло с лица Джеффри властность, и он полувиновато-полушутя сказал:

– Прости, если тебе было больно, но ты же знаешь: я не оставлю своих стараний, пока не стану достоин твоей идеальной любви, которая даст мне почувствовать, что моя жена и впрямь совершенно моя.

– Но я еще так молода. Дай мне окончательно повзрослеть, тогда и девичья моя любовь, как ты ее называешь, станет по-женски зрелой. Я стараюсь по мере сил, но не торопи время. Оно придет.

В глазах у нее отчего-то блеснули слезы, губы дрогнули, но мгновение спустя она улыбнулась и весело проговорила:

– Как же мне не худеть и не становиться иногда хмурой, если на моих плечах столько забот по хозяйству, а муж своей деспотичной требовательностью изматывает мне нервы. Ясное дело, что я выгляжу как самая несчастная из жен.

Сказано это было со столь же сияющим и по-детски задорным видом, какой не оставлял ее, когда она подбрасывала в дуршлаге над огнем орехи, поглядывая через плечо на мужа, разрумянившаяся от жара и совершенно счастливая.

– Оставайся же к моему удовольствию в таком настроении каждый день. Мне нужна не ручная Гризельда, а девочка, которая сказала однажды, что всегда со мной счастлива. Дай же и мне счастье всегда видеть это. Быть убежденным, что, завоевав свою Лию[17], трудом и терпением разбужу в тебе и Рахиль[18]. Эй, дитя, что ты теперь сотворила с собой?

Последнее восклицание относилось к Тилли. Исследовав по очереди все стулья и кушетки, перерыв все, до чего дотянулась на этажерке и столе, пообнимавшись со статуей Гебы[19], набренчавшись на фортепиано и едва не до одурения нанюхавшись запаха духов, сохранившегося на пробке пустого флакона, она нашла себе убежище за диваном, откуда теперь донесся ее унылый вопль. Явила она себя на свет с лицом, искаженным физической и душевной болью, с прищемленными пальцами, а также с парой щипцов для колки орехов, которые послужили причиной ее страданий. Горю, впрочем, она предавалась недолго. Стоило Сильвии объявить о начале пира, как девочка затанцевала вокруг банкетки – не слишком уверенно и весьма сумбурно, так как по ходу сольного танца она боролась с ночной рубашкой и закидывала в рот какое-нибудь из соблазнительных лакомств.

Сочтя любую из традиционных форм сервировки стола решительно не подходящей для праздника у камина, хозяева оформили все по-своему. Кукуруза высилась горкой в бронзовой урне. Пристанищем для орехов служила изящная корзинка. Яблоки лежали на старинной фарфоровой тарелке удивительной красоты, а вода, налитая в сплюснутый по бокам кувшин из пурпурного богемского стекла, выглядела как вино.

Яства расставили прямо на украшенном цветами ковре. Все люстры были зажжены и наполняли комнату праздничным светом. Прю, вероятно, всплеснула бы руками из-за того, что праздник устроен вопреки правилам, а Марк бы, наоборот, восхитился живописностью группы и тут же начал бы делать наброски к своей будущей «Золотой свадьбе номер два». Мур с помощью деревянной вилки раскладывал угощение по тарелкам, Сильвия, опершись на руку, закидывала кукурузу – зернышко за зернышком – в детский ротик, который, словно у птенчика, то и дело открывался, требуя еще и еще, а обладательница ротика, вальяжно раскинувшись на ковре, жевала, болтала и грела у пламени босые ножки.

Пир был в самом разгаре, и часы уже пробили восемь, когда дверь комнаты распахнулась и слуга объявил:

– Мисс Дейн и мистер Уорик.

Сильвия и Мур от неожиданности замерли, чем не замедлила воспользоваться Тилли, зарывшись одной рукой в орехи, а другой схватив огромное красное яблоко, которое ей брать не разрешали. Шорох и шум, поднятые девочкой, побудили хозяев вскочить на ноги.

– Добро пожаловать, друзья, на современную сатурналию в лоне счастливого семейства! – первым воскликнул, от всей души радуясь, Мур.

– Боюсь, мне не следовало появляться так поздно, – откликнулась мисс Дейн. – Но в назначенное время приехать не получилось. Меня задержали дома. Я уж и вовсе думала сегодня там и остаться, но тут приехал мистер Уорик, и мы решили нанести вам визит вместе. Только не прерывайте, пожалуйста, свою игру. Мы тоже хотим ею насладиться.

– Вы с Адамом – гости, которым здесь всегда рады, раньше они пришли или позже. Включайтесь в игру. Мы сегодня играем в детей, так что перенеситесь на дюжину лет назад, а после все вместе повеселимся. Сильвия, это наша кузина Фэйт, твоя новая родственница. Прошу любить друг друга, как в детстве.

После краткой суеты с пожатием рук и избавлением гостей от теплой верхней одежды в гостиной все слегка успокоилось. Гости сели. Мисс Дейн, проявляя благовоспитанное равнодушие к короткому платью и длинным косам Сильвии, завела разговор на темы, в равной мере интересовавшие присутствующих, а Сильвия усиленно отводила взгляд от зеркала напротив, где отражались сейчас муж и его лучший друг.

Уорик никогда не разваливался в кресле и сейчас тоже сидел очень прямо. Мур, по-прежнему не выходя из роли, расположился на подлокотнике и затеял с Адамом по-мальчишески оживленную болтовню. Чувства Сильвии были настолько обострены, что она оказалась способна одновременно реагировать на обращенные к ней вопросы всех собеседников, лишь изредка отвечая невпопад, но не от оплошности, а от вполне естественного смущения. При этом она совершенно не помнила, о чем говорила с мисс Дейн, зато почти каждое слово мужа и Уорика отчетливо откладывалось у нее в памяти.

– Видишь, я зажил теперь для себя, Адам, – начал Мур.

– Вижу также, что это очень тебе подходит, – ответил Уорик.

– Лучше, чем тебе твой образ жизни. Ты просто сам на себя не похож. Признайся, июнь доставил тебе хоть какое-то счастье?

– Если свободу можно счесть счастьем, то да.

– То есть ты по-прежнему одинок?

– Более чем когда бы то ни было.

От следующей реплики Сильвию отвлекло отражение в зеркале. Мур, положив руку на плечо Уорика, радостно смотрел на него, но тот, в отличие от обычного, упорно не встречался с ним взглядом, да к тому же тер рукой губы, словно пытаясь унять дрожь. Жест этот был хорошо знаком Сильвии. Самообладание позволяло Уорику при всех обстоятельствах сохранять ровный голос и спокойствие в глазах, однако прикрытые усами и бородой губы предательски дрожали, когда он волновался, – как у чем-то расстроенной женщины. Сердце у Сильвии застучало. «Зачем он пришел?» – пронеслось в голове. Тут, к счастью, мисс Дейн отвлекла ее от дальнейших опасных раздумий, пустившись в какое-то воспоминание, а затем молодая хозяйка услышала, как муж говорит:

– Твое одиночество, Адам, затянулось слишком надолго. Уверен, именно поэтому ты и выглядишь так плохо. Чем ты занимался, пока мы не виделись?

– Продолжал прежнюю борьбу со своей непокорной сущностью и готовился к новой схватке с противниками, в каком бы облике они мне ни явились.

– А теперь пришел к старому другу утешиться общением и теплом домашнего уюта, без которых не обойтись даже самому независимому сердцу, когда одиночество начинает уж слишком давить… Милости просим, Адам. Оставайся, сколько захочешь, и помни: при всех изменениях в моей жизни мой дом по-прежнему твой.

– Знаю, Джеффри. Я захотел, прежде чем снова уеду, посмотреть на твое семейное счастье денек-другой, если ты уверен, что… ей это понравится.

Мур, рассмеявшись, дернул его за прядь каштановой гривы, как дрессировщик, который пытается поднять боевой дух у сонного льва.

– Ей? – переспросил он. – Стесняешься произносить ее новое имя? Ну так, уверяю тебя, «ей» понравится. Мои друзья – ее друзья. Сильвия, подойди-ка к нам и скажи, что мы рады ему. А то он вроде засомневался. Поболтайте. Вспомните ваши старые встречи, а я пойду о том же самом побеседую с Фэйт.

Сильвия подошла к Адаму с внутренним трепетом, но невозмутимая внешне. Счастье еще, что ей помогла успокоиться щетка, которой она принялась подметать с ковра разбросанную скорлупу от орехов. Благословенное банальное действие, так порою способствующее восстановлению душевного равновесия. Много раз она пыталась себе представить их следующую встречу и как ей следует повести себя в столь трудный момент, но и вообразить не могла, что он заявится к ним таким вот образом и что чувства свои ей поможет скрыть только каминная щетка. По лицу Сильвии при виде собранной скорлупы скользнула улыбка.

– Вы же знаете, мистер Уорик, что мы всегда рады вам, – произнесла она совершенно естественным и ровным тоном. – Комната Адама, как мы с Джеффри ее прозвали, ждет вас, а Джеффри не далее как вчера говорил, до чего ему хочется вас снова увидеть.

– Да, он рад моему приезду, но рада ли ты? Могу ли я… Стоит ли мне остаться?

Он резко склонился к ней. Взгляд его был выжидающим и одновременно покорным – он был готов к любому ее ответу. Сильвия старательно сохраняла самообладание, забыв при этом, что обращается к слушателю, для которого каждое произнесенное слово правдиво, как были правдивы всегда его собственные слова.

– Почему бы нет, если вам не будет в тягость наша тихая жизнь. Мы уже стали совершенными Дарби с Джоан[20], хотя, может, сегодняшним вечером такими не выглядим.

Мужчины редко понимают уловки, к которым прибегают женщины, скрывая и контролируя множество чувств, когда не осмеливаются напрямую их выразить. Поэтому Сильвия показалась Уорику почти беззаботной, улыбка ее – безмятежной, а слова прозвучали игриво-приветливым приглашением. Это мигом его изменило. И когда он снова заговорил, она увидела Адама Уорика годовой давности.

– Я колебался, миссис Мур, потому что частенько мне приходилось видеть молодых жен, считавших старых друзей мужа помехой, а мне быть таковым не хочется.

От подчеркнутой и формальной вежливости, с которой он это произнес, на Сильвию повеяло успокоительным холодом. Союзница-щетка ей больше не требовалась. Опустив ее, она пристально посмотрела Уорику в лицо. И даже детский фартучек, надетый поверх платья, не помешал ей ответить тоном полной достоинства, гостеприимной светской хозяйки дома:

– Прошу вас отныне и навсегда считать себя нашим дорогим гостем. Чувствуйте себя здесь так же свободно, как раньше. Между нами троими ничего не должно меняться. Разве что у нас с Джеффри теперь общая крыша над головой, которую мы рады вам предложить.

– Спасибо, и в таком случае осмелюсь предложить вам кресло.

Прежняя проницательность во взгляде. Прежняя насмешливая улыбка. Прежний несколько ироничный поклон.

Сев рядом с ним, Сильвия пыталась придумать какую-нибудь безопасную тему для разговора, но из головы улетучились все, вплоть до воспоминаний. Она как онемела, не в силах произнести ни единой вразумительной фразы. Пауза затягивалась уже до конфуза, когда пришло избавление в лице Тилли. Нисколько не смущенная феноменальной простотой своего наряда, она, встав перед Уориком, откинула волосы с глаз и с любопытством уставилась на него. Щеки ее были румяны, как яблоко. После минутного изучения она, похоже, осталась настолько довольна незнакомцем, что забралась ему на колени, властно завладела его часами и в еще большем восторге уставилась на него, когда он, улыбнувшись одной из самых очаровательных своих улыбок, явил между каштановыми усами и бородой белоснежные зубы.

– Это напоминает мне вечер, когда вы кормили воробья с ладони. Помните, Адам? – спросила Сильвия ровно так, как спросила бы его тем летом.

– Я редко что забываю, но каким бы приятным ни было это воспоминание, теперешнее – важнее. Ведь воробей в результате все-таки улетел, а ребенок останется, принеся мне несравненно больше.

Склонив свою темную голову к светлой, он одной рукой крепко обнял малютку, другой взял ее ножки, а та, отвечая на отечески ласковый взгляд, погладила его по щеке ладонью и принялась читать детскую молитву. Начала она бойко, но вдруг умолкла, сраженная зевотой. Тут Сильвии стало ясно, что эта гостья чересчур уж засиделась, а Уорик спросил:

– Ну и что же там дальше?

– Я укладываюсь спать и ложусь в свою кловать, – пролепетала девочка с еще одним широким зевком.

Уорик поцеловал ее в розовую щечку. Ему явно не хотелось расставаться с блаженствующим на его руках младенцем, и он заботливо принялся превращать девочку при помощи поданной Сильвией шали в сонный кулек. Сильвия изумленно следила за ним. Такого Уорика она еще никогда не видела.

С последней их встречи он заметно осунулся и загорел сильнее, чем прежде, но больше всего поражала проникновенная кротость, раньше лишь мимолетно проскальзывавшая на его лице, а теперь утвердившаяся на нем как привычное выражение. О том, что он все-таки остается самим собой, сейчас свидетельствовали лишь манера укрощать губы да медленно опускать долу глаза, будто скрывая горечь потерь, которые мужественная его натура принимала не только как тяжкий удар, но и как суровые уроки жизни, обогащавшие разум и душу.

Познавший страдание сам без труда прочтет их в другом. Как ни короток оказался взгляд, который Уорик бросил на Сильвию, этого было достаточно, чтобы сердце ее сжалось от бесполезной жалости. Приняв из рук Уорика полусонную девочку, она понесла ее через свет гостиной и полутемный холл наверх по лестнице. Светлая голова малышки безвольно покачивалась у нее на плече, и на голову эту упало несколько крупных слез. Спев колыбельную, добровольная няня долго еще оставалась подле кровати, в которую уложила Тилли, а когда вернулась вниз, девичьего одеяния на ней уже не было. Гостям предстала «стопроцентная мадам Мур», как называл ее муж, когда у нее делался особенно важный вид. Гости встретили произошедшую перемену улыбками, а Джеффри сказал:

– Я достоин аплодисментов, Сильвия. Смог доиграть свою роль до конца, а ты вот из нее вышла прежде, чем дали занавес. Значит, ты не такая хорошая актриса, как мне казалось.

– Ты прав, – ответила она с усмешкой, что горше слез. – Похоже, я больше не могу быть ребенком.