Медовый месяц начался приятным путешествием. День за днем они неспешно катили по проселочным дорогам, с которых взорам открывались живописные пейзажи. На ночлег останавливались в старинных гостиницах или придорожных фермерских домах. А для дневных привалов по-бродяжьи находили себе такие зеленые уголки, где к услугам их четвероногих друзей всегда был обильный обед, предоставленный самой природой, а сами они могли уютно перекусить приготовленным на дорогу хозяйкой очередного ночного пристанища.

Когда живописные виды уступали место достаточно скучным (природа ведь не станет утруждаться перестановкой мебели ради развлечения парочки молодоженов), Сильвия с Джеффри читали друг другу вслух, или хором пели, или вели длительные разговоры, да и в молчании таилась для них своя прелесть. Порой их одолевало желание пройти с милю пешком, сбежать вниз по склону холма, пересечь, поднимая шорох, пшеничное поле, а то и забраться во фруктовый сад.

Беззаботные, словно белки, скачущие по стенам, они лакомились по пути плодами живых изгородей, проголодавшись, обедали с аппетитом жизнерадостных пчел, пивших нектар из клевера. Овец и коров на лугах и ручьях наши молодожены приветствовали, как добрых знакомых. И болтовня с фермерами, иногда угрюмыми или равнодушными с виду, а на самом деле полными здравого смысла, оказывалась им почти столь же полезна, как самим фермерам – земля, на которой они трудились.

Босые веселые школьники очень их развлекали. С местными представительницами прекрасного пола у молодоженов тоже складывались прекрасные отношения. От пышнотелой домохозяйки, которая взяла их под свое крыло, до ворчливой старой девы, на чьем мрачном лице словно висела табличка «Вход воспрещен».

Для Мура весь мир был словно расцвечен пурпуром, и ощущение это, редко остающееся с кем-то из нас надолго, для него длилось и длилось, превращая медовый месяц в победоносно-радостный свадебный марш. Прекрасное лето. Жена – королева женщин. И сам он равен богам, ибо парит на вершине блаженства. Сильвия тоже не могла себя чувствовать иначе, чем счастливой ровным, спокойным счастьем. Брак принес ей удивительное умиротворение. Ведь, поменяв фамилию, она не лишилась ничего прочего из того, что ей нравилось прежде, зато обрела друга, защитника и обожающего мужа в одном лице, и ее не покидало самое превосходное расположение духа. Очаровательно веселая и искренне расположенная наслаждаться всем, что способно принести наслаждение, она с огромнейшим интересом воспринимала все для себя новое, и восторг переполнил ее до предела, когда на исходе недели ей открылась наконец прекрасная тайна Мура: он привез ее в горы.

Она так любила море, что все ее нечастые отъезды из дома прежде были связаны исключительно с морскими впечатлениями. И вот Мур приготовил ей совершенно иное пиршество, полное для нее пленительной новизны. Приготовил именно в тот момент, когда для этого настало время, окончательно умиротворив ее мятежную душу, готовую руководствоваться отныне лишь самыми благородными побуждениями.

Выбирая самые тихие дороги, Мур приобщал ее к чудесам, и величие девственной красоты горного края врезалось ей в память навсегда. День за днем бродили они по горным тропам, наблюдая за постоянно меняющимся пейзажем. Румянец рассвета окрашивал склоны гранитных гигантов охрой, высвечивая на их ликах шрамы, оставленные множеством пронесшихся за века бурь. В сиянии полуденного дня горы как будто улыбались. Пурпурными вечерами стояли, будто окутанные воспоминаниями. А когда лунный свет серебрил их своей магией, взгляд Сильвии сам собой устремлялся ввысь, ее окатывало волною благоговения, и думалось, что любовь человеческая, если она такой силы, как у Мура, близка к божественному, до которого остается лишь какой-нибудь шаг.

Срок возвращения из свадебного путешествия, намеченный ими заранее, подошел слишком быстро. Подъем на самый высокий горный хребет они оставили напоследок. Сильвия сидела, любуясь оттуда чудесным ландшафтом, раскинувшимся внизу под лучами заката, когда Мур подошел с предложением:

– А не хочешь ли ты, чтобы мы присоединились к той группе? Они держат путь к огромному ледяному дворцу, а точнее, к трем акрам августовского снега, которые размыл водопад, и они превратились во что-то похожее на собор, белый, будто из мрамора, хотя и не такой прочный.

– Ой, мне здесь так хорошо и уютно, что жаль уходить. Но ты ведь любишь подобные чудеса. Иди с ними, а я здесь где-нибудь отдохну до твоего возвращения.

– Тогда так и сделаем. Оставайся и впитывай радости дня, благодаря которому ты на несколько часов превратилась в одну из самых выдающихся женщин по эту сторону Скалистых гор. У меня с собой горн. Звук его эхом разносится по горам. Буду время от времени трубить для тебя, чтобы ты, милая, не сбилась с пути.

Сильвия с полчаса еще провела на месте, затем, пожелав сменить впечатления, двинулась вниз по тропе, которую выбрали для себя туристы. Недолго спустя она достигла каменистой котловины. Можно было подумать, что кто-то специально вырыл эту чашу в склоне горы, превратив ее в небольшой пруд с такой чистой водой, что она сияла как бриллиант, обрамленный гагатом. Скудная трава, рыжеватые мхи, пурпурный вереск и нежные белые цветы походили на сказочный горный народец, собравшийся возле волшебного колодца.

Место привлекло Сильвию, и, вспомнив, что не должна уходить далеко, она села на краю тропинки, чтобы дождаться здесь мужа. Ей показалось, сказочную компанию мучает жажда. Сложив ладони ковшиком, она потянулась к воде, но не успела даже коснуться ее, как услышала звук приближающихся шагов. Сильвия подняла глаза. Покой ее нарушил мужчина, стоявший теперь наверху тропы, тянувшейся противоположно той, по которой она вышла к прудику. Похоже, остановился он, только чтобы как следует разглядеть одинокую путницу, поскольку, едва увидев ее лицо, отшвырнул в сторону рюкзак, шляпу и альпеншток и тут же двинулся по направлению к ней. Сильвия вздрогнула, мигом узнав в радостно и стремительно спешащем вниз по склону человеке Адама Уорика. Он очутился рядом мгновенно. Еще миг, и она оказалась в его объятиях, нежных и до того желанных, какими для нее могли быть только его объятия. Словно крылья сильного ангела, они подхватили ее, увлекая, наконец к обещанной обетованной земле. О, как же долго она о ней грезила. А после смирилась с ее потерей.

– Моя дорогая, – произнес он, задыхаясь, голосом полным страсти, но с такой лаской и нежностью, каких Сильвия никогда еще у него не слышала. – Ты думала, я никогда не вернусь?

– Я думала, ты забыл меня. Знаю, что ты женился. Отпусти меня, Адам.

Он, счастливо рассмеявшись, лишь сильнее прижал ее к себе, и правда дошла до нее быстрее, чем прозвучала из его уст.

– Как мог я любить тебя, а жениться на другой? Как мог забыть свою любовь, даже тебе никогда в ней не признаваясь? Сильвия, я знаю многое из того, что здесь происходило. Неудача Джеффри дала мне надежду на собственную удачу. О, сколько же для меня значит молчаливое обручение взглядами, которыми мы обменялись тогда.

– Адам, ты прав и не прав, потому что знаешь лишь часть истории. Позволь, я тебе расскажу, – начала она вне себя от потрясения, в которое привели ее и вспыхнувшее снова чувство, и неосведомленность Уорика.

Тот, однако, в счастье своем оказался не менее деспотичен, чем в прошлом своем самоотречении, и завладел телом и разумом Сильвии до того полно, да к тому же настолько ею желанно, что у нее далеко не сразу хватило сил на сопротивление.

– Не возражай, пожалуйста, ничего. Тебе нужно сперва узнать о причине моего непростительно долгого исчезновения. Вот скину сперва эту ношу, а потом, если хочешь, готов тебя слушать хоть до утра. Позволь же оставить тебя в объятиях. Я заслужил это годом усилий.

Время разлуки не принесло Сильвии избавления от прежнего чувства. Наоборот, оно охватило ее с удвоенной остротой. И, награждая Уорика за год усилий, а себе даря еще несколько мгновений блаженства перед неизбежным, она не покинула его объятий.

Скоро, ох, как же скоро придется ей вывести его из неведения, а потом утешать и надеяться, что муж не сочтет предательством ее сострадание. Оно ведь не менее глубоко, чем испытал бы он сам, узнай об их с Уориком тайне.

Выпустив Сильвию из объятий, Уорик усадил ее на скамью, откуда она вскочила при его появлении, снял с нее шляпу, повернул лицом к себе и принялся любоваться им так упоенно, что необходимость положить этому конец ей захотелось отложить навечно. И еще хотелось самой без конца любоваться его лицом, прекрасным как никогда. Такими, очищенными от всего случайного и доведенными до идеала, лица любимых являются нам обычно лишь во снах. Сильвия, завороженно глядя на Уорика, внимала его быстрой речи. Он кратко рассказал об обещании, данном Оттиле, а затем стал говорить медленнее и словоохотливее, так как уже коснулся другой, необычайно важной для себя темы, на которой ему хотелось задержаться подольше, как задерживаются перед дверью, с упоением предвкушая миг долгожданного свидания.

– Какое же мне доставила наслаждение ночь, когда мы гуляли с тобой у реки и ты была такой своенравной и обаятельной. Но той же ночью я начал подозревать, что Джеффри любит тебя, Сильвия. Тогда это меня скорее обрадовало. А месяц спустя, убедившись, что не ошибся, я нашел в создавшейся ситуации величайшее для себя испытание, ибо сам уже полюбил тебя. Ты дерзко прокралась мне в сердце и завладела им, когда мне, изгнавшему из него предыдущую гостью, казалось, что отныне оно прочно заперто. Чувство, которое едва не погубило меня, я считал убитым, и до чего же я, Сильвия, оказался слеп. Ложно принятое за любовь лишь поспособствовало моей готовности к любви истинной. Я никогда не относился к тебе как к ребенку. Мне сразу стала видна душа потрясающей женщины, заключенная в юном теле. Привлеченный таким забавным сочетанием, я начал пристально наблюдать за тобой, как наблюдают, разгадывая непростую загадку, и сам не заметил, как оказался во власти твоей красоты, прямоты и смелости. Мне стало дорого в тебе все, вплоть до капризов. Даже твои недостатки вызвали у меня сочувственное любопытство, потому что исток их был в гордости, воле и пылкой искренности – старых моих товарищах, и мне нравилось, как по-разному они у тебя проявляются.

Сначала ты была для меня диковинным экспонатом, потом развлечением, потом превратилась в необходимость из тех, что требуются не время от времени, а постоянно. Ты принесла в мою жизнь остроту и вкус. Не имело значения, говорила ты или молчала, была веселой или кислой, дружелюбной или холодной, все равно встречи с тобой наполняли меня таким счастьем, которого мне ничто иное даже близко дать не могло. Привязанность эта настолько не походила на все мои прежние ощущения, что я поначалу впал в озадаченность, но продлилась она недолго. Вскоре мне стало понятно новое чувство, радостное и благотворное. Невинное наше с тобой общение изгоняло прочь из меня все буйство и прочие неприглядные качества, уступая место благородству и доброте. И… я жаждал тебя. Нет, не прикосновения твоих рук или губ, не ласковых взглядов и нежного голоса, а того более важного, невидимого, невыразимого, что воспаряет над сердцем, душой и разумом. Это нечто сильнее прочего притягивало меня к тебе влечением высшим, непобедимо сильным и искренним. О моя Сильвия, это была любовь, и, когда она коснулась меня, я принял ее в свои объятия без расчета, ответишь ли ты на мое чувство своим. Более того, я считал, что, скрыв ее, укреплю в себе мужество. Не отворачивайся же от меня, не прячь лицо, прильни ко мне, как однажды прильнула прежде.

Она положила голову ему на плечо, по-прежнему не сомневаясь, что уж Мур-то, который всегда способен разглядеть суть вещей за их внешностью, не осудит ее, а поймет; что подарить столь сильной любви перед гибелью миг счастья – правильно; и продолжала себя вести с Уориком так, словно он лежал на смертном одре.

– В тот сентябрьский вечер я, оказавшись один и как следует все обдумав, решил, что должен уехать. И ради Джеффри, и ради тебя. Он подходил тебе во всех отношениях больше меня. Нежный, ласковый, чуткий, вполне готовый к женитьбе. Куда мне, скитальцу, полному разных рискованных планов и загрубевшему в путешествиях, соединить свою жизнь с таким нежным маленьким существом, как ты. Я думал, что, узнай Мур о моей любви, это лишь омрачит любовь его собственную, и лучше просто уйти, не мешая счастью, которого он, бесспорно, заслуживал. Но ты пришла ко мне, словно желание, принесенное ветром, и с такой любовью меня коснулась. Я дрогнул, готовый не упустить мгновение и признаться тебе в любви, невзирая на срок, обещанный мной Оттиле исключительно по самонадеянной глупости. Но ты сказала, что слово нужно держать, после чего мне только это и оставалось.

Когда я сидел потом перед тобой, полный страданий, которых ты не могла угадать, то, вероятно, казался тебе холодным и мрачным. А во мне бушевала буря. Я боролся с собственным непокорным «я». Видимо, мне далеко до подлинного великодушия. Пытаясь побороть в себе тягу к тому, что мне и впрямь очень дорого, я слишком часто оказываюсь побежденным. Поднять на тебя глаза впервые не было сил, пока ты сама не устремила свой взгляд к моему с тем задумчивым и простодушным видом, который всегда рождал во мне чувство, будто тела наши исчезли, а души соединились.

Я мог сдержать свой язык, но не сердце. Оно всколыхнулось и ответило тебе прежде разума. Мелькни в твоих глазах хоть крупица осознанного чувства, девичьего стыда, тревоги, я тут же бы попросил тебя стать моей. Но нет. На лице твоем, как в открытой книге, легко читалось: твое невинное сердце охвачено чувством, еще не знающим, что это любовь. Я понял – если позволю себе еще раз с тобой встретиться, то на справедливый поступок по отношению к тебе и великодушие к Джеффри сил у меня не достанет. Это был последний момент, когда твое полуразбуженное сердце еще могло безболезненно заснуть снова, если я его больше не потревожу, и оставаться спящим, пока его не разбудит Джеффри, в котором оно обретет куда более доброго хозяина, чем во мне.

– Ты ошибался, Адам. Оно уже было тобой разбужено и так горько плакало по тебе после. Отчего ты не вернулся раньше?

– А как я мог, пока еще длился год моего обещания? Разве не ты мне сказала, что его нужно сдержать? Видит бог, я совершил много ошибок, но самой бессмысленной было это проклятое обещание и моя убежденность, будто бы я должен ему непременно следовать. Имел ли я право обуздывать свою речь, тщась таким образом управлять любовью? Будет ли мне когда-нибудь суждено дойти до осознания истинного своего долга? Следуя своему пути, сумею ли не вмешиваться в дела Господни? Избавь же меня, Сильвия, от власти дьявольской самонадеянности. Стань моей, и да не поступлю я никогда впредь с тобой больше так слепо. Но дай же договорить мне, пока Марк за тобой не вернулся. Я, как ты знаешь, уехал, только лишь песней решившись тебе сказать на прощание то, что хотелось. Следующие девять месяцев мне любая работа была хороша. Только благодаря ей, загружая ум и руки, я сохранял равновесие, здравый рассудок. Благословением для меня, однако, оставалось только одно: моя любовь к тебе, которая, несмотря на то, что я от нее отрекся, не умерла и двигала самыми лучшими моими помыслами. Денно и нощно она горела во мне, а я питал ее своими трудами и молился о ниспослании сил, достаточных, чтобы смягчить мое эгоистичное сердце, и чтобы оно стало достойно величайшего для меня на свете сокровища, которое предстоит свято и тайно нести до конца своих дней.

Так продолжалось до мая, пока далеко на западе я не встретил женщину, хорошо знавшую Джеффри. Она приходилась ему кузиной, недавно с ним виделась и, доверившись мне как его близкому другу, рассказала, что на свое предложение он получил от тебя отказ. Я загорелся надеждой. Воображение мое воспламенили самые безрассудные фантазии. Любовь самонадеянна, и я поверил, что окажусь успешнее Джеффри. Ты ведь еще так молода. Вряд ли кто-то другой мог за столь короткое время захватить твое сердце своими мольбами, раз даже Джеффри потерпел неудачу. Уверенность, что ты поняла меня, любишь и по-прежнему ждешь, утверждалась во мне все отчетливее. Не оставив себе более ни минуты для отчаяния, я с крепнущей день ото дня надеждой, поспешил на Кубу. Габриэль вызвался стать мне сопровождающим. От него я узнал, что Оттила пыталась меня найти и, не отыскав, уехала, ждет моего возвращения и старается изо всех сил стать достойной меня. Все это мне было впору пропустить мимо ушей, пока Габриэль не коснулся новогодней вечеринки и не упомянул твое имя. Тут я принялся задавать ему вопросы и постепенно выяснил: Оттила обругала его за то, что он разболтал тебе о ней. Самым же главным была для меня твоя реакция на его рассказ про меня и Оттилу. Зная тебя, я по множеству мелочей, совершенно прошедших мимо внимания Габриэля, убедился: в тебе по-прежнему живо то чувство, которое если и не совсем любовь, то нечто очень к ней близкое. И меня обуяла жажда тут же начать строительство дома из материалов, добытых у кузины Джеффри по имени Фэйт, и Габриэля. Дома, в котором я до сих пор обитаю на правах гостя, но, смею надеяться, стать хозяином вместе с моей дорогой хозяйкой, милая!

Он склонился скрепить свое восклицание поцелуем, но Сильвия остановила его.

– Подожди, Адам. Подожди. Дорасскажи сперва, пока не стало слишком поздно.

Посчитав это девичьей застенчивостью, Уорик улыбнулся и отреагировал на ее протест с должной чуткостью, ибо застенчивость представлялась ему самым обворожительным из всех прочих капризов Сильвии.

– О скромница, скоро я тебя приручу, и ты станешь в моих объятиях так же доверчива, как птицы, которые садятся мне на руку и клюют крошки с моей ладони. Ты не должна меня бояться, Сильвия, иначе я превращусь в тирана, поскольку готов растоптать все, что мешает решительности, с которой люди должны отстаивать свое место. Глянь, как уверены эти маленькие мхи. Устроясь доверчиво на скалах среди облаков, они ни в чем не сомневаются, и в результате даже камни предоставляют им достаточно пищи. Но, как ни приятно мне здесь находиться и больше не чувствовать себя одиноким бродягой, потороплюсь завершить свой рассказ.

Избавлю тебя от изложения бурных сцен, которые мне устраивала Оттила. Держа в объятиях тебя, прекрасную, как дух Ариэль[15], не хочется вспоминать об этой Клеопатре. Она старалась по мере сил меня удержать, но я не женился бы на ней, пусть мое сердце и оставалось бы по-прежнему свободно. Она из тех необузданных натур, управлять которыми может один лишь Бог. Еще в то время, когда мне казалось, что я люблю ее, она подавляла меня, лишая воли и стремления к истине. А истина мне дороже всего. Попытки мои внушить ей это вызывали с ее стороны лишь мольбы, упреки, угрозы и обвинения. Стремясь поскорее оказаться рядом с тобой, чтобы наши судьбы объединились навеки, я в то же время и с ней хотел расстаться по-доброму, но угодившему в сети из них не выбраться, пока не понес своей кары. Мне, подобно Вечному Страннику, еще предстояло пройти тяжкий путь, в котором пришлось изрядно постичь смирение. Долго же ждал я, пока мой корабль отплывет. В Лаборинто, доме Габриэля, где жила и Оттила, мне оставаться решительно не хотелось, поэтому я перебрался в Гавану. Там свирепствовала лихорадка, но, уверенный в своем крепком здоровье, я не испытывал перед нею страха. Хорошим же стало мне это уроком на будущее. Никогда не рискуй понапрасну телом, сколь ни был бы убежден в его несокрушимости. Гавана меня обрекла на недели страданий.

– О Адам, кто же тебя выхаживал? Где довелось тебе все то время лежать и мучиться?

– С этим как раз я оказался вполне устроен. Сестры из ордена Священного Сердца прекрасно заботились обо мне, и больница была хороша, как дворец, особенно для человека, который не понимает, где он и что с ним. Но, приказав себе жить, я боролся. Смерть глянула мне в лицо и ушла. Есть гаитянская пословица, которая тебя утешит, если я кажусь тебе сейчас изможденным призраком себя прежнего: «Лучше быть худым, но свободным, чем толстым рабом». О, наконец-то первая твоя улыбка, которая мне сегодня досталась. Но следующая моя новость, боюсь, заставит тебя нахмуриться. Набравшись достаточно сил и выбравшись из больницы, я узнал, что Оттила вышла замуж. Слух об этом и до тебя, несомненно, дошел, но наверняка с перепутанными именами. Я исчез так внезапно, что мое имя в качестве предполагаемого жениха Оттилы перепуталось у людей с Габриэлем, который стал ее истинным женихом. Очень характерно для Оттилы. Уверенная, что, возвратившись, я займу уготованное для меня ею место, она полностью подготовилась к свадьбе. Тяжелым бы это стало для меня испытанием, не будь я настолько беспрекословно готов к разрыву. Мне совершенно точно не казались прельстительными властные женщины и их свадебные наряды. Оттиле, однако, остаться невестой без жениха представлялось участью похуже любого истинного позора или греха. Люди, узнав, что она потеряла меня, начали бы кто жалеть ее, кто высмеивать за глупость. Тут-то и пригодился ей Габриэль, влюбленный в нее с той безоглядностью, которой она напрасно ждала от меня. О нашей помолвке мало кто знал и уж вовсе никто не знал, почему мне вздумалось на год уехать. Вот и объяснила она все так, будто я был ею отвергнут, приехал лишь в последней надежде возобновить отношения, а снова отвергнутый, уехал. Легенда оказалась убедительной. Я ни с кем из тамошних знакомых видеться не хотел и не встречался, а потом вовсе слег. И Оттила, смело предприняв следующий шаг, вышла замуж за бедного мальчишку. Они покинули Кубу, прежде чем мне удалось прийти в себя, и если Габриэль гордится своей победой надо мной, я никогда не заставлю его в этом усомниться.

– Странно до неправдоподобия, но я вполне этому верю. Оттила показалась мне именно такой женщиной, которая готова на все. Ну а потом, Адам, ты, значит, вернулся, чтобы увидеть меня? Как же ты понял, где я, питая так много надежд, но так мало зная?

– Благодаря вечному своему стремлению действовать вопреки общепринятому. Всегда стремлюсь к цели кратчайшим путем. Порой это приводит меня к неудаче, и тогда я сворачиваю на более длинную дорогу, которую до меня проложили другие, но прежде я обязательно должен хотя бы попытаться пойти по своей собственной. Это как при виде возлюбленной кинуться опрометью вниз по склону, словно на штурм крепости. Прости, что прибег к такому старому сравнению, но им пользовались люди и подостойнее меня.

Итак, мой корабль вошел в порт, и одним из первых, кого я заметил, сойдя на берег, оказался друг твоего отца. Экипаж его уже трогался с места, когда мне вдруг подумалось, что так как сейчас сезон летних путешествий и вы все, возможно, куда-нибудь уехали, человек этот может знать, куда именно. Я успел торопливо выкрикнуть ему вслед: «Где Юлы?» И он, сэкономив мне время на поиски, ответил: «Вся молодежь в горах».

Этого было достаточно, чтобы без промедлений и исхоженных лишних миль отправиться в путь. Я искал тебя по ту сторону гор, которая мне прекрасно знакома. Выяснил, что никого из Юлов там никто не видел. И тогда отправился к противоположным склонам, но не обходя горы, а прямо через хребет. Такой вот поистине королевской дорогой проследовал я к великой своей любви и обнаружил, что она меня ожидает на этой тропе. Скажи же мне теперь, Сильвия, все ли твои страхи ушли, остались ли позади сомнения и окутал ли твое сердце покой?

Время ответа неумолимо близилось, вгоняя Сильвию в трепет. Адам был так уверен в себе и так нежен с ней, что простые слова «слишком поздно» казались ей равносильными смертному приговору. Она лихорадочно подбирала другие, которыми сможет ему объяснить ситуацию по возможности мягко, подробно, с начала и до конца. Адам по-своему расценил ее замешательство и с удивительной мягкостью, раньше ему совершенно не свойственной и придававшей теперь еще большую привлекательность его облику, произнес:

– Считаешь, я слишком самоуверен в своей влюбленности? Чересчур убежден в грядущем счастье? Слишком слеп? Неужто я неправильно тебя понял, Сильвия, увидев, как ты меня встретила?

– Да, Адам. Совершенно неправильно.

Он нахмурился. Взгляд его стал встревоженным. Уверенность, грубо отторгнутая сомнением, поколебалась, но надежда еще жила.

– Хочешь сказать, что ты за мое отсутствие изменилась, уже не любишь меня, как прежде, и доброта твоя вызвана просто жалостью? Если так, вынужден смириться с разочарованием, но стараний своих не оставлю. Былому, возможно, еще суждено ожить. Позволь же мне попытаться вновь заслужить тебя. Научи меня скромности, терпению и всему, что хотела бы во мне видеть. Вижу, ты чем-то встревожена. Будь со мной откровенна. Я раскрыл тебе полностью свое сердце. Чем на это ответишь?

– Только этим.

Высвободившись из его объятий, она протянула к нему руку, но он, не заметив кольца и приняв ее жест за согласие со своими словами, потянулся к ней обеими руками. Тут Сильвии стало ясно, что промедление хуже слабости. Тело ее сотрясала дрожь, но голос, когда она начала говорить, зазвучал решительно, разом положив конец недомолвкам:

– Адам, я не люблю тебя, как прежде. И не могу стараться вернуть былую любовь к тебе. Потому что я теперь замужем.

Он вскочил, точно сраженный выстрелом в сердце. Приставь ему Сильвия внезапно к груди пистолет и действительно выстрели, это повергло бы его в меньший ужас, чем три последних произнесенных ею слова. Миг сомнения, а затем уверенность. Он принял удар со стойкостью подлинного мужчины, но лицо у него побелело, и глаза вспыхнули темным пламенем.

– За кем? – ровным голосом спросил он.

Теперь Сильвии предстоял самый трудный ответ. Назвать Уорику имя самого близкого его друга было невыносимо. Она медлила, не решаясь нанести удар еще сокрушительнее предыдущего. И тут Мур ответил за нее сам, играя на горне мелодию всем им троим знакомой песни, которую раньше они часто пели хором. Истина открылась Уорику мгновенно, но душа еще отказывалась принять столь суровую правду. Лицо его исказила гримаса, как от мучительной боли. Он простер вперед руку, словно в стремлении защититься от очевидного.

– О Сильвия, неужели Джеффри?

– Да, – только и смогла выдохнуть она.

Силы совершенно оставили ее. Она опустилась на берег ручья и закрыла лицо ладонями от света, который стал ей невыносим. Время, казалось, замерло. Тишина повисла такая, что слышался лишь едва уловимый шепот ветра. Минуту спустя или чуть позже Сильвия, удивляясь себе, успокоилась до забвения собственных чувств. Думала она лишь об Уорике. Чем утешить его?

Ей казалось, он вот-вот взорвется в порыве страсти, отчаяния или гнева, но он вовсе ничем не давал ей знать о своем присутствии. Озадаченная, она открыла глаза. Уорик неподвижно стоял на прежнем месте, стиснув добела руки и обратив мрачный взгляд в одному ему ведомую даль, откуда, похоже, надеялся получить поддержку и помощь. И от его сурового стоицизма на Сильвию повеяло таким огромным страданием, что она легче перенесла бы, стань его горе исступленным. Она спохватилась, что так и не успела поведать ему об испытанном ею самой после его поспешного отъезда. Пусть же узнает теперь. Женский инстинкт подсказывал ей, что, возможно, рассказом о собственной боли она утишит его боль.

И она рассказала ему обо всем, а завершив свой рассказ, проговорила:

– Теперь подойди ко мне, Адам, и позволь попытаться тебя утешить.

Инстинкт не подвел Сильвию. Боль ее, пробившись сквозь плотную завесу тумана, сотканного из его скорби, утраченных надежд и стоицизма, стала ему хоть горестным, но утешением. И когда легла на руку Уорика дружеская рука Сильвии, рука, готовая поддержать, пока он вновь не увидит свет, он вышел из оцепенения. Лицо его вспыхнуло от нахлынувшей бури эмоций. Руки задрожали, и следом с ним случилось то, чего Сильвия никак не могла ожидать от Адама Уорика. Едва простерла она к нему руки, голубые его глаза наполнились слезами, и он упал перед ней на колени, явив собой образ страдания, ни разу Сильвией за ее короткую жизнь ни у одного мужчины не виданного. Он разрыдался как женщина.

Наделенный огромной физической силой и добродетелями, Уорик был в равной степени наделен страстями, которые в нынешней кризисной ситуации достигли такого накала, когда сдержать их оказалось невозможно. Минуя волю, они искали выхода либо в гневе, либо в жарком увещевании, либо в детской несдержанности. С гневом он боролся безмолвно. Увещевания, после того как слова Сильвии изменили весь ход событий, были бессмысленны. И он оказался достаточно мудр, чтобы позволить столь опасно клокочущему в нем горю излиться милосердными слезами, чье волшебство погасило огонь, облегчив гнет горечи и превратив упреки в слезы на щеках. Наилучший исход и для него, и для Сильвии, которая мысленно признавала это, склонившись к нему и легонько поглаживая по темно-каштановым волосам. Слабое на первый взгляд утешение, но крайне значительное, если учесть контекст, ибо происходящее между ними сопровождалось мелодией горна. Она то становилась громче, взлетая на очередной пик горы, то почти затихала в низинах, но даже и тогда ее было слышно. Мур добросовестно подавал Сильвии сигналы, чтобы она не сбилась с пути. Час назад они стали бы для нее такими желанными, но теперь, пик за пиком приближаясь к ней, звучали как диссонирующий аккомпанемент тому, что происходило здесь. И если Сильвия при звуках знакомой мелодии тихо вздыхала, то на израненное сердце Уорика музыка проливалась утешительным бальзамом, и он жадно вслушивался в нее и в эхо, которое вторило ей, затухая потом постепенно до тихого бормотания. Так близкий друг, отнявший у Уорика счастье, стал для него благодаря своей игре словно Орфеем, усмиряя в его душе дикаря и возвращая гармонию.

Вскоре Уорику удалось обрести равновесие. Ведь дух человека, который с неистощимым рвением укрепляет в себе добродетель, стоек и перед несчастьями, и перед соблазнами, и перед недугами. Он поднялся на ноги. Взгляд его после очищающих слез просветлел. И к прежнему мужеству словно прибавилось что-то еще после того, как он позволил себе на мгновение побыть ребенком. По-детски горькие слезы не дали ему опуститься до несправедливых обвинений и обид. Он смиренно перенес удар, после которого оказался опустошен, но не сломлен.

– Будь уверена, Сильвия, я утешился, и больше мы можем об этом не говорить. Теперь еще вот что. Встречи с мужем твоим пока избегу. Расскажи ему обо всем сама, как тебе представляется лучшим. Я же, повинуясь животному инстинкту, ухожу. Всегда предпочитаю переживать страдания в одиночку. И помни, пожалуйста, я снимаю с тебя вину и верю, что смогу черпать отныне счастье свое в памяти сердца… Джеффри позволил бы это. Его самого ведь прежде постигло то же, что сейчас меня.

И, склонившись к Сильвии, Уорик заключил ее в объятие, отличавшееся от прежних его объятий, как отчаяние отличается от восторга. Это продлилось только минуту, однако вся страсть, которую он нес к ней целый год, и вся боль успели прорваться.

– О моя Сильвия, как труден отказ от тебя! – горестно выкрикнул он наконец.

А затем добавил с проникновенной верой и убежденностью, которыми она тут же прониклась:

– Слава Создателю, что нам уготована будущая жизнь и мы сможем исправить в лучшем мире ошибки, совершенные здесь.

С этими словами Уорик двинулся прочь, не оглядываясь, пока рюкзак, так радостно сброшенный им с плеч по пути к возлюбленной, вновь не оказался у него за плечами, а посох – в руке. Стоя на краю гранитной чаши, которую впору было назвать чашей скорби, он заглянул в ее глубину. И тут сквозь облака затянувшие небо, пробился сноп солнечного света. Мощное тело и массивная голова Уорика засияли в нем. Он с мужественной улыбкой махнул рукой Сильвии, прощаясь. Последний взгляд. И последний жест. Сердце у нее сжалось от боли, что была намного острее жалости, и слезы гораздо горше, чем от самого сильного сожаления, застлали глаза. Она повернулась в ту сторону, откуда неслись радостные звуки горна, будто хотела унять их. А когда снова глянула на скалу, и Уорик, и солнечный свет исчезли, оставив ее в одиночестве и тени.