– Еще один подарок для тебя, Сильвия. Почерк мне незнаком, но я улавливаю запах цветов, – сказал рождественским утром Марк, когда горничная, улыбаясь, принесла что-то завернутое в бумагу.

Сильвия, тут же сорвав бумагу и подняв крышку, вскрикнула от радости, хотя подарок и оказался самым скромным из всех, которые ей сегодня преподнесли.

Корзинка из ивовых прутьев изящной формы была выложена изнутри мхом и наполнена веточками остролиста, чьи алые ягоды великолепно сияли на зеленом фоне. Ни открытки, ни имени дарителя. Лишь адрес, начертанный чьим-то размашистым почерком. Сильвии он, как и Марку, был незнаком, и все-таки ее почти тут же посетила догадка, пронесшаяся по ней жаром, и она сказала себе: «Так похоже на Адама. Это, конечно же, от него. Я знаю».

– Вынуждена отметить, что это самый странный подарок, который я когда-либо видела. Подозреваю, мальчик-посыльный соблазнился небрежностью упаковки и украл что-то, лежавшее внутри. Ни один человек, если он в здравом уме, не отправит молодой девушке всего лишь несколько веточек обычного остролиста, – сказала Прю, ощупывая пальцами внутренность корзинки, но ничего, с ее точки зрения, существенного там не находя.

– Он совсем не обычный, а очень красивый. Редко встретишь настолько зеленый, крупный, да еще усеянный ягодами. И ничего странного. Я вижу по обертке, что прислано это издалека и что меня хотели порадовать. Эти маленькие папоротники на мхе чудесны. Вдохни же, вдохни влажный, сладкий их запах. С ним словно уносишься, несмотря на метель за окном, в летний лес. Ах, он знал, насколько мне это понравится!

– Кто знал? – немедленно спросил Марк.

– Должен бы сам догадаться.

Смущенная, что выдала себя, Сильвия спешно пересекла комнату и принялась ставить веточки в воду.

– О! – рассмеялся Марк. – Ну, конечно же. Понял.

– От кого это? – озадаченно повернулась к нему Прю.

– От Джеффри, – вместо Марка прошептал мистер Юл, и вид у него при этом сделался очень довольный.

Все трое переглянулись и многозначительно кивнули в сторону изящной фигурки, склонившейся к столу. Щеки Сильвии были почти такими же красными, как ягоды у нее в руках.

Каждому, вероятно, известно, что такое рождественская вечеринка. Всеобщее дружелюбие витает в воздухе, а добрые пожелания рассыпаются во все стороны, как конфетти на карнавале. Подобный праздник и предстоял тем вечером Сильвии с Марком. Брат собирался пойти в гости и был необычайно оживленным и жизнерадостным, потому что обожаемая им Джесси обещала там быть, если некоторые тети и дяди вовремя распрощаются и уедут. Сестра же попросту выглядела празднично, словно само Рождество. Чудесное платье, как нельзя лучше подходящее к случаю, и остролист, которым она его украсила, очень эффектно выглядели на фоне снега, превращая ее в идеальную мисс Юл. Сильвии очень нравилось танцевать, и она была не из тех девушек, которые вынуждены подолгу сидеть у стеночки, дожидаясь, когда их кто-нибудь пригласит, а из тех, которые у кавалеров нарасхват. Дар возлюбленного сиял ярко-зеленым цветом у нее в волосах, на груди и на пышной юбке, а сама она сияла, безмерно счастливая от сознания, что Адам ее не забыл. Чарующий образ.

Марка, увы, тем вечером постигло разочарование. Джесси не пришла. И, проклиная на чем свет стоит тетушек с дядюшками, которые задержали ее дома, он то уделял по-братски трогательное внимание сестре, то пытался утешиться обществом прочих девиц, хотя ни одна из них, разумеется, не обладала для него даже тенью привлекательности Джесси.

– А теперь иди и развлекайся, – сказала ему наконец Сильвия. – Ты и так уже достаточно приносил себя в жертву из-за того, что мне ни с кем другим не хотелось танцевать вальсы. Но мне их на сегодня достаточно.

И Марк побрел прочь, а Сильвия, найдя тихий уголок, принялась наблюдать оттуда за разными, весьма оживленными сценками, пока блуждающий взгляд ее не привлекло появление нового персонажа. Ей явно уже приходилось его где-то раньше видеть. Это смуглое лицо, стройная фигура, живые глаза… Она усиленно напрягала память, но тщетно, пока, поймав ее взгляд, молодой человек не отвесил ей с полуулыбкой легкий поклон. Тут-то ей и вспомнился их короткий разговор на реке, а почти следом за этим один из молодых хозяев дома, где происходила вечеринка, подошел познакомить ее со вновь прибывшим.

– Едва ли мог ожидать, что вы меня вспомните, и, поверьте, очень польщен, – сказал Габриэль Андре сразу же после того, как оказался представлен Сильвии. – Вы в тот день пострадали от ливня, мисс Юл?

Вопрос в достаточной мере банальный, из числа тех, которые задают, чтобы завязать пустую светскую болтовню, прозвучал, благодаря иностранному акценту юноши, мягкости тона и южному изяществу манер достаточно романтично для Сильвии, настроенной сейчас восхищаться всеми и всем, и она весело подхватила тему.

– А Уорик сейчас с вами? – спросил Габриэль Андре, когда они вдоволь наговорились о том дне на реке.

– Он гостил не у нас, а у своего друга мистера Мура.

– Это тот джентльмен, который так хорошо тогда греб?

– Да.

– А Уорик по-прежнему у него живет?

– О нет. Три месяца назад уехал.

– Интересно, куда?

– Мне тоже интересно, – ответ Сильвии прозвучал так же импульсивно, как вопрос Андре. Он улыбнулся от всей своей молодой души. Мисс Юл это расположило к нему еще сильнее – хотя бы из-за того, что ей не пришлось смущаться своей импульсивности.

– И у вас нет никаких догадок? – поинтересовалась она.

– Никак не могу напасть на его след, – покачал головой он, – хотя очень надо. Но он настолько, если так можно выразиться, странный, что не пишет писем, не оставляет адреса и скитается туда-сюда, будто рожден цыганом.

– У вас для него какие-нибудь плохие новости?

– Наоборот, до того хорошие, что любой о таких бы мечтал. Но, боюсь, пока я разыскиваю его, он куда-то отправился себя разочаровывать. Вы, насколько я понимаю, с ним дружите?

– Да.

– В таком случае должны знать о нем, его жизни, привычках.

– Кое-что он мне сам рассказывал, а кое-что я знаю от мистера Мура.

– Тогда, без сомнения, вам известно, что он помолвлен с моей кузиной, а значит, я могу свободно с вами об этом говорить и вам не покажется слишком дерзким, если я попрошу вас о любезности помочь мне его отыскать.

– Но я о его помолвке не знала. Возможно, он не хотел говорить мне об этом, – выдохнула порывисто Сильвия, стиснув руки и чувствуя себя так, словно ее внезапно ударили по лицу.

– Невысоко же он ставит нас, раз не захотел, чтобы здесь узнали. Ну да оставим его желания и нежелания. Если позволите, мне надо вам сказать пару слов ради моей кузины. Вы же теперь все равно ею заинтересуетесь, да и я не отношусь к вам как к чужой.

Сильвия кивнула в знак согласия, и он принялся говорить в присущей ему манере, наполовину взрослой, наполовину мальчишеской, тихо, но быстро:

– Видите ли, помолвка у них состоялась в мае. А через месяц он вдруг начал кричать, что любит ее слишком сильно, что лишился покоя, разум его и сердце порабощены, поэтому ему непременно нужно уехать и перевести дух, прежде чем становиться счастливым рабом. Узнал я это от самой Оттилы. Она умоляла его остаться. Но нет. Он решил покинуть ее до июня следующего года, когда они поженятся. Ему кажется, обожать женщину – это слабость. Терпения с ним не хватает.

Последние слова Габриэль произнес возмущенно, с презрительным видом пиная ковер, но Сильвии не было никакого дела до его возмущения. Ей только хотелось побольше узнать об Уорике, и она не сводила заинтересованного взгляда с лица молодого кубинского джентльмена, и тот ошибочно посчитал это за интерес к себе. Глаза ее были прекрасны, внимание льстило ему. Он вполне отдавал себе отчет, что, затеяв такой разговор, с непозволительной вольностью выбалтывает доверенное по секрету кузиной, однако, не видя в своей откровенности ничего особо дурного, продолжал болтать дальше:

– Вот уже больше полгода, как его нет. И ни письма, ни весточки. Жив он вообще или нет? Оттила ждет, пишет. Ей невмочь от тревоги. Она его ищет, а я, покуда он не нашелся, развлекаю ее, насколько могу. Мои друзья добры и охотно включились вместе со мной в поиски беглеца Адама.

Как рада была бы Сильвия не поверить рассказу Андре, но он перечислил столько черт, характерных для Уорика, что счастливая вера в его чувство к ней таяла, а с нею уходила из-под ног почва. Сильвию, как подхваченную течением, стремительно уносило прочь от берега надежды в унылую хмарь, где единственным щитом останется гордость.

Заставив себя не думать об Уорике, пока не окажется наедине с собой, она впала в неестественное спокойствие. Если бы Габриэль повнимательнее наблюдал за ней, от него не укрылось бы, как она побледнела, очарование ее подернулось холодком, а взгляд обращен неподвижно на сложенный веер, сжатый в руке. Но Габриэль разглядывал поверх ее головы дальнюю часть комнаты, где вокруг кого-то усердно суетилась толпа джентльменов. Глаза Габриэля блуждали, мыслями же он был сосредоточен на цели, которая до сих пор удерживала его подле Сильвии.

– Простите, что я так плохо вас развлекаю, – произнес он, стремясь добиться желаемого, но при этом не показаться назойливым, – и позвольте задать вопрос от имени Оттилы. Этот Мур… Не даст ли он нам какую-нибудь подсказку по поводу мест, куда ездит обычно Адам?

– Мистера Мура сейчас здесь нет. Думаю, до весны он не возвратится, и где он, я не знаю, поэтому написать ему тоже не могу. Но мистер Уорик ведь обещал приехать к вам в июне?

– Да.

– Тогда если он будет жив, то обещания не нарушит. Вашей кузине просто нужно набраться терпения.

– Нет, так не пойдет, – сурово бросил молодой человек, и в черных глазах его блеснула ярость, но лишь на мгновение, после которого он с прежней учтивостью самым галантным образом произнес:

– Вы очень любезны, мисс Юл. Благодарю вас. Забудьте об этом хлопотном деле. Могу ли я теперь иметь честь…

Предложи он Сильвии станцевать вальс над пропастью, в которую они, возможно, рухнут и разобьются, она согласилась бы и на это взамен на шанс задать ему еще пару вопросов. Марк в немалой степени был изумлен, увидев сестру вальсирующей с «оливковым типом», которого моментально узнал. Изумление, впрочем, довольно быстро сменилось у него, художника, чуткого к красоте и наслаждениям, братской гордостью, когда остальные танцующие остановились, чтобы полюбоваться впечатляющей пластикой и энергией юности чудесной пары, скользящей теперь по комнате вдвоем. Такое запоминается надолго.

– Спасибо. Первый раз по-настоящему насладился вальсом, с тех пор как покинул Кубу. Может быть, сейчас я выражусь грубо, но должен признаться: ваши здешние леди холодны, как ваш снег, и танцуют будто не в удовольствие, а по обязанности. Но не вы. Вы танцуете словно испанка. Поучиться бы остальным у вас. Или увидеть Оттилу. Вот кто сама грация и огонь. Почти умираю с ней в танце. Адам говорил, смотреть на нее ровно пить вино.

– Хотелось бы мне, чтобы она оказалась здесь. Может, я чему-нибудь смогла бы у нее научиться.

– Она здесь, но танцевать сегодня не станет.

– Здесь? – остановилась вдруг, как столбняком сраженная, Сильвия.

– А почему бы и нет, раз Элиот от нее без ума? Покоя мне не давал, покуда я не привез ее сюда. Она там, вот за этими джентльменами. Провести вас к ней? Она будет рада с вами поговорить об Адаме, а вы увидите самую прекрасную женщину в Гаване.

– Лучше давайте немного подождем. Не хочу начинать разговор с ней при стольких людях. Она, значит, очень красива?

– Я и так уже прослыл здесь чересчур экстравагантным из-за того, что мнений своих не скрываю. Поэтому промолчу, избегая лишних насмешек. Лучше судите сами. Видите, брат ваш даже на цыпочки встал, чтобы ему стало видно ее получше. А теперь уже вовсе пошел туда и не скоро вернется. Вас, может, такое коробит, но не судите за это Оттилу. Она же не виновата в своей красоте и в том, что у нее отбоя нет от влюбленных мужчин. Думаю, если б Оттила могла, то с удовольствием бы своей внешностью управляла и не стала ее лишний раз показывать.

– А кроме того, что красива, одарена она еще чем-нибудь? Чего-то уже достигла? – поинтересовалась Сильвия, глянув в ставшее сумрачным лицо своего собеседника.

– Одарена абсолютно всем, что должно быть в женщине. Пристрелить готов Адама за его жестокое пренебрежение ею.

Смуглое лицо Габриэля опять полыхнуло яростью, и Сильвии захотелось, чтобы он поскорее сообразил, насколько бестактно с его стороны докучать ей осуждением друга и восторгами по поводу своей кузины. Похоже, до него это тут же и дошло, потому что в ответ на ее затянувшееся молчание он, словно бы превратившись в холодно-галантного незнакомца, обратился к ней самым изысканным образом:

– Сейчас будет контрданс. Не преподать ли нам с вами еще один урок снежным леди? Но прежде позвольте мне порадовать вас мороженым.

– Нет, мне и без него достаточно прохладно, но от стакана воды я бы не отказалась.

Он, усадив ее, побежал за водой. Сильвии было не просто прохладно, в действительности ее чуть ли не бил озноб, ноги устали, сердце болело, и она жаждала одиночества. Но женщины наших дней не склонны рвать на себе волосы и устраивать сцены, даже когда охвачены страданием до сердечной боли. Сильвия знала: нужно набраться терпения до прихода брата. И она с очень любезным видом приняла из рук Габриэля воду, а выпив ее, улыбнулась и воодушевленно отправилась танцевать. И только когда появился Марк, поспешила к нему с вопросом:

– Ты видел ее?

– Ну да.

– Так отведи же меня, чтобы я откуда-нибудь тоже увидела. Что ты знаешь о ней?

– Ничего, кроме того, что она кузина Андре и он обожает ее, как обожает большинство юношей женщин, которые к ним добры. Вот. Посмотри в ту сторону, но прикинься, будто тебя там занимают только цветы. Иначе она нахмурится, как оскорбленная принцесса. Видела бы ты, какого испепеляющего взгляда я от нее удостоился.

Сильвия, соблюдая предосторожности, глянула, и при виде самой красивой женщины в Гаване тут же прониклась к ней ненавистью. Стоит ли удивляться? Сильвия ведь обладала всеми эмоциями, которые свойственны нормальной женщине, а ни одной женщине не понравится существо одного с ней пола, обладающее такой красотой, что вызывает справедливое восхищение.

Оттила представляла собой тот вечный тип, что в разных обликах, внешне меняясь в зависимости от климата и условий, остается по сути своей неизменным и возрождается вновь от эпохи к эпохе. От Цирцеи[10] до Лолы Монтес[11] или особ менее знаменитых, но тем не менее обладающих чарами, которые властны и над простыми смертными, и над королями.

Вокруг этих сирен кипят те же страсти, что в древности, порой доходящие до чудовищных преступлений. Силою красоты, интеллекта, или утонченностью, или неукротимым духом, порой сочетающимся с отсутствием нравственных качеств, они околдовывали кого на час, а кого на длительное безумие, а дальше многое зависело от характера сторон.

Каждый может припомнить, как такой образ хотя бы мимолетно мелькнул перед ним. Во многих гостиных висят портреты, запечатлевшие кого-то из этих дерзких творений природы, покинувших ныне землю, но повелевавших некогда душами всех своих современников, исключая разве что душу собственную.

Родись Оттила в Афинах и обладай она более тонким умом, могла бы стать кем-то вроде Аспасии[12]. В великой трагедии Французской революции, возможно, сыграла бы доблестную роль и погибла подобно мадам Ролан[13] или Шарлотте Корде[14]. Но Оттиле суждено было явиться на свет в ничем особым не примечательные времена, и страстность ее, остроумие и отвага, которые могли бы послужить высоким целям, оказались только приманкой для мужских глаз и ушей. Там, где оказывалась Оттила, покой исчезал, словно сметенный судьбоносной стихией.

Сильвия не обладала достаточным жизненным опытом, чтобы разобраться в чувстве, которое охватило ее при виде Оттилы. Чувстве, отталкивающем от невесты Уорика и одновременно влекущем к ней. Единственное не вызывало сомнений: он любит ее, ибо никакая гордость и независимость не в силах противостоять такой красоте.

Сильвия выхватывала по-женски острым взглядом каждое достоинство ее лица и фигуры, каждый изящный жест, каждую грациозную позу, каждую деталь прекрасно сидящей на ней одежды, не обнаруживая ни в чем с головы до ног ни единого изъяна. Зависти это не вызывало. Можно ли завидовать удару молнии, разом испепелившему надежду?

Сраженная, Сильвия совершенно забыла, что должна делать вид, будто любуется камелиями. К Оттиле тем временем подошел Габриэль. Та, отвлекшись от разговора с молодыми мужчинами, тревожно глянула на кузена и задала какой-то вопрос. Он что-то проговорил в ответ, глядя на ту часть комнаты, где находилась Сильвия. Оттила тоже направила на нее взгляд, подвергла быстрому, но пристальному осмотру и отвернулась с таким безразличным видом, что у Сильвии кровь вскипела, как от нанесенного оскорбления.

– Марк, я еду домой, – резко бросила она.

– Хорошо. Я готов.

Оказавшись у себя в комнате, Сильвия первым делом сняла венок из остролиста. Голова у нее разрывалась от пульсирующей боли, недвусмысленно намекавшей, что надеяться на спасительный сон этой ночью тщетно. Взгляд упал на маленький венок. Вспомнилось ощущение счастья, с которым она плела его. Теперь алых ягод на нем уже не было, они опали, остались только колючие листья. Сильвия смяла венок стремительным жестом обеих рук, как бы измельчая в ладонях все впечатления сегодняшнего вечера, каждое из которых дало ей с очевидностью понять, сколь трагически для себя она заблуждалась.

Говоря так нежно, что думал о женщине, которую ему хотелось бы видеть своей женой, Уорик, конечно же, имел в виду Оттилу. И когда, волнуясь, спросил, нужно ли обязательно держать данное слово, если это нарушает покой, то, ясное дело, просто раскаивался в своем решении не видеть Оттилу до следующего июня. И не любовь была в его глазах, когда посмотрел он на нее, Сильвию, тем последним их вечером, а жалость. Он прочел ее тайну, прежде чем этот его пронзительный взгляд объяснил ей самой собственные чувства, а потом, торопясь избавить ее от глупых, бесплодных надежд, спешно уехал. Она обманывала себя. Слепо лелеяла надежду на то, чего попросту не было. И вот наконец настал миг прозрения.

С достойным страдающей женщины самоистязанием она обратилась мыслями к безымянному рождественскому подарку. Видимо, Мур, где-то встретившись с Уориком, поведал ему о собственном разочаровании, и тот, проникнувшись сочувствием к удрученной девушке, которая потеряла и возлюбленного, и друга, решил ободрить ее таким вот милым жалостливым приветствием. Все приметы своего глубочайшего заблуждения стали ей вмиг ненавистны. Разодрав на клочки венок из остролиста, она швырнула его в огонь. Следом туда же отправились отодранные от платья зеленые ветви. Она схватила с этажерки лук и стрелы, которые Уорик для нее сделал. Переломленные о колено, они тоже были преданы сожжению, а за ними – корзинка-каноэ, каждый камешек, клочок мха, травинка, так нежно хранимые в память о нем. Утешительную корзину она тоже не пожалела. В огонь и ее, и коробку. Охваченная угрюмой страстью, Сильвия уже рвала на части бумагу, которой был обернут подарок, когда из какой-то складки ее, прежде не обнаруженной, на пол упала карточка.

Схватив белый прямоугольничек, девушка прочитала текст, начертанный почерком, который был ей знаком почти не хуже своего собственного:

«Сильвии с пожеланием счастливого Рождества и всего самого наилучшего от ее друга Джеффри Мура».

Слово «друга» он дважды подчеркнул. Такое вот заверение, что единственная дозволенная ею форма привязанности им принята. Не дерзнув проявить свои чувства полнее, Джеффри и ограничился посылкой зеленого сувенира.

Истерзанное сердце Сильвии обволокло нежностью. И, заливаясь слезами, она подумала: «Он волнуется обо мне. Помнит меня. Как же хочу я, чтобы он поскорее вернулся и стал моим утешением».