Скопа (Pandion haliaetus), называемая в обиходе ястребом-рыболовом, – хищная птица средних размеров с бурой спинкой, белой грудкой и характерными темными полосками по бокам от клюва, напоминающими маску. Скопы обитают близ водоемов и являются превосходными рыболовами. Сальное оперение позволяет им погружаться в воду, где они захватывают рыбу лапами с длинными изогнутыми когтями и уникальными выростами на пальцах.

1908

«Дела на плантации сами собой не делаются», – вечно твердил нам папа. За животными надо было ухаживать, даже когда мы болели, даже по воскресеньям, даже в Рождество.

– Беря животных под свою опеку, мы заключаем с ними соглашение, – говорил папа. Он не слишком любил ходить в церковь. Боже, какие битвы они с мамой вели из-за этого! Отец нередко говаривал, что его церковь – наша земля и он постоянно молится тут. Жестокость к животным отец считал грехом, преступлением не только против природы, но и против Бога.

В Мэйфилде было два отдельных двора для животных. Хлев находился в отдалении от дома. У нас имелось несколько коров, свиней и кур, которых хватало, чтобы прокормить семью. Конюшня же располагалась в непосредственной близости от нашего жилища. Здесь держали лошадей породы каролина марш-тэки. Папа считал, что маленькая, но отважная южнокаролинская болотная – идеальная лошадь и для пахоты, и для перевозки грузов, и для охоты и что возвращение породе популярности принесет ему целое состояние.

Мы должны были чистить стойла в конюшне, пополнять кормушки и поилки, а также выполнять прочие работы, которые сочтут необходимыми отец и Уилтон. Мама никогда не соглашалась с тем, что у меня, девочки, больше дел в конюшне, чем домашних обязанностей. Но я бунтовала, не желая торчать взаперти дома. Мне нравились ароматы сена, кожаной упряжи и лошадей. Эти запахи были мне роднее и ближе тех, что источали кушанья, готовившиеся на кухонной плите, или мамины ароматические смеси в гостиной. Вдобавок рядом со мной в конюшне работали мои кумиры – брат Хейворд, отец и Уилтон. Другой мой брат, Лезэн, не любил конный двор и помогал только из-под палки. Куда охотнее он исполнял поручения матери: носил посылки, чистил столовое серебро. Папа говорил маме, что она перепутала и родила вместо сына дочь, а вместо дочери сына.

Мы с Хейвордом часто задерживались после работы и слушали, как папа обсуждает с Уилтоном всякую всячину, от лошадей и погоды до событий, происшедших в округе Бофорт. Думаю, за долгие часы, проведенные в конюшне, я узнала о лошадях и вообще о жизни больше, чем на всех уроках, вместе взятых. Я любила людей, но лошадей любила еще больше. Они не замечали изъянов ни в моей внешности, ни в поведении. Заглядывая в их карие с поволокой глаза, я испытывала нечто вроде умиротворения.

На следующий день я не могла дождаться встречи с Кави. Но, разумеется, сперва надо было разделаться с домашней рутиной. Я наскоро проглотила завтрак – овсяную кашу с яблочным пюре, – заклиная Хейворда тоже поторопиться. Верный своему слову, он оседлал наших лошадок, Огонька и Принцессу, и мы направились к коттеджу Уилтона. Я ехала, подставив улыбающееся лицо солнцу и замечая по пути, что листья уже начинают желтеть и становятся под стать волосам старшего брата. Хейворд выбрал тропу, шедшую вдоль реки, потому что по ней легче отыскать обратную дорогу домой. Вскоре я вновь увидела приветливый белый коттедж на взгорке у воды. Кави развешивала на веревке простыни. Сердечко у меня екнуло, я пришпорила Принцессу и громко выкрикнула имя подруги. Она обернулась, подскочила от радости и помахала мне рукой. Подъехав ближе, я соскочила с лошади, мы бросились друг к другу и крепко схватились за руки.

– Не была уверена, что ты приедешь, – призналась Кави, стискивая мне пальцы.

– Я же обещала! – Мне было радостно снова видеть ее.

Хейворд спешился и привязал лошадей к коновязи. Кави перевела взгляд на него и, занервничав, выпустила мои руки.

– Привет, Кави, – сказал Хейворд, неторопливо направляясь к нам.

– Привет, – пролепетала девочка.

Я была поражена, услышав, что они здороваются, как давние знакомые.

– Ты знаком с Кави? – спросила я у брата.

– Видел ее издалека, когда выезжал с Уилтоном, – пояснил Хейворд. И, обращаясь к Кави, добавил: – Приятно познакомиться.

Кави, потупившись, промямлила нечто невнятное.

Хейворд же с хозяйским видом расхаживал по двору. Я сердито нахмурилась, обнаружив, что брат ведет себя как заправский землевладелец. Может, коттедж и находился на мэйфилдских землях, но все равно это был дом Уилтона и Кави.

– Я нечасто бываю в этой части Мэйфилда, – заметил Хейворд. – Слыхал, у твоего отца на заднем дворе устроена птичья лечебница.

– Да, верно, – ответила Кави, щурясь на солнце. – Могу показать, если хочешь.

– Ты ничего не обязана ему показывать, – вставила я.

– Мне просто любопытно, – пожал плечами Хейворд.

– Это за домом. Идем за мной. – Бросив еще один взгляд на Хейворда и гордо расправив плечи, Кави направилась на задний двор. Брат, проходя мимо меня, самодовольно ухмыльнулся. Кави была почти такого же роста, как Хейворд, и, когда они зашагали по высокой траве, я подумала, что у них обоих королевская стать. И поспешила следом, чувствуя себя совсем маленькой в сравнении с ними.

Было очевидно, что у себя дома Уилтон так же привержен порядку, как и в Мэйфилде. Однако мне тотчас вспомнились рассказы Клементины о том, что чистоту в доме поддерживает Кави. Прямоугольный двор был обнесен беленой изгородью. Слева находился ярко раскрашенный птичник, где рылись в земле шесть кур. Перед птичником были разбиты грядки, на которых в изобилии росли овощи и зелень. В правой части двора высился белый сарай со светло-голубой дверью и прикрепленным к ней деревянным дверным молотком в виде ястребиной головы; я признала в нем работу Уилтона. К этой постройке примыкала узкая клетка, в два раза длиннее самого сарая. В клетке сидел орел.

Хейворд стал медленно приближаться к орлу, тихонько свистя себе под нос.

– Не подходи слишком близко! – предупредила Кави.

Птица и мальчик настороженно уставились друг на друга.

– Так это правда, что Уилтон лечит больных пернатых! – произнес Хейворд, останавливаясь в десяти шагах от клетки. – Я-то думал, он держит певчих птиц, ну, может, ястреба или сову. Но орла! – Он обернулся к Кави с недоверием во взгляде: – Неужто твой отец с ним справляется?

Девочка вздернула подбородок.

– Конечно, справляется. Нет такой птицы, с которой он не справится. Но к орлам Уилтон особенно неравнодушен.

Хейворд указал на орла:

– Что с ним случилось?

– Его кто-то подстрелил.

– Кто станет стрелять орлов? – ужаснулась я. – Они ведь пользу приносят: охотятся на грызунов. И ловят рыбу. А фермерские сады не разоряют, в отличие от каролинских попугаев[11]. К тому же орлы несъедобны.

Брат покачал головой.

– Орлы истребляют уток, но иные люди отстреливают животных лишь потому, что имеют такую возможность. Безо всякого повода.

Я знала, что у папы будет свое мнение на сей счет.

– Птица поправится? – спросила я у Кави.

– Да, – ответила та. – Раненая орлица была очень плоха. Уилтон ходил за ней семь месяцев. Сейчас ее держат в большой уличной клетке, где можно летать. Бедняжка выздоровела, но ей нужно больше места, чтобы снова встать на крыло и научиться ловить добычу, прежде чем Уилтон ее отпустит, иначе она умрет с голоду.

Я внимательно посмотрела на курятник, прикинув, что орлица преодолеет это расстояние одним взмахом восьмифутовых крыльев.

– Где Уилтон научился ухаживать за ранеными птицами?

– Клементина говорит, что у него дар. Такой же, как был и у его отца. От него-то Уилтон и получил лекарские познания. И передает их мне.

– Но ты же девочка, – заметил Хейворд.

– Какое это имеет значение? – вскинулась я.

– Я ничего плохого не имел в виду. Только вот не боишься ли ты ухаживать за такой огромной птицей? – спросил Хейворд. – Я бы боялся.

Кави помотала головой.

– Прежде всего, я пока не умею обращаться с большими птицами. Но научусь, когда стану постарше. – Девочка покосилась на орлицу. – Я уважаю ее, но не боюсь. Уилтон говорит, что животные нутром чуют страх.

Я навострила уши и подошла на шаг ближе к новой подруге. Мне было наверняка известно, что лошади чуют страх.

– И пчелы тоже, – добавила Кави.

Мы с братом заглотнули наживку и хором воскликнули:

– Пчелы?!

– У нас есть пасека – там, в лесу. – Кави повернулась ко мне: – Вчера ты пробовала мед из наших ульев.

– Выходит, Уилтон в придачу заклинатель пчел? – Я слыхала, будто существуют люди, которые умеют обращаться с пчелами так, чтобы те их не жалили, но сомневалась, что это правда.

Девочка насмешливо сощурилась.

– Не знаю, можно ли его так называть. Уилтон – пчеловод, пожалуй, так будет вернее. Этому ремеслу я тоже учусь.

Я с благоговением воззрилась на Кави. Она поманила нас дальше.

– Внутри еще несколько птиц. Идемте, я покажу. Но надо вести себя очень тихо.

Войдя в сарай, я ощутила трудноопределимый отвратительный запах. Не то чтобы в помещении было грязно: здесь царила такая же опрятность и чистота, как в коттедже. Вдоль одной из стен разместились самодельные грубо сколоченные шкафчики, а в центре, под единственной лампочкой на шнуре, стоял длинный деревянный стол. Рядом с ним находился ящик, на котором лежали маленькие ножи и другие инструменты.

– Чем тут воняет? – пробурчала я, зажимая нос.

Кави явно была озадачена.

– Воняет?

– Ты что, не чувствуешь? – недоверчиво спросила я.

Она потянула носом воздух.

– А, этот запах. Наверное, я уже перестала его замечать. Так пахнет завтрак для птиц.

– Чем же вы их кормите? – ужаснулась я. – Навозом, что ли?

– Нет. Я только что изрубила на куски нескольких крыс.

– Так это крысиные потроха? – Я взвизгнула и зажала нос и рот ладонью.

Мы с Хейвордом переглянулись. Он прикинулся, будто не слишком изумлен, но вид у него был такой, будто он вот-вот расстанется с недавно съеденным завтраком. Я же поняла, что этот ни на что не похожий запах навсегда врезался в мою обонятельную память.

Кави фыркнула.

– Как по-вашему, чем питаются орлы? Зернышки клюют? Когда они поправляются, мы переводим их в большую уличную клетку. И бросаем живую добычу, проверяя, можно ли их уже выпускать на волю. В дикой природе орлы должны охотиться.

Девочка подвела нас к задней двери.

– А это лечебница, – объяснила она и приложил палец к губам, призывая нас к молчанию. Кивнув, мы последовали за ней в дальнее помещение.

Я ощутила мерзкое крысиное зловоние, к которому примешивался какой-то терпкий оттенок, вероятно запах самих птиц. В лечебнице царил полумрак, словно в настоящей больничной палате. На деревянных полках, тянущихся вдоль стен, стояли клетки разных размеров, по шесть на каждой стороне. Они оказались пусты – все, кроме трех, завешенных старой мешковиной, открывающей лишь переднюю стенку.

– Можете смотреть, но не прикасайтесь к клеткам и не шумите, – проинструктировала нас Кави. – Птицы очень больны, их нельзя пугать.

Я наклонилась и заглянула в первую клетку, одну из самых больших в лечебнице. И сразу же наткнулась на взгляд больших круглых глаз огромного филина. Когда он поднял лапу с длинными когтями, я отпрянула.

– Этот филин совсем не выглядит больным. Кажется, он готов меня растерзать.

– Такой уж у него нрав, – объяснила Кави. – Уилтон говорит, что нельзя заводить с нашими пациентами дружбу. Они должны оставаться дикими.

В глубине второй клетки сидела, нахохлившись, еще одна темная птица. Когда я стала всматриваться, она подняла белую голову, и я увидела у нее на глазах черную «маску».

– Ястреб-рыболов! – воскликнула я. Услыхав мой возглас, птица в панике захлопала крыльями, с шумом задевая прутья клетки. – Я не хотела ее напугать, – всполошилась я, отшатываясь.

– Тише ты! – Кави поспешно набросила мешковину на переднюю стенку клетки. Мы стояли не шелохнувшись, пока хлопанье крыльев не стихло.

– Что случилось с этим ястребом-рыболовом? – прошептал Хейворд. – На вид-то он здоровый и крепкий.

– Запутался в леске. Уилтон говорит, что он уже достаточно окреп и можно переходить к следующему этапу лечения. – Кави внимательно посмотрела на Хейворда. – И это не ястреб-рыболов, хоть его так и называют в народе. Это скопа.

– Я знаю, – покладисто согласился Хейворд.

Подняв на брата глаза, я увидела, что все его высокомерие улетучилось, уступив место восхищению этой высокой тоненькой девчушкой. Теперь я тоже смотрела на Кави с безмерным уважением.

Она вывела нас через заднюю дверь во двор. Я сделала глубокий глоток свежего воздуха, радуясь, что больше не ощущаю невыносимого зловония изрубленных на куски крыс.

– Сколько тебе лет? – поинтересовался Хейворд у Кави.

– На Рождество исполнится девять.

Брат с глупой ухмылкой на лице, какой я никогда раньше у него не видела, поскреб макушку.

– Что ж, нам, пожалуй, пора, – сказал он мне. – Папа с нас шкуры спустит, если мы в ближайшее время не явимся в конюшню. Скоро я снова привезу тебя сюда.

– Большое спасибо, можешь не утруждаться. Теперь я и сама найду дорогу. – Я обратилась к Кави: – Если получится, завтра я опять наведаюсь к тебе. И помогу с делами. А еще мне хочется побольше узнать о птицах.

Кави просияла и уже открыла рот, чтобы ответить, но Хейворд ее опередил.

– Завтра не получится, – заявил он мне. – Забыла, что мистер Коксволд уже приехал? Мама ни за что не позволит тебе прогулять первое же занятие.

– Не желаю торчать в учебной комнате весь день.

– Придется. Тебе пора взрослеть. – Хейворд ухмыльнулся. – И становиться леди.

Я толкнула его в плечо.

– Не смей меня так называть.

– Кто такой мистер Коксволд? – спросила Кави.

– Наш учитель, – ответил Хейворд.

– Твой, а не наш, – возразила я. – Я уже умею и читать, и писать, и считать. Папа сказал, что я самая умная девочка в округе.

– Это еще не показатель ума, – фыркнул брат. – Половина девочек вообще не умеет читать.

– Половина мальчиков тоже. И я ничуть не глупее тебя, – парировала я.

– Ой, перестань, Элиза. Тебе уже восемь лет, пора начинать учиться, и ничего ты с этим не поделаешь. Почему ты вечно идешь наперекор?

– И вовсе я не иду наперекор. Мне просто не нравится, когда все постоянно указывают мне, что я должна делать и какой обязана быть.

Кави уставилась на меня.

– Ты умеешь читать? Даже книги?

– Конечно. – Внезапно меня осенило. – А ты не умеешь?

Кави явно заколебалась.

– Уилтон научил меня грамоте. Я умею разбирать по складам. Но мне страшно хочется читать настоящие книги.

– Разве ты не ходишь в школу? – удивился Хейворд.

– Конечно, хожу, – с жаром ответила Кави. – В школу в Шелдоне. – А потом, глядя себе под ноги, добавила: – Когда могу. Шелдон слишком далеко, пешком не находишься. А Уилтон спозаранок должен идти в птичий сарай и потому не может возить меня на занятия каждый день.

– Папа тоже не хочет возить нас в Бофорт, – сказал Хейворд в утешение Кави.

– Да и мама против, – подхватила я. – Она винит школу в том, что Лезэн подхватил там лихорадку.

– Цыц, Лиззи, – прошипел Хейворд, подтолкнув меня локтем.

– Лихорадку? – выпучила глаза Кави.

Брат со вздохом сдался и объяснил:

– Несколько лет назад в школе вспыхнула скарлатина. Мы с Элизой легко ее перенесли, но заразили Леза, а брат был совсем маленький, к тому же никогда не отличался крепким здоровьем. Он чуть не умер, но каким-то образом выкарабкался.

– Мама до сих пор с ним нянчится, – фыркнула я.

– Она больше не пустила нас в школу и наняла для меня гувернера, – продолжал Хейворд. – В этом году он также будет заниматься с Элизой и Лезэном.

– Кави, – воскликнула я, воодушевленная блестящей идеей, – почему бы тебе не приходить на занятия к нам? Тогда твой папа запросто сможет тебя привозить, а мистер Коксволд будет учить и тебя тоже.

Глаза у маленькой негритянки загорелись.

– А можно?

– Не торопись, – предупредил меня Хейворд, смущенно переминаясь с ноги на ногу. – Лучше сначала посоветоваться с мамой.

– Само собой, я так и сделаю, – заверила я и снова обратилась к Кави: – Но мама непременно разрешит. С чего бы ей запрещать?

Кави с сомнением посмотрела на моего брата, но тот просто отвел взгляд.

* * *

Тем вечером Клементина приготовила чудесный ужин: свиные отбивные с яблочным соусом, картофельное пюре и фасоль.

Мы всегда собирались в столовой к ужину умытые и в чистой одежде: папа в пиджаке, дамы в платьях. Мама не терпела за столом запаха конюшни. Едва покончив с благодарственной молитвой, я, хоть и проголодалась, первым делом выпалила:

– Мама, можно Кави завтра прийти к нам на занятия? Ей до смерти хочется ходить в школу.

Мама, в этот момент тянувшаяся за булочкой, взглянула на меня с таким изумлением, словно у меня выросла вторая голова.

– Кави? Ты имеешь в виду дочку Уилтона?

– Да.

– Не говори глупостей, дитя мое. Она не может посещать уроки мистера Коксволда.

Я недоуменно уставилась на мать.

– Но почему? У нас в библиотеке полно места.

Мама положила булочку и с раздражением посмотрела на отца.

– Ролинс, можешь ты ей объяснить?

Папа оторвал взгляд от тарелки, лицо его ничего не выражало. Очевидно, он был поглощен ужином и ничего не слышал.

– Что объяснить?

Мама испустила привычный страдальческий вздох. А когда наконец ответила, то говорила нарочито медленно, точно обращалась к ребенку:

– Пожалуйста, объясни Элизе, почему мы не можем позволить дочери Уилтона присутствовать на учебных занятиях наших детей.

Папа тщательно вытер салфеткой рот, откинулся на спинку стула и бросил на супругу тяжелый взгляд. Атмосфера за столом явственно изменилась, и у меня засосало под ложечкой.

– Почему же не можем? По-моему, превосходная мысль.

Мама изумленно приоткрыла рот.

– Ты серьезно? – Это звучало как угроза.

Папа по-мужицки пожал плечами, что всегда раздражало маму.

– Не вижу никакой проблемы. Кави – славная девчушка, бойкая и смышленая. К тому же наша, мэйфилдская. Мы платим Коксволду достаточно, чтобы он мог взять еще одну ученицу.

– Мистеру Коксволду плачу я.

Воцарилось гробовое молчание. Папа стиснул зубы, но не произнес ни слова. Мама повернулась ко мне и заговорила с ледяной невозмутимостью, свидетельствовавшей, что она на грани бешенства:

– Элиза, у тебя поразительная способность нагнетать обстановку. Только вчера ты вернулась домой после того, как устроила переполох на весь округ, а сегодня уже сеешь раздоры за моим столом.

– Прошу прощения, мадам, – пробормотала я, понурившись. Лезэн, сидевший рядом со мной, фыркнул.

– Мне очень жаль, – произнесла мать непререкаемым тоном, – но ты не сможешь приглашать свою новую подругу к нам в учебную комнату.

Я подняла голову и возразила:

– Но она хочет учиться! – Мне казалось, если удастся заставить маму понять, она увидит мою правоту. – Разве не ты всегда говоришь мне, что простые люди должны усердно учиться, чтобы добиться лучшей доли?

– Я не сказала, что Кави не должна учиться.

– Но она не может ходить в свою школу, во всяком случае постоянно. Это слишком далеко.

Мама взяла вилку, нож и занялась своей отбивной.

– Такова жизнь.

Когда я непонимающе уставилась на нее, мама вздохнула и отложила вилку с ножом.

– Тебе отлично известно, что существуют отдельные школы для белых детей и для черных. Каждый знает свое место. Иначе как это все будет выглядеть?

Папа подался вперед и поставил локти на стол.

– А меня ничуть не волнует, как это будет выглядеть.

Мама резко подняла голову.

– Ты не хуже меня знаешь, что мы принадлежим к разным кругам. У них свои школы, у нас свои. Так было всегда. Очень хорошо, что девочки подружились и играют вместе – здесь, в Мэйфилде. Однако есть границы, которые нельзя нарушать. Позволить Кави учиться с нашими детьми было бы… э… – она лихорадочно подыскивала слово, которое не возмутило бы отца, – неприемлемо. И для нас, и для мистера Коксволда, и даже для Уилтона. – Она перевела дыхание и произнесла уже более твердым тоном: – Повторяю: лучше всего, когда каждый знает свое место.

Папа сцепил пальцы в замок, наклонился над столом, подался в мамину сторону, посмотрел ей прямо в глаза и тихо проговорил:

– Думаешь, я не слыхал подобных рассуждений от своих родных? Они приводили такие же доводы в пользу того, почему я не должен жениться на тебе. И тоже говорили, что ты должна знать свое место.

Мама побледнела и осторожно покосилась на нас.

– Ролинс…

Отец расцепил пальцы, положил ладони на стол и рявкнул:

– Я не слушал гарпий тогда и сейчас не собираюсь.

Я покосилась на Хейворда, испуганная тем, что отец повысил голос за столом. Брат застыл на стуле, прямой как шомпол.

– Ты намерен говорить об этом при детях? – с угрозой в голосе парировала мама.

После паузы, попытавшись взять себя в руки, папа сказал:

– Уилтон, как и его отец, многие годы честно служил нашей семье. Он в одиночку воспитывает дочь, стараясь изо всех сил. Кави – толковая, трудолюбивая и честная девочка, которая, весьма возможно, вчера спасла жизнь нашей дочери. По-моему, если этот ребенок будет учиться с нашими детьми, они только выиграют. – Папа отодвинул стул и резко поднялся, бросив на стол салфетку. – Ради бога, Слоан, не возражай. Хотя бы раз поступи правильно. Мэйфилд – моя земля, и будь я проклят, если не смогу делать на собственной земле то, что хочу. Это мое решение. И мое последнее слово по вопросу обучения. Кави может и должна явиться сюда завтра утром на уроки. Я очень сожалею, что сам не додумался ее пригласить. – Он с уважением посмотрел на меня. – Образование – величайший дар, который можно преподнести ребенку. – Отец перевел дыхание и посмотрел на маму. На лице у него была написана твердокаменная решимость. – Поеду уведомлю мистера Коксволда, что у него появилась четвертая ученица. А затем загляну к Уилтону и приглашу Кави посещать занятия в Мэйфилде. – Помолчав, он добавил: – Каким образом ты сообщишь своим знакомым – если вообще необходимо им сообщать, – предоставляю решать тебе самой. Вернусь поздно. Не жди меня.

Плотно сжав губы, мама смотрела прямо перед собой, пока отец не вышел из комнаты. Какое-то время мы с братьями сидели неподвижно, уставившись в свои тарелки. Затем мама повернулась ко мне. Глаза ее сверкали.

– Элиза, о чем ты только думала, приглашая черномазую в нашу учебную комнату?

– Она моя подруга, – тихо проговорила я.

– Видишь, что случается, когда пытаешься дружить с неграми? Сплошные неприятности.

Не проронив больше ни слова, мама тоже бросила салфетку на стол, резко встала, метнула на меня несколько гневных взглядов и вышла из столовой. Когда ее длинное платье прошелестело у меня за спиной, я вжалась в стул.

– Ох, теперь ты крепко влипла, – ехидно прошептал Лезэн.

Я показала ему язык и покосилась на Хейворда. Тот смотрел на дверь. Я тоже повернула туда голову и увидела Клементину, застывшую на пороге с миской картофельного пюре в руках. По выражению ее лица я поняла, что служанка все слышала. Клементина направилась прямо ко мне и, зная, как я люблю пюре, вывалила мне на тарелку щедрую порцию.

– Если захочешь еще чего-нибудь, деточка, только скажи.

Я была слишком изумлена, чтобы ответить, и лишь проводила чернокожую служанку взглядом, когда та выходила из комнаты.

– Эй, Клементина, – позвал ее Лезэн. – Я тоже хочу добавку.

Но его просьба осталась без внимания. Я сдержала улыбку, взяла вилку и с показным удовольствием принялась уплетать пюре. Мама рассердилась на меня, но это не новость. В душе я ликовала: Кави будет учиться в Мэйфилде!