Бальзамин оранжевый (Impatiens capensis), или недотрога капская, встречается на влажных, затененных лесных опушках и по берегам ручьев в бассейне АКЭ. Известен как натуральное средство от симптомов поражения сумахом, ядовитым дубом и жгучей крапивой.

1908

Вдали, на вершине холма, уже показался Мэйфилд. Его многочисленные краснокирпичные трубы вздымались над деревьями. Мы ехали медленным шагом, я покоилась в надежных объятиях отца, убаюкиваемая ароматами, исходящими от его кожи, и легким покачиванием в седле. Впрочем, несмотря на тепло отцовских рук, я трепетала в ожидании того, что предстояло мне в величественных мэйфилдских стенах.

Когда мы подъехали к дому, дверь черного хода распахнулась, и на улицу с моим именем на устах выскочил Хейворд. Мой старший брат был очень высок для своих десяти лет, и его длинные ноги моментально преодолели разделявшее нас расстояние.

– Лиззи! – В голосе сквозила радость пополам с тревогой, и сердце мое тут же наполнилось любовью к брату. Светлыми волосами и пронзительно-голубыми глазами Хейворд пошел в отца и уже начал раздаваться в плечах. Он протянул руку, ловя поводья, брошенные ему отцом. – Все хорошо? – осведомился он, пристально изучая мое лицо.

Я лишь кивнула в ответ, ибо в горле у меня пересохло.

Позади Хейворда стоял, прислонившись к двери, мой младший брат Лезэн, наблюдая за происходящим. У Лезэна были почти белые редкие волосы, которые падали ему на лоб, заслоняя глаза. Несколько лет назад в доме вспыхнула скарлатина, и Лезэн перенес ее тяжелее всех. Он едва выжил и рос болезненным ребенком. Мальчик был ниже большинства своих ровесников, но, несмотря на малый рост, казался старше их. Думаю, причиной тому был его взгляд. Порой в глазах Лезэна сквозила странная холодность, от которой становилось не по себе.

Папа перебросил ногу через спину лошади и спрыгнул на землю. Широкоплечий здоровяк, отец двигался плавно и стремительно, как породистый жеребец. Его сильные руки обхватили меня за талию и через мгновение поставили на землю. Я тотчас очутилась в медвежьих объятиях Хейворда.

– Пусти, Хейворд! – заверещала я. – Мне нечем дышать!

Старший брат ослабил хватку, но продолжал обнимать меня за плечи. Я поразилась, заметив, что глаза у него на мокром месте. Не припоминаю, чтобы раньше мне доводилось видеть его плачущим, за исключением того случая, когда папе пришлось пристрелить захворавшую лошадь.

– Еще раз сбежишь – выпорю, – грубо заявил Хейворд. Хотя этот мальчишка был всего двумя годами старше, порой он вел себя со мной как отец. Хейворд не только учил меня плавать, но и помогал убирать стойла по утрам, брал на верховые прогулки, во время которых показывал разные тропы и наставлял, каких животных, змей и насекомых следует опасаться.

– Ничего я не сбегала, – огрызнулась я, отталкивая Хейворда. – Я заблудилась.

– Никакой разницы.

Мне казалось, что разница есть, и немалая, но возражать я не стала, поскольку в эту секунду мне на плечо легла папина рука и мягко подтолкнула к дому.

– Пора расплачиваться, – вздохнул отец. – Тебя ждет мама.

Когда я, направляясь в дом, проходила мимо Лезэна, тот ухмыльнулся; мы оба знали, что должно последовать вскоре.

Пока я поднималась по длинному лестничному маршу, ноги казались мне такими же невесомыми, как недавно в мутной реке. Но я продолжала покорно плестись за отцом. На верхнем этаже у каждого из нас, включая мать и отца, была своя спальня. Мы, дети, без разбору носились по нашим трем комнатам, но в мамино святилище заглядывали с трепетом. Она частенько закрывала перед нами двери. Когда я спросила Клементину почему, та ответила, что хозяйка из-за слабого сложения нуждается в покое.

Дверь маминой спальни, находившейся в конце коридора, оказалась закрыта, но не заперта. Мы с папой остановились перед ней, и сердце у меня бешено заколотилось.

– Входи, – тихо проговорил папа.

Я устремила на него умоляющий взгляд, но он открыл дверь и легонько втолкнул меня внутрь. Портьеры на окнах были задернуты, и в спальне царил полумрак. Я шагнула вперед, не сводя глаз с кровати под балдахином. Мама лежала откинувшись на подушки, точно царица Савская из библейских сказаний, которые нам читали. Ее длинные черные локоны рассыпались по плечам, одной рукой она прикрывала глаза и, казалось, дремала. Когда у меня под ногой скрипнула половица, мама убрала руку от лица, и взгляд ее встретился с моим. На секунду мы обе недвижно застыли. Затем мама в мгновение ока вскочила с постели, бросилась ко мне и крепко обняла.

– Девочка моя, – почти истерически запричитала она, баюкая меня в объятиях, – милая, дорогая моя малютка.

Я зажмурилась, окутанная ароматом роз. Напряженные мышцы расслабились, и я прильнула к мягкому материнскому телу. На один драгоценный миг я почувствовала себя в безопасности. Но миг этот очень скоро миновал. Мама резко отстранилась. Открыв глаза, я увидела у нее на лице стремительную, как по щелчку выключателя, смену эмоций. И приготовилась к выволочке.

– Куда ты запропастилась? – вопросила мама. – Я ужасно тревожилась. Мы все тревожились. Целый город тебя ищет, преподобный Сайкс читает молитвы. Даже не знаю, как мне их благодарить. – Она прижала ладони к щекам и покачала головой.

– Я заблудилась, – пролепетала я. Не знаю, сколько раз за день я уже произнесла эти слова, и с каждым разом они казались мне все более неубедительными.

Мама сверкнула глазами.

– Заблудилась? Вечно ты где-то пропадаешь, будто дикарка. Тебе и дела нет, что родные беспокоятся. Маленькая эгоистка. А о моих чувствах ты подумала? – Она ударила себя в грудь. – Я была раздавлена горем! Думала, ты пострадала. Если не хуже. Я даже не осмеливаюсь произнести это вслух.

– Мне жаль.

– Тебе жаль! – повторила мама и с неприязнью покачала головой. – Эти твои бесконечные сожаления. Тебе известно, что мои гости разъехались? Праздник испорчен! А тебе всего лишь «жаль». – Когда она окинула меня пристальным взглядом, по коже у меня побежали мурашки. Я знала, какой выговор последует дальше. – Посмотри на себя, – продолжала мама с презрением в голосе. – Ты похожа на уличную оборванку. Ночная рубашка изорвана и перепачкана. А шевелюра… Клянусь, твоя шевелюра просто убивает меня.

Я опустила глаза. У меня были мамины волосы.

– Вечные колтуны! – восклицала мама. – Такие чудные локоны – подарок судьбы, но взгляни на себя. Настоящее крысиное гнездо на голове. Изо дня в день я умоляю тебя расчесываться, чтобы быть настоящей леди. Но ты и не думаешь…

– Не надо, мама! – воскликнула я. Мне было невыносимо видеть ее в таком расстройстве и служить для нее таким разочарованием.

Мама отвернулась и крикнула:

– Клементина!

Негритянка, топтавшаяся в коридоре, с опаской заглянула в комнату:

– Да, мэм?

Мама, презрительно отмахиваясь от меня, словно прогоняя с глаз долой, выпустила залп отрывистых распоряжений:

– Уведи эту грязнулю. И хорошенько отмой. Дочиста. Особенно волосы. – Она поморщилась. – Поглядим, сумеешь ли ты с ними справиться.

Папа, который на протяжении выволочки тихо держался в сторонке, неожиданно приблизился.

– Слоан, ты сама должна ее искупать. После всего, что она пережила.

– После всего, что она пережила? Ты подразумеваешь, после всего, что пережила я? – И, переведя взгляд на меня, мать отпустила последнюю колкость: – Я знаю, ты так поступаешь назло мне. Всячески досаждаешь, потому что ненавидишь меня?

Я уткнулась лицом в грудь Клементины и помотала головой. Домоправительница обняла меня рукой за плечи. От нее пахло печеньем.

Затем я увидела, как папа сжал кулаки.

– Ты мелешь чепуху, – отрезал он. – Элиза заблудилась не для того, чтобы досадить тебе. Малышка провела ночь, спасаясь от бури. Одна-одинешенька. Нам повезло, чертовски повезло, что девочка осталась жива. Ты хоть представляешь, как ей было страшно? Будь ты хорошей матерью, осыпа́ла бы ее поцелуями, а не бранила.

Мама поднялась и вскинулась, точно задиристый петух:

– Как ты смеешь?!

Клементина тотчас увела меня из спальни и закрыла за собой дверь. Мы все отлично знали, что родительская перепалка затянется надолго и самое лучшее – потихоньку ретироваться. Когда я проходила мимо комнат братьев, Хейворд выглянул в коридор и ободряюще улыбнулся мне. Лезэн лежал на своей кровати, накрыв голову подушкой, чтобы не слышать ссору родителей.

Сопровождая меня в ванную, негритянка ласково ворковала:

– Все уже готово. Водичка приятная, тепленькая. Давайте, залезайте.

Я молча села в большую ванну на ножках в виде звериных лап, опустила плечи и прижала колени к груди, а служанка кувшин за кувшином лила мне на голову воду, от которой шел пар. Мои слезы смешивались со струями. Клементина намылила мне волосы марсельским мылом и крепкими руками стала тщательно промывать пряди, пропуская сквозь них пальцы.

– Не кисните, деточка. В том, что вы потерялись, вашей вины нет, – напевно лопотала она. – Мы все благодарны Господу, что вы отыскались, целая и невредимая. Малютка вроде вас могла сгинуть в лесу.

– Я не боялась, – заверила я ее.

– А следовало бы. В лесу много опасностей. – Клементина покачала головой.

– Никогда прежде не забиралась в такую глушь, – призналась я. – Просто бежала и бежала вперед, будто за мной гнался сам дьявол. Попрошу Хейворда показать мне дорогу до Уилтонова дома и обратно.

– Вот и правильно.

Я обернулась и посмотрела на Клементину. Она стояла рядом с ванной на коленях, положив мускулистые руки на фарфоровый бортик. Поднимавшийся от воды пар окутывал ее круглое лицо, делая выбившиеся из пучка на затылке завитки еще более тугими.

– Клементина, – не без упрека в голосе начала я, – ты знала, что у Уилтона есть дочка, моя ровесница?

Лицо чернокожей служанки расплылось в улыбке.

– Конечно, знала.

– А почему мне не говорила? – с жаром воскликнула я.

– С чего бы?

Я ушам своим не поверила, услышав подобное.

– Потому что тогда у меня была бы подруга!

Ее черты смягчились.

– Значит, вы с Кави теперь подруги?

Я кивнула, гадая про себя, откуда Клементина знает имя девочки. Служанка потеребила меня по плечу, и я повернулась, чтобы дать ей вымыть мне другую половину головы.

– Это она нашла меня в дупле. – Слова срывались с языка с той же быстротой, как капли воды с прядей. Я подробно поведала Клементине о том, как растерялась, проснувшись в дупле, как познакомилась с дочерью Уилтона, как впервые увидала их коттедж, как храбро прыгнула в реку, как Кави запалила сигнальный костер и, наконец, как за мной приехали папа и Уилтон.

– Думаю, эту историю вы запомните на всю жизнь.

– А все-таки я не понимаю, почему ты не рассказывала мне о Кави.

– Я знала, что вы с ней найдете друг друга, когда придет время.

– Кто о ней заботится?

Клементина засмеялась низким грудным смехом.

– Кави сама о себе заботится. Она большая чистюля. Уилтон, конечно, присматривает за дочкой. К тому же я заглядываю к ним почти каждый день по дороге домой: проверяю, не закончились ли у них припасы, и приношу ужин в те дни, когда у меня образуются излишки. – Негритянка снова засмеялась. – То есть почти всякий раз. Да они и сами вполне справляются. А теперь запрокиньте-ка голову назад.

Клементина ополоснула мне волосы теплой водой, благоухавшей яблочным уксусом и травами, которая должна была помочь распутать колтуны.

– Клементина, а что случилось с мамой Кави?

Служанка испустила долгий вздох.

– Это печальная история. Мать Кави умерла, когда девочка еще лежала в пеленках. Прекрасная была женщина. Жизнерадостная, как весенний день. – Клементина вновь тяжело вздохнула. – В тот день малышка лишилась и матери, и брата.

Я зажмурилась и попыталась представить, каково это – лишиться Хейворда. При этой мысли сердце сжалось в груди. Однако, когда я задумалась о предполагаемой утрате Лезэна, мелькнула невольная мысль, что я смогла бы прожить и без него. Наконец на ум пришел самый мучительный вопрос: что я чувствовала бы, потеряв маму?

– Почему Уилтон не женился еще раз?

Клементина завернула меня в полотенце и помогла вылезти из ванны.

– Не всякий мужчина захочет вступить во второй брак. И женщина тоже. Когда вырастете – поймете, что порой человеку больше всего нужен хороший друг.

– Ты друг Уилтона, верно?

На лице Клементины заиграла улыбка, и она отчего-то сразу помолодела.

– Вот именно, я добрый друг. И Уилтону, и Кави. – Негритянка плотнее закутала меня в полотенце, немного помолчала, после чего посмотрела мне в глаза. Я чувствовала ее любовь. – Вы тоже мой добрый друг. – Выражение лица Клементины изменилось, и она опять посерьезнела. – А теперь слушайте. Вы славная девочка. Храбрая и честная. Даже не сомневайтесь в этом. – Она взяла мое лицо в ладони. – А еще вы очень хорошенькая. Пока вы совсем дитя. Вам только предстоит стать красавицей. У вас ладная фигурка, отличные зубы. И глаза, похожие на полные луны. Так и тянет заглянуть в них. – Клементина опустила руки и снова принялась вытирать меня. – Правда, волосы у вас буйные и необузданные, как и вы сама, но они прекрасны. Однажды вы оцените их по достоинству.

Я покраснела, услышав от Клементины комплименты. Обычно негритянка была невероятно скупа на похвалы.

Она расчесала мне волосы гребнем с редкими зубьями. Уксус сделал свое дело, и я перестала визжать и ныть.

– Давайте-ка прибегнем к средству получше, – предложила Клементина, изучив мою непокорную шевелюру. – Иногда я заплетаю Кави косички. Может, попробуем заплести косы и вам, чтобы на улице волосы меньше лохматились? Думаю, вам пойдет. А кроме того, будем расчесывать кудри каждый вечер, пока они не станут мягкими, как шелк.

– Ах, Клементина, ты же знаешь, я терпеть не могу все эти штучки. И Лезэн начнет дразниться, что я девочка и должна вести себя как девочка.

– Голубушка, так вы и впрямь девочка. И этого ничто не изменит. – Служанка обмотала меня полотенцем, точно коконом, а потом прижала к себе и заглянула в глаза. – У нас, народа галла, есть поговорка: «Чтобы вылечить дерево, надо позаботиться о его корнях». Я не предлагаю вам поменять все свои привычки. Будьте такой, какой хотите. Не сопротивляйтесь этому. Покажите всем, на что способна девочка. – Клементина отстранилась от меня и разомкнула объятия. – Я и Кави всегда так говорю.

– Правда?

– Угу. – Служанка вернулась ко мне с баночкой самодельной чудодейственной мази, склонилась над моей рукой и, чуть прищурившись, начала бережно смазывать длинные царапины у меня на коже. Я наблюдала за ней как зачарованная. Не припоминаю, чтобы подобное когда-нибудь делала мама. Я не держала на нее зла, просто еще сильнее любила Клементину за ее доброту.

Нанося мазь, негритянка приговаривала:

– Это снадобье из недотроги. Лучшее средство против ожогов, будь то сумах или ядовитый дуб. Подождите пятнадцать минут, пусть впитается. Не двигайтесь, ясно?

– Ага. – Затем я неуверенно спросила: – А как поступает Кави?

– Как поступает?

– Ну, в смысле как она показывает, на что способна девочка?

Клементина продолжала наносить мазь.

– У Кави нет времени спрашивать себя, на что способны мальчики, а на что девочки. Этот ребенок просто делает то, что должно быть сделано.

Ее слова обожгли меня сильнее, чем едкая мазь.

– И что же она делает? – настаивала я.

Клементина отстранилась и закрыла баночку с мазью.

– Ну… Она лечит Уилтоновых больных птиц. Стряпает. Убирает в доме. Ухаживает за садом. Когда у нее выдается свободный часок, ходит в лес. Деревья, растения, живые существа – Кави всё о них знает. И ходит туда, чтобы изучать их. – На лице чернокожей служанки заиграла улыбка. – Блуждания – вот как Кави называет эти прогулки.

«Блуждания». Сердце мое забилось быстрее. Как это похоже на меня.

– Но при этом Кави очень следит за собой, – продолжала Клементина. – Раз уж у этой девочки, при всей ее занятости, есть время причесываться, думаю, и вы могли бы почаще брать в руки гребень.

– У меня тоже есть домашние обязанности, – заметила я, чувствуя необходимость напомнить об этом служанке.

– Знаю. Вы хороший ребенок. – Клементина положила руки мне на плечи. В ее взгляде светилась нежность. – Я просто говорю, что вы девочка и можете делать все, что делают девочки. Не пытайтесь походить на своих братьев, детка. Будьте собой. Этого достаточно.