Свадебным утром Сильвию разбудил странный, какой-то сдавленный звук, и, подскочив, она увидела Прю, так горько рыдавшую, словно сердце ее разбито непоправимым несчастьем.

– Что случилось? Джеффри заболел? Столовое серебро украли? Епископ не сможет приехать? – гадала невеста, пытаясь понять, что могло довести сестру до слез в совершенно неподходящее для этого время.

Прю заключила ее в объятия и с новым потоком слез начала качать ее, словно младенца.

– Ничего не случилось. Просто пришла тебя разбудить и поняла, что делаю это в последний раз. Всю ночь о тебе продумала. Кем ты была для меня с тех самых пор, как я девятнадцать лет назад тебя обняла и сказала себе, что ты должна быть моей. Маленькая моя Сильвия, как же многому я не придавала значения. Только теперь понимаю, что раздражала тебя своим поведением и была недостаточно терпелива к твоему. Вечно как эгоистка настаивала на своем. Даже свадьба твоя получится из-за меня не такой, как тебе хотелось бы, и ты в душе меня упрекнешь, а я возненавижу себя за это. О, что же я буду делать, когда ты покинешь дом и перестанешь быть заботой моей и утешением? Что же мне делать без тебя?

Бурное выражение чувств со стороны прозаичной сестры тронуло Сильвию больше, чем чьи-то полные до краев сантиментами речи. Всецело преданная ей Прю страшилась грядущего одиночества. Сильвия обняла ее и без слез, но очень нежно прижала к себе.

– Я никогда не стану тебя ни в чем упрекать, никогда не перестану тебя любить и всегда буду благодарна за все, что ты для меня сделала, дорогая моя старушка. Перестань горевать обо мне. Брось даже надеяться, что я о тебе забуду. И тебе не удастся о нас забыть. Я скоро вернусь той же прежней Сильвией, какой была всегда. Марк заживет с одной стороны от тебя, я – с другой. Нам будет очень весело и уютно вместе. Разве только у тебя появится время хоть немножечко подумать о себе, и тогда, возможно, ты тоже выйдешь замуж.

Прю при этих словах одолел нервный смех, и она быстро заговорила, с куда большей бессвязностью, чем обычно:

– О, это так странно. Не хотела говорить раньше. Вы бы меня на смех подняли. Но теперь смейся. Так все-таки лучше, чем мне рыдать над невестой. Ведь такое считается плохой приметой. Словом, моя дорогая, этот подагрический Макгрегор, когда я на прошлой неделе относила ему свой вкусный бульон, который Хью я носить не доверяю, он, пока доберется до его дома, половину прольет, ужас до чего неаккуратный. В общем, сама принесла. Он его съел прямо при мне до последней капли, вытер рот и… сделал мне предложение.

– И ты ему отказала?

– А как же иначе, благословенное мое дитя? Во-первых, на мне забота о нашем бедном дорогом отце. А во-вторых, этот Макгрегор вообще не слишком приятный тип. Он за одну только неделю довел бы меня до предела. Мне его, впрочем, жаль стало. Представь себе, я отказываю ему, а он сидит с салфеткой на шее и так забавно стучит по жилету ложкой, будто бы предлагает мне не руку и сердце, а что-то вкусненькое.

– Смех, да и только. Что, интересно, дернуло его на такое сподобиться, Прю?

– Да вроде бы, по его словам, получается, что он наблюдал из окна за нашими свадебными приготовлениями и так увлекся, что ему самому захотелось жениться. А ко мне его, оказалось, давно уже тянет из-за того, что он тронут моим сочувствием. Иными словами, моя дорогая, решил приобрести в моем лице хорошую сиделку и повара. Я этих болеющих джентльменов как облупленных знаю и рабой толстяка-нытика Мака, как называет его наш Марк, становиться отказываюсь. Неуважительно, разумеется, говорить так о старом человеке, зато развеялась.

– Вот и хорошо. Забудь о старом хмыре и иди позавтракай с удовольствием. Впереди еще куча дел. И мне помочь одеться, кроме тебя, некому, милая.

Тут Прю опять, жалобно запричитав, зашлась от нового приступа рыданий и пролила по сестре такой обильный поток слез, будто невестам, вопреки плохой примете, в день свадьбы требовалось усиленное орошение не меньше, чем растениям знойным летом.

Страдающая от зубной боли Мария с ромашковым компрессом на лице объявила, что официанты уже «тут как тут и жутко раскомандовались». Прю, моментально отправив в карман носовой платок, кинулась вниз, чтобы самой начать распоряжаться официантами.

Предсвадебный завтрак никак нельзя было назвать торжественной трапезой. Вылился он в сумбур, сопровождаемый взрывами истерического хохота. Чинность проявляли разве что Прю да чернокожие официанты. Продлилось это застолье недолго, а потом Сильвия пошла прощаться с домом, бродя повсюду, как ребенок, который играл здесь так много лет. Празднично убранные комнаты выглядели незнакомыми. Казалось, дом уже начал о ней забывать. Она провела целый час с отцом, затем коротко наведалась в студию к Марку. Брат, прощаясь с беззаботной холостой жизнью и готовя себя к превратностям семейной, дымил успокоительной трубкой. Сильвию вскорости вызвала Прю.

Мучения, которым она подвергла ее, одевая и всеми прочими способами украшая к торжественному событию, были невыразимо длительными. Суетливостью старшая сестра превзошла сегодня саму себя, но по-прежнему оставалась крайне чувствительной. Трудясь над обликом младшей, то смеялась, то плакала, и Сильвия заставила себя вынести томительную процедуру со стойкостью человека, приносящего последнюю жертву.

Наконец Прю с большим удовольствием обозрела результат упорных своих усилий.

– Ты так мило выглядишь, моя дорогая, и к тому же еще восхитительно спокойна. Вот что меня поистине удивляет. Я сильно вчера опасалась, как бы ты перед свадьбой истерику не устроила. У меня нюхательные соли на этот случай были уже приготовлены. Вот. В таком положении и держи руки с платком и букетом. Выглядит раскованно и шикарно. Ну и посмешище я со своими слезами! Все, обещаю больше не плакать. Даже во время церемонии, как многие. Подобное проявление чувств – дурной тон, поэтому я буду твердой, совершенно твердой. И если услышишь шмыганье носом, знай: это кто угодно, но только не я. Ну все. Теперь мне пора идти надеть платье. Только позволь, я сперва устрою тебя поаккуратнее в кресле. Вот так, моя дорогая. Прекрасно, сиди и не шевелись, пока Джеффри за тобой не придет.

Слишком уставшая для каких-либо волнений по поводу происходящего, Сильвия чувствовала себя в своем кресле невестой с картинки из журнала мод, и единственное, чего ей хотелось, – это уснуть. Звук шагов, быстрых, как у Марка, но легче, чем у него, заставил ее встрепенуться. Забыв о наставлениях Прю, она вскочила и с выражением, далеко не свойственным лицам невест из журналов мод, направилась к двери. Шелк ее платья шуршал на ходу.

– Доброе утро, моя маленькая невеста!

– Доброе утро, милый жених.

Встретившись взглядами, оба улыбнулись. Стороннему наблюдателю могло бы сейчас показаться, будто они поменялись характерами. Лицо Мура, обычно спокойное, побледнело от волнения до белизны, а лицо Сильвии, на котором вечно играла целая гамма эмоций, было проникнуто ровной умиротворенностью, как у ребенка, которого ведет за руку в какое-то очень приятное место верный, надежный друг.

– Прю хочет, чтобы мы с тобой пошли в верхний холл и не спускались оттуда, пока нас не позовет мистер Дин. Дом уже полон народа. И Джесси готова. Идем?

– Секундочку, Джеффри. Ты теперь совершенно счастлив? Тогда главный долг моей жизни отныне в том, чтобы тебя никогда не покидало это состояние. – Сильвия мягко взяла его за руку, торжественным жестом, как при взаимном обмене дарами, и словно просящим держать и не отпускать ее, пока их принадлежность друг другу окончательно не узаконится.

В верхнем холле они обнаружили Марка, вьющегося вокруг Джесси, как взволнованная пчела над распустившимся цветком, и Клару Дин, которая изо всех сил старалась его отогнать, чтобы он не нарушил ничем красоту этой белой розы. Десять минут все пятеро простояли здесь вместе, чутко ловя шум снизу, вдыхая густой аромат, струящийся от букетов и апельсинов, и мечтая, чтобы ожиданию, которое им уже представлялось вечностью, поскорее пришел конец. Но вот они услыхали выразительное покашливание, и рука в белой перчатке махнула им с подножия лестницы. Обе пары насторожились. Лицо Мура пуще прежнего побледнело, а сердце заколотилось так, что стук почувствовала даже державшая его под руку Сильвия. Саму ее охватило на миг желание, выкрикнув «нет», сбежать. Марк походил на приговоренного к казни, который собирается с духом, чтобы мужественно принять свою участь, а Джесси тихонечко прошептала:

– О Клара, я сейчас упаду в обморок.

– Святые небеса! – засуетилась та. – Что делать? Что делать? Марк, держи ее крепче. Не вздумай, девочка. Лучше понюхай вот это. Сильвия, ради всего святого, не стой так, будто ты уже замужем. Марк, на помощь.

Марк, не помня себя от тревоги, основательно встряхнул невесту. Эффект это возымело ошеломляющий. Джесси, мгновенно воспрянув, смерила укоризненным взором свою помявшуюся вуаль, после чего удивленно осведомилась:

– Ну и чего мы ждем? Пойдемте скорее.

Вниз они шли сквозь дебри ярких летних шелков, черноту сюртуков и сияющую белизну свадебных перчаток. Ни у кого из них не запечатлелось в памяти, как они добрались до своих мест. Марк впоследствии утверждал, что, движимый инстинктом, прибег к толкотне как единственному средству спасения.

Едва епископ открыл свою книгу, Прю извлекла на свет носовой платок и проплакала всю церемонию, ибо приличия приличиями, но «дети» гораздо дороже. Сильвия пожелала, чтобы Марк и Джесси венчались первыми, а сама, внимая епископу, высокопарно проводившему церемонию, пыталась изо всех сил проникнуться ощущением благочестия и торжества, но тщетно. Мысли ее и взгляд блуждали. То, привлеченная всхлипами, она проверяла, не Прю ли снова льет слезы. То задумывалась об отце, который мог слишком разволноваться. То начинала томиться из-за того, что церемония чересчур затянулась. Одергивая себя и призывая сосредоточиться, она опускала взгляд на ковер под ногами, но глаза почти снова тут же вновь начинали шарить по сторонам.

Рассеянность едва не привела ее к катастрофе. Маленькая хорошенькая Тилли, дочка садовника, пробравшись сквозь толпу слуг, которые наблюдали за происходящим сквозь окна в дальнем конце зала, расположилась рядышком со свадебной группой. Белое платье и венок, лихо сбившийся набок на кудрявой головке, придавали девочке сходство с маленькой балериной. Остановившись, она окинула всех горделивым взглядом, и ей тут же удалось признать в Сильвии, несмотря на необычный наряд, свою старшую дорогую подружку. А дальше никто не успел и глазом моргнуть, как Тилли с восторженным «ку-ку!» сунула голову ей под вуаль. Марк едва удержался от хохота. У Мура сделался такой вид, будто его сбросили с облака. Сильвия же невозмутимо привлекла к себе поближе маленькую шалунью, шепотом приказав стоять на месте. Та без малейших признаков скуки повиновалась. Серебристое платье Сильвии, которое она могла легонько поглаживать, запах цветов и епископ, прекрасно видный сквозь вуаль, служили ей прекрасным развлечением.

Все остальное прошло как по маслу. Перчатки легко снялись с рук, кольца легко наделись на пальцы. Никто, кроме Прю, не лил слез, никто, кроме Тилли, не смеялся. Невестами дружно восхищались. Женихам завидовали. Церемонию сочли впечатляющей. И по ее завершении разразился шквал поздравлений.

Воспоминания о происходившем в следующий час остались у Сильвии смутные. Кажется, доцеловали ее до жара в щеках. Жали ей руку, пока пальцы не начали болеть. На многочисленные тосты она отвечала поклонами. Часто не реагировала, когда к ней обращались, называя новым именем. Пытаясь что-нибудь съесть или выпить, обнаруживала во всем привкус свадебного торта.

Далее – снова комната на втором этаже. Торопливая смена свадебного наряда на дорожное платье перед отъездом в путешествие. Опять вниз. Прощание. И когда отец обнял ее самым последним из всех, пришло к ней с уколом в сердце окончательное осознание: она вышла замуж и не просто уезжает из дома, но никогда больше не будет маленькой Сильвией.

Прю по праву могла ликовать. Когда два экипажа, мелькая, как белый вихрь, машущими из окон платками, скрылись из вида, миссис Гранди с улыбкой на своем аристократическом лице объявила сегодняшнее торжество самым очаровательным событием сезона.