Легко сказать: «Я забуду», но как на деле забудешь, если сердце по вполне веской причине объято страданием? Как станешь глухой к нему? Легко ли пленнику не обращать внимания на тюремщика, если их обрекли на существование в одной тесной камере? Сильвия по праву могла гордиться достоинством, с которым несла свою муку. Страдая, она обретала силу. Вырываясь из оков горя, взрослела. Без жалоб или призывов к чьей-либо помощи ей удалось отринуть ставшую бесполезной страсть и найти забвение в удовольствиях.

Людей, знавших ее достаточно хорошо, встревожило и удивило, до какой степени она оказалась теперь охвачена жаждой развлечений. Они ей требовались постоянно, без учета времени, состояния здоровья и денежных трат. Целыми днями она куда-то спешила. Правя сама экипажем, носилась за покупками или осматривала бесчисленные достопримечательности. Принимала неустанно гостей. Поздними вечерами, не прекращая разгула, отправлялась на балы, карнавалы или концерты. Но главной ее отдушиной и убежищем стал театр. Мистер Юл это последнее развлечение очень поддерживал, считая его наименее вредным из всех. Знать бы ему, что в действительности ничего хуже она выбрать для себя не могла. Ведь привлекали ее не комедии, а драмы, и, убегая от постигших ее реальных страданий, она насыщалась ими со сцены, художественно и достоверно воплощенными во всех их фазах Шекспиром.

Упиваясь таким образом множеством историй несчастной любви, она без малейших со своей стороны усилий довела себя в результате до черной меланхолии. Силы начали покидать и душу, и тело. Она с трудом вставала по утрам и с еще бо́льшим трудом ложилась спать вечерами. Ей не хотелось больше ни веселиться, ни даже прикидываться, что ей весело. Она хотела заболеть. Ей стало все безразлично, хоть на следующий день умри. Мрачность эта грозила перерасти в хроническую, когда силы вдруг возвратились к Сильвии. Молодость тем и чудесна, что быстро исцеляет самые глубокие раны вне зависимости от воли раненого.

Уныние Сильвии сменилось апатией, и она поплыла по жизни, покоряясь ее течению. Без надежд. Ни к чему не стремясь. И только прося судьбу, чтобы больше никогда в жизни ей не пришлось так страдать.

Выздоравливала она, однако, стремительно. Тайный опыт прошедшей зимы многому ее научил, и главной своей победой она считала тот факт, что отверженная любовь не стучит больше ей в сердце, моля дать приют от стужи. Пусть же теперь покоится в глубокой могиле, а та, обильно политая пролитыми когда-то над ней слезами, зарастает бурьяном. И где Сильвии было знать, что любовь не мертва, а просто крепко спит до того мига, когда при первом же властном зове вновь пробудится, полная сил.

Марк всколыхнул жизнь семьи прекрасным событием, проявив с небывалой яркостью свое мастерство в картине под названием «Золотая свадьба». Написана она была по наброскам, сделанным во время путешествия по реке. Идею картины Марку подал Мур, немедленно заказав ее для себя, чтобы у молодого художника появился стимул довести работу до завершения. Ибо хоть сцены народной жизни и удавались ему лучше всего, сам он считал их ниже своего достоинства, соблазняясь замыслами сколь пафосными, столь и далекими от истинного призвания. Когда картина была готова, Марк по просьбе отца отправил ее на ежегодную выставку вместе с портретом Клитемнестры, которым очень гордился сам. А потом, однажды за завтраком, мистер Юл, рассмеявшись из-за раскрытой газеты, с довольным видом протянул ее сыну, указывая на статью, посвященную выставке.

Марк приготовился с подобающим случаю скромным видом прочесть похвалу своему портрету древнегреческой роковой красавицы, но оказался совершенно поражен, обнаружив, что Клитемнестре посвящена лишь одна фраза, в то время как восхваления «Золотой свадьбе» заняли целый длинный абзац.

– Проклятье! – уставился он на отца. – О чем этот критик думал?

– О том, что картина, которая согревает сердце, значительнее той, от которой кровь стынет в жилах. Мур знал: ты способен на гораздо большее, чем делаешь, поэтому и заставил тебя написать это. Он был уверен, что, если ты будешь писать, не думая об успехе, как раз его и достигнешь. И я сердечно поздравляю тебя с этим успехом, сын мой.

– Спасибо, сэр, но, я, честно сказать, в совершенном недоумении. Если бы это не написал лучший художественный критик страны, я склонен был бы считать автора статьи дураком. Так расхвалить какую-то маленькую вещицу, которая просто ничтожная мазня по сравнению с другой моей, главной работой.

Тут Сильвия выхватила у него статью и, не дав продолжить речь по поводу странных капризов судьбы, прочла хвалебный абзац вслух с такими восторженными интонациями, под такие радостные возгласы Прю и столь громкие аплодисменты отца, что Марк поневоле начал испытывать куда меньшее пренебрежение к «Золотой свадьбе». Он как-то вдруг начал даже сомневаться в ее ничтожности.

– Пойду-ка взгляну на это с другой точки зрения, – объявил он, покидая с задумчивым видом столовую.

Домой Марк вернулся три часа спустя.

– Да, я сделал это! – воскликнул он, весьма поразив шившую в одиночестве Сильвию.

– Сделал что? – подняла она на него глаза. – Сжег несчастную «Клитемнестру»?

– Да пропади пропадом эта Клитемнестра! Я все начинаю по-новой и надеюсь теперь прийти к грандиозному результату. Целый час смотрел на выставке своего папашу Блейка с семейством, и, ты знаешь, кажется, картинка действительно неплоха, хотя внешне моя вторая мне нравится больше. Потом люди начали подходить, и я улизнул. Не по себе стало от их комплиментов. Долман, Скотт и остальные мои соплеменники… Все до единого там собрались. И все как один расхваливали проклятую «Золотую свадьбу», совершенно не обращая внимания на мой древнегреческий шедевр. Ничего не преувеличиваю. Это так же верно, как то, что меня зовут Марк.

– Как же горжусь я тобой и как рада, мой дорогой братик. Но в чем дело? Тебя не тарантул, случаем, укусил?

Вопрос не был праздным, потому что Марк вдруг принялся выплясывать на ковре неистово бурный танец, а потом, замерев перед ней и расплывшись в улыбке, опустил на ее колени какой-то футлярчик. Сильвия тут же открыла его.

– Что это значит?

Внутри оказалось кольцо с бриллиантами, вид которого наталкивал на достаточно определенный вывод. Сильвия громко захлопала в ладоши.

– Ты собрался попросить Джесси? Хочешь, чтобы она надела его?

– Да! Да! – пустился Марк по ковру в еще более диком танце, чем прежде.

Сильвия загнала его в угол и, охваченная воодушевлением, почти столь же сильным, как у брата, потребовала исчерпывающей информации.

– Не твое дело спрашивать, но я, конечно же, умираю, до чего хочу с тобой поделиться, – начал он, смеясь, как мальчишка, и покраснев, будто девочка. – В общем, из этого чистилища для художников, как мы называем выставку, ноги меня понесли прямиком к дому мистера Хоупа. Джесси спустилась ко мне, как ангел с небес. Я рассказал ей о своем успехе. А она улыбалась, как может только она и ни одна другая женщина на свете. И тогда мне хватило решимости объявить ей, что я только и дожидался момента, когда стану больше ее достоин и смогу предложить ей не только свою любовь и семейное состояние. Она заплакала, а я обнял ее и вознесся прямиком в рай.

– Ну же, точнее, Марк. Она обрадовалась? Согласилась? Ты теперь счастлив?

– Все теперь прекрасно, божественно и восхитительно до высшей степени. Джесси считает, мы созданы друг для друга с тех самых пор, как родились. К тебе и Прю относится как к любимым сестрам. Нашего родителя жаждет называть отцом. А во мне ей нравится все, и я всегда смогу поступать только так, как считаю нужным. А потом она, прямо не сходя с места, подарила мне потрясающий поцелуй. Теперь для меня это место священно. И скоро появится еще одно, ему под стать, там, где я надену на ее благословенный пальчик колечко. Примерь его. Не хочу ошибиться, а у вас с ней руки одинакового размера. О, в точности подошло. Мечтаю теперь увидеть возлюбленного, который окажется счастлив украсить твой палец, Сильвия.

– Этого не будет никогда.

Резко тряхнув рукой, сестра проводила отчаянным взглядом откатившееся от нее прочь кольцо, а потом вновь принялась за шитье, и Марк еще целый час услаждал ее слух своими восторгами…

Тем вечером, о котором сейчас пойдет речь, городские колокола как раз начали отбивать девять часов, когда перед домом мистера Юла остановился мужчина. Он переводил внимательный взгляд с окна на окно – почти все они были освещены, а за одним мелькала сквозь штору женская тень. Мужчина поднялся по ступенькам и вошел в дом.

В холле было светло и пусто. Сверху доносились голоса, к которым из комнаты справа примешивались шелест бумаги и скрип пера, а слева – слышался ритмичный шорох шелкового платья. Достигнув порога именно этой комнаты, мужчина заглянул внутрь.

Сильвия как раз отошла от окна и задумчиво направилась к двери, так что Мур хорошо мог ее разглядеть. Одежда некоторых людей совершенно не соответствует их внутреннему состоянию, но по одежде Сильвии его всегда можно было понять с достаточной ясностью. Мур, давно зная это, тут же отметил, до чего она изменилась за время их разлуки. Лицо ее не выражало ни веселья, ни грусти. На нем можно было прочесть лишь отстраненную сосредоточенность, которую будто окутывали изнутри вечерние сумерки. И платье на ней оказалось сумрачно-серого цвета. Украшал его только букетик подснежников. Глядя на их бледные лепестки и скрестив руки, она тихим голосом пела:

– Сильвия…

Он произнес это очень тихо, но она вздрогнула, словно от оглушительного оклика, а потом лицо ее озарилось яркими красками, и она бросилась к Муру с радостным возгласом:

– О Джеффри! Как же я рада! Как рада!

На такое приветствие с его стороны мог последовать только один ответ, и Сильвия приняла его там, где остановилась, без единого «но» наслаждаясь сюрпризом. Мур и вовсе ощущал себя подобно путнику, измученному жаждой, который протянул руку в надежде на глоток воды, а ему неожиданно выдали полную до краев чашу. Он жадно припал к ней, но чуть погодя, боясь верить своей удаче, осведомился:

– Сильвия, мы друзья или…

– Что угодно, если ты от меня больше не уедешь.

На лице ее, поднятом к нему, можно было заметить легкий оттенок сомнения, но счастье от встречи было сильнее. И она без дальнейших оглядок пустилась навстречу греющему ощущению, что любима. Роль тут сыграло и счастье брата, разбудившее в ней жажду любви. Пустота в сердце требовала заполнения. Место, вакантное после утраты того, кто прежде его занимал, оставалось вакантным, и вот явился соискатель. Чувства Сильвии повзрослели сильнее, чем разум, и в своих решениях она руководствовалась не им, а инстинктом. Он обычно не подводил ее, служа верным проводником, а сейчас она была так ослеплена и сломлена, а искушение оказалось до того велико, что рассудок под его натиском сдался. Честолюбие, мужской идол, когда-то сломило ее отца. Любовь, идол женщин, победила дочь. Словно во искупление греха мистера Юла его любимое дитя совершило роковой для своей жизни шаг.

– Значит, ты научилась любить меня, Сильвия?

– Нет, прежнее чувство не изменилось, разве что в нем теперь больше жажды доказать свою правду. Ты спрашивал, не хочу ли я полюбить тебя? Тогда не хотела. А теперь искренне хочу. И если я по-прежнему нужна тебе и ты готов принять меня со всеми моими недостатками и станешь мне ласковым, как тебе свойственно, учителем, то я готова прилежно учиться и постараюсь стать для тебя той, кем ты бы хотел меня видеть. Потому что мне никогда еще не нужна была любовь так, как сейчас. Джеффри, мы остаемся или расстаемся?

– Остаемся, Сильвия. И благодарение Богу за это.

Если она когда-то надеялась, что чувство к ней угаснет в Муре и он останется просто ее близким другом, то теперь убедилась, какой наивной была эта надежда. Сила его привязанности трогала и одновременно тревожила осознанием ее превосходства над ним, так ясно теперь ощутимого. Сама-то Сильвия относилась к Муру настолько спокойнее, чем он к ней, насколько дружба спокойнее любви. И она спросила, все еще не сходя с места, где они простояли все это время:

– Ты совершенно уверен, что я нужна тебе? Не устал еще от моих сумасбродств? Не кажусь я тебе чересчур молодой, невежественной и не подходящей для роли жены? Смогу ли принести тебе настоящее счастье? Удастся ли мне сделать твой дом таким, как ты хочешь? Не станет ли твое лицо по прошествии краткого времени все чаще омрачаться сожалением, что на моем месте не оказалось женщины мудрее и лучше?

Она честно призывала его задуматься, но он, ни секунды не сомневаясь, ответил:

– Я уверен, рад и доволен тобой. И не потому, что ты кого-то мудрее и лучше, а потому, что ты моя Сильвия.

– Ты так это произносишь… И мне так приятно… Совершенно не заслужила ведь, но заслужу. Боль, что я доставила тебе, Джеффри, теперь прошла?

– Ушла навсегда.

– Тогда я довольна и начинаю новую жизнь старательной ученицей в классе доброго моего наставника, чьи уроки буду прилежно усваивать.

Когда в тот вечер Мур собрался уходить, Сильвия последовала за ним на улицу. По пути к калитке они остановились. Счастливый миг, невольно напомнивший Муру другой, печальный. Поэтому, взяв ее за руки точно так же, как и тогда, он с улыбкой спросил:

– Ну, как теперь, дорогая? Спокойной ночи или до свидания?

– До свидания. Жду тебя завтра.