Закрытые шторы не пропускали внутрь морозную ночь. В камине пылал первый за этот сезон разведенный огонь. Сильвия согревалась теплом его пламени, а мысли свои отпустила свободно блуждать, и они, подобно руке, раскрывающей любимую книгу на самых впечатляющих страницах, увели ее радостно к эпизодам, связанным с Уориком. Ведь среди многого прочего, очень приятного, чем для нее обернулось прошедшее лето, самым прекрасным был он. Память Сильвии, как наяву, возродила их прогулку в вечерних сумерках. Ей стало вдруг отчетливо ощутимо дуновение теплого ветерка, насыщенного запахом папоротников. Вот Уорик протягивает ей для поддержки сильную свою руку, она, не колеблясь, доверчиво тянется к ней и произносит, совершенно забывшись, в пространство комнаты:

– Идем.

– Я здесь, – ответили неожиданно совершенно реальным голосом, и ее коснулась рука.

Сильвия вскочила на ноги, но стоял перед ней не Уорик, а Мур, и лицо у него сияло.

Скрывая пронзительное разочарование и возвращая мысли из страны грез, Сильвия постаралась как можно сердечнее его поприветствовать, а затем снова села.

– Очень удачно, что ты пришел, а то я как-то уже долговато загостилась в воздушных замках. С тобой мне, как всегда, предстоит более реальное развлечение.

Пережитое недавно воспоминание сообщало тону ее особенную теплоту. Мур почувствовал это тем более остро, ведь последнее время к ней вернулась почти в полной мере прошлая застенчивость, и она была очень сдержанна как в разговорах, так и в проявлении чувств.

Оба какое-то время молчали. Она, поймав на себе его взгляд, сильно покраснела, смущенная будоражащим образом Уорика, но Муру такой ее вид казался счастливым знаком, которого он так давно уже ожидал с крепнущей день ото дня надеждой. Наблюдая за ней украдкой, пока она витала в своих грезах, он проникался все большей нежностью, и наконец сердце его до того исполнилось чувствами, что не стало сил и дальше таить от нее безграничную свою любовь. Располагала к этому и атмосфера уютной комнаты, и Сильвия, вроде бы и сама сидевшая, ожидая чего-то. Момент, с какой стороны ни глянь, представился Муру крайне благоприятным. Чувство рвалось из него наружу с непреодолимой силой, и он дал ему волю.

– Хочу сказать нечто, возможно, для тебя новое, – начал он. – И, надеюсь, приятное.

– Нечто, созвучное этому тихому часу? – спросила Сильвия, все еще с предательской нежностью в глазах, обращенной к образу Уорика.

– Да. Надеюсь, не возражаешь?

– Такое, что я никогда не слышала?

– От меня – никогда.

– Продолжай, пожалуйста. Я готова. – Она выжидающе подалась чуть ближе к нему, невольно тем самым еще сильнее расположив его к нежному признанию, которое так часто делают и которое так трудно начать.

Муру хотелось добиться ее руки, проявляя предельную деликатность, признаться в чувстве, для нее новом, расцвечивая свою речь изящными сравнениями и иносказаниями. Но чувства – явление невоспитанное. И когда настал миг, природа одержала верх над искусством. Никакие сравнения и изыски уже не казались Муру достаточными, чтобы сдержать охвативший его порыв. Никаким красноречием невозможно было выразить всю силу страсти. И Мур, упав на колени у ее ног, поднял к ней пылающее огнем первой любви лицо, оказавшись в силах только произнести:

– Сильвия, прочти это.

Ей не потребовалось слишком пристально вглядываться, уточнять, прикасаться. Тон и вид его рассказали ей больше любой страстной речи. Мольба в глазах, прерывистое дыхание, нежность, с которой он прикоснулся к ее руке… Пелена словно упала у Сильвии с глаз, позволив мгновенно увидеть, что она натворила. Сколько же знаков прошло мимо ее внимания. Какой урон она ему нанесла, чересчур откровенно показывая, как ее радует дружба с ним. Ей стало страшно. Отпрянув от Мура, дрожа от раскаяния и стыда, она спрятала лицо в ладони. Муру, однако, ее поведение представилось исключительно результатом очаровательной девичьей нерешительности, и он, от души им любуясь, терпеливо дожидался ответа.

Пауза тем временем сильно затянулась. Мур, не выдержав, наконец деликатно взял ее за ладони, чтобы взглянуть в лицо.

– Сильвия, ты меня любишь? – осведомился он шепотом, почти не сомневаясь в согласии.

– Нет, – с трудом, едва слышно произнесла она.

Но он, расслышав и вновь приняв это за вызванную девичьей робостью ложь, ласково проговорил:

– Но ты позволишь мне любить тебя, дорогая?

– Нет. – На сей раз короткое слово прозвучало еще тише прежнего, но снова достигло его ушей, потрясло и вызвало поспешный вопрос:

– Я только друг для тебя – и не больше?

– Да.

Резко отпустив ее руки, он вновь заглянул ей в лицо – горестное, сожалеющее, сочувствующее, но без тени любви. Мур видел это, но не хотел верить правде. И, чувствуя, как уходит из сердца пленительная уверенность в ее любви, не мог вместе с тем расстаться с надеждой.

– Сильвия, ты хорошо поняла меня?

– Поняла, поняла! Но не жди от меня ответа, который хотел бы услышать. Правда, хотя она разрывает мне сердце, в том, Джефф, что я тебя не люблю.

– Но, может, это придет потом, ты научишься. – Он принялся горячо умолять ее.

– У меня нет желания учиться.

Она говорила тихо, мягко, с раскаянием в глазах и в голосе, но каждое слово разило его, как удар. Вся радостная уверенность, все надежды на счастье оказались убиты. Свет нежной и робкой ласки из его глаз исчез. Опустошенный, потерянный, с лицом, душой и телом, придавленными разочарованием, он медленно поднялся с колен.

– Разве ты не видела, что я давно уже полюбил тебя? Или видела и развлекалась этим? А мне-то ты казалась такой искренней. Никогда бы не смог заподозрить в тебе бессердечную кокетку.

– Я и была с тобой искренней, даже не сомневайся, хотя и заслуживаю множества остальных упреков. Мой эгоизм ослепил меня. Мне следовало понять, что, проявляя радость от дружбы с тобой больше, чем следовало, и безмерно наслаждаясь добрым ко мне отношением, я смогу чересчур сильно тебе понравиться. Надо было послушаться Марка и вести себя с тобой менее открыто. Но я так жаждала настоящей дружбы и смогла обрести в тебе друга, о котором можно только мечтать. Мне казалось, и я для тебя не больше, чем своенравная, полная разных нелепых прихотей девушка, которая открыто выражает тебе свое расположение и горда твоим. Одна из моих печальных ошибок. Теперь я ее осознала, жаль только, слишком поздно, когда не осталось ничего, кроме раскаяния. Прости меня, если сможешь, что, получив столько радости от нашей дружбы, я оставила на твою долю лишь боль.

Она говорила с пронзительной искренностью. В каждом слове ее звучало страдание. Мур слушал ее, и сердце у него падало. Когда же Сильвия снова зарылась лицом в ладони, чтобы хоть как-то укрыться от его взгляда, в котором не иссякала по-прежнему тень надежды, он отвернулся и с тихим отчаянием произнес:

– Значит, я ждал и старался все лето, только чтобы увидеть потом, как погиб мой урожай? О Сильвия, я так любил тебя и так верил…

Руки его легли на каминную полку, на них склонилась его голова, и он замер так, пытаясь найти в себе силы простить. Тяжелейший момент для женщины, когда она вынуждена лишь одним кратким, но искренним «нет» стереть с дышащего пылкой любовью лица выражение счастья, сменив его на глубокое разочарование. Сильвии пришлось тяжело вдвойне, потому что, прозрев, она поняла: ее поведение было не только до удивления недальновидным, но и жестоким. Непростительная откровенность. Эгоистичная радость. И отказ, прозвучавший черной неблагодарностью. Вот итог, омрачивший навеки дружбу, которой она так долго ждала.

В повисшей паузе она вспоминала каждую трогательную услугу, которую оказал ей Мур, каждую доставленную радость, каждый час их общения, благодаря которому ее жизнь становилась такой насыщенной. Что же теперь? Каждый час грустного настоящего ратовал за лучезарное прошлое, и совесть протестовала, и сердце до боли сжимало раскаяние. Хотелось что-то сказать или сделать, что-то, доказывающее ее раскаяние и привязанность, которую она не перестает к нему испытывать. И пока она молча смотрела на него, две сверкающие слезинки, упав на камень перед камином, поблескивали как еще более красноречивый упрек. Да будь ее сердце даже холоднее мрамора этой плиты, блеск этих слез растопил бы его!

Ринувшись к Муру, Сильвия схватила его за безвольно повисшую руку и, так как слов у нее не нашлось, просто нежно поцеловала ее, а затем прильнула к ней. Точь-в-точь как ребенок, безмолвно взывающий о прощении. Рука почти тут же вырвалась, и Мур заключил девушку в объятия. Устремленный на нее взгляд просветлел.

– Ты все-таки любишь меня, несмотря на твердое «нет»? Ах, Сильвия, до чего же ты капризна даже в любви.

Она не смогла ответить. Ей и те первые «нет» удалось выговорить с огромным трудом, а теперь силы и вовсе иссякли. Произнести «нет» еще раз казалось ей худшим, чем вонзить острие в уже нанесенную рану или отнять остатки надежды у того, кто и так охвачен отчаянием. Она склонила голову к его груди, отчаянно проливая слезы. Никогда еще не приходилось ей так горько плакать. Мур, осчастливленный новым своим заблуждением, трепетной рукой провел по ее блестящим волосам. Сильвия, к своему счастью, не видела, сколь нежной и восхищенной улыбкой озарилось при этом его лицо, но и слов, обращенных к ней, оказалось достаточно.

– Сильвия, дорогая, я так старался, чтобы ты полюбила меня, а значит, это должно было непременно случиться.

С губ Сильвии едва не сорвалось возражение, но девичья гордость и стыд удержали ее. Да и что она могла возразить? Что лелеяла в себе страсть, основанную на одном лишь обмене взглядами? А не могло ли это оказаться точно такой же ошибкой? Если она обманывалась, принимая любовь Мура за дружбу, то почему не могла обмануться, сочтя дружбу Уорика за любовь? Да и признайся она сейчас в своей тайне, разве утишит это боль Мура, исцелит его рану? И все-таки мысль об Уорике придала ей решимости. Так случалось всегда: Мур нес в ее душу покой, а Уорик – силу.

– Джеффри, позволь мне все-таки остаться правдивой с тобой и с самой собой, – попросила она, едва ли не запинаясь, хотя искренность придала ее просьбе вес и побудила внимательно к ней прислушаться. – Я не могу выйти за тебя замуж, но могу навсегда остаться тебе близким и верным другом. Постарайся поверить в это. Облегчи мне задачу, отказавшись от своих далекоидущих надежд. И, ох, будь уверен: проживи я хоть целый век, мне не хватит времени, чтобы выразить в полной мере сожаление от той боли, которую я причинила тебе.

– А вдруг все не так? Не слишком ли ты спешишь вынудить меня отказаться, признав твою правоту, от надежды, которая долго приносила мне столько счастья? Нет, не могу. Позволь мне сохранить ее, Сильвия. Подожди. Дай время еще потрудиться. Не лишай шанса для новой попытки. Твердо верю: настанет час, и ты полюбишь меня. Я ведь привязан к тебе всем сердцем и разумом. Тоскую безумно, когда не вижу тебя. Потому что ты для меня… ты самая… Единственная женщина в мире.

– Ах, если бы это было возможно, – выдохнула она.

– Позволь же сделать возможным. Если честно, я думаю, мне не придется трудиться слишком долго. Ты так молода, дорогая, что еще не умеешь до конца понимать свое сердце. Вот прислушайся к нему хорошенько. Только ли жалость и раскаяние побуждают тебя утешать меня сейчас, Сильвия?

– Да. Если бы это была любовь, все бы происходило сейчас совсем по-другому.

Она подняла к нему лицо, которое выдавало все что угодно, кроме любви. На влажных от слез щеках – ни намека на розовеющую зарю страсти. Взгляд полон нежности и печали, но веки не опускаются долу как бы из опасения, что любимый прочтет в глазах слишком много. Мур обнимал ее, но она стояла, не прильнув к нему, как сделала бы охваченная любовью женщина. Слишком многое свидетельствовало против того, чего он так жаждал, и особенных объяснений уже не требовалось. У Мура вырвался тяжкий вздох. Он отвел от нее глаза, искавшие так внимательно хоть тусклый проблеск желанного и ничего не нашедшие. Взгляд его растерянно заметался по комнате, словно в ее пространстве могла еще оставаться надежда, без которой жизнь для него станет безрадостной. Сильвия видела, что с ним происходит, ее пронзала жалость, но она по-прежнему держалась за жестокую правду, лишь пытаясь смягчить ее добротой.

– Джеффри, я слышала, как ты однажды сказал Марку: «Лучшего колледжа для характера, нежели дружба, найти нельзя. Поэтому доверяй ей, ищи, а когда найдешь, храни так же бережно, как любовь». Я всю жизнь мечтала о друге, искала его, и, когда он появился, приветствовала. Она не угаснет, и дорогой друг даст мне возможность свято хранить ее дальше, пусть даже я не могу предложить ему любовь?

Она говорила мягко и очень серьезно, но на него повеяло холодом от этих слов. Дружба казалась ему теперь ничтожной заменой любви. Будто ему предлагали вместо солнца, преображающего все вокруг, маленький костерок.

– Я должен ответить «да» и попытаюсь принять это, раз мне ничего другого не остается, – отозвался он с убитым видом. – Ох, Сильвия, я целых пять лет мечтал возвратиться домой, но у бедной Мэрион не было никого, кроме меня, чтобы скрасить ее несчастную жизнь. Мать оставила мне заботу о ней. Теперь мой долг выполнен, старый семейный дом пуст, сердце мое жаждет любви, ты, Сильвия, – для меня все, и отказаться от мечты соединить свою жизнь с твоей мне неимоверно трудно. Вот почему я не сдаюсь. Я, по-видимому, поторопился с признанием. Не дал тебе времени подумать и, заглянув в себя, задаться необходимыми вопросами. Мои чувства отныне для тебя не тайна. Так подумай же, помня о них, каковы на самом деле твои. Я наберусь терпения и дам тебе час. Потом уйду. Но перед моим уходом спустись, пожалуйста, из своей комнаты и дай мне последний ответ.

Сильвия собиралась с мыслями для ответа, но, услышав чьи-то шаги, впала в весьма необычную для себя робость и без единого слова убежала к себе. С ней любовная атмосфера из комнаты испарилась, потому что туда стремительно ворвалась Прю, тут же затеявшая с полным страданий Муром беседу об инфлюэнце.

Сильвия в тишине своей комнаты и впрямь предалась глубоким размышлениям, пытаясь представить себе, что ее ожидает, если их с Муром жизни соединятся. Старый дом, не только роскошный, но и привлекающий чем-то куда важнее. Любого, переступившего его порог, окутывают уют и ощущение величайшей благожелательности. И вот она, Сильвия, здесь. Верная спутница, дорогая жена хозяина, которая для него и солнечный свет, и спокойствие, и беспокойство, словом, вся его жизнь. Быть надежной опорой ему станет ей в радость. Характер его идеален. Мягкость его и терпение она давно уже оценила. О таком нежном и добром спутнике жизни и о подобном доме любая женщина может только мечтать. Но, заглянув себе в душу поглубже, Сильвия не обнаружила ничего, кроме чувства, которое Мур вызвал в ней с первого дня знакомства. Теплого, стойкого, однако лишенного страсти. Ответ по-прежнему напрашивался лишь один: это дружба.

Мысли ее переметнулись к Уорику. Воображение тут же нарисовало ей их общий дом. Фантазия разыгралась, расцвечивая все вокруг ярчайшими красками. Жизнь представала волнующей, полной каких-то неслыханно впечатляющих событий. Новые радости, новые ощущения, дальние странствия. И будоражащее счастье попросту от сознания, что она навсегда – самая близкая и дорогая такому вот человеку. Она, Сильвия, посвящена в его прошлый опыт, разделяет с ним настоящее, и они рука об руку следуют в будущее. И в сердце заглядывать нужды уже не было. Оно учащенно билось. Лицо алело. Взгляд устремился навстречу воображению, и с губ сорвалось:

– А вот это – любовь.

Часы пробили десять. Она, немного помешкав, стала медленно спускаться по лестнице. Предстоящее было ей до боли трудно. Только бы справиться. Ей хотелось и медлить как можно дольше с ответом, и побыстрее прийти к определенности. Где он ждет ее? Какое место выбрать для разговора? Позвать его или дождаться, пока он сам ее не разыщет?

Она обнаружила его в холле. Он стоял там, рассеянно поглаживая шелковую шаль, которую часто мог видеть на ней. Его меланхолическое терпение ранило ее в самое сердце. Шагнув ей навстречу, он взял ее за руки и заглянул в лицо, еще хранившее нежно-мечтательное выражение.

– Сильвия, это доброй ночи или прощай?

Глаза ее наполнились слезами, руки задрожали, она побледнела, однако ответ ее был абсолютно тверд:

– Мне жаль, но это прощай!