Дупла – это пустоты, образующиеся в стволе или ветвях живого или мертвого дерева. Обычно более характерны для старых крупных деревьев, но могут образовываться и на более ранних стадиях роста в зависимости от породы дерева. Дупла являются природными объектами и играют важную роль в биоценозе.
– Эй, ты тут?
Кто-то схватил меня за плечо и сильно встряхнул. Не желая пробуждаться, я тихо застонала спросонья. А когда попыталась разлепить веки, они показались мне тяжелыми и шершавыми.
– Уходи.
– Я сказала, проснись! – уже настойчивее потребовала та, что меня тормошила. – Если не вылезешь, нам обеим здорово попадет. Так что выходи, слышишь? Иначе я позову своего папашу, чтобы он тебя вытащил.
В голосе незнакомой девочки послышались угрожающие нотки. Я слишком устала, чтобы собираться с силами и затевать драку, поэтому заставила себя открыть глаза. Вокруг царил полумрак, я лежала на земле, свернувшись клубочком от холода. Мне показалось, что я очутилась в каком-то гнезде.
– Где я? – Я так резко села, что у меня закружилась голова.
– В дупле! – крикнула в ответ незнакомка. – Неужто не ясно? Я туда не полезу. Ты разве не боишься пауков и змей? Выходи же.
– Не боюсь. – Я терпеть не могла, когда меня называли трусихой. Братья постоянно обвиняли меня в девчачьей трусости. Я бездумно поскребла зачесавшуюся руку и, взглянув на нее, увидела несколько красных царапин, протянувшихся от локтя к запястью. Пока я зевала и рассматривала темные борозды на древесной поверхности окружавших меня стенок дупла, в голове воскресла память о минувшей ночи. Я бежала по лесу. Потом заблудилась. Пошел дождь. Я заметила дерево с дуплом и залезла внутрь, ища спасения.
Я внутри дерева! Мысль поразила меня. Теперь я уже различала острые изогнутые гребни на внутренних сводах огромного дупла, уходящих в темную высь. Пальцы нащупали мягкую моховую подстилку, послужившую мне постелью. К моему облегчению, ни змей, ни пауков тут не было.
– Ты вылезаешь?
– Сейчас.
– Не слишком-то ты торопишься.
Девочка явно сердилась, поэтому мне пришлось встать на четвереньки и быстро выползти из темноты на яркий дневной свет. Я прикрыла глаза рукой и скривилась, сообразив, что, по-видимому, проспала внутри дерева всю ночь. Потом я смахнула с лица спутанные пряди волос. Мама называла мою шевелюру крысиным гнездом. Я очутилась на улице средь бела дня в ночной рубашке, в придачу грязной и с рваным подолом. Хорошо, что мама собиралась сшить мне новую.
– Ты – мисс Элиза Риверс, верно?
– Угу, – пробормотала я, протирая глаза и разглядывая девочку, на вид примерно моего возраста, стоявшую на коленках рядом со мной. Вроде бы обычная негритяночка, но я никогда раньше таких не встречала. Черные волосы заплетены в тугие косички, рассыпавшиеся по плечам, а глаза прямо-таки поразительные: с зелеными, золотистыми и серыми кругами, заключенными в темный ободок. Так и притягивают взгляд, будто в солнечный день смотришь в лесную чащу.
– Твои папа и мама тебя потеряли, – с упреком объяснила незнакомка. – Мой отец отправил меня в лес, чтобы найти тебя. Ей-богу, тебя ищет весь округ Бофорт. Со вчерашнего вечера. – В ее глазах поблескивало любопытство. – Даже реки обшаривают.
Услышав это, я ощутила восторженный трепет оттого, что стала объектом столь пристального внимания, и одновременно страх, что по возвращении домой меня выпорют.
– Я заблудилась.
– Да уж понятно, – кивнула девочка, разглядывая меня. Затем сочувственно добавила: – У тебя все руки в царапинах. Болит?
Я помотала головой.
– Ладно, тогда пошли. – И моя новая знакомая поднялась на ноги. – Наш коттедж прямо за лесом, у реки.
Я заартачилась:
– Мне надо домой.
– Это слишком далеко. Скоро должен вернуться Уилтон. Он лучше знает, как сообщить твоим, что с тобой все в порядке.
– Ты знакома с Уилтоном? – удивилась я, пораженная тем, что она знает нашего управляющего.
Девочка скорчила гримаску и развела руками.
– Конечно, знакома. Он мой папа.
Папа? Я почесала в затылке. Не знала, что у Уилтона есть дочь. Жены у него не было.
– Ты называешь своего папу Уилтоном?
– Его все так называют.
– Почему же я никогда раньше не встречала тебя?
Девочка лишь пожала плечами.
– А почему я тоже никогда раньше тебя не встречала? – С этими словами она повернулась на пятках и засеменила прочь.
Мне показалось странным, что дочь называет родного отца по имени, но у меня не было времени задумываться об этом, ведь девочка уже удалялась. Мне не хотелось снова потеряться, поэтому я выпрямилась, отряхнулась и побежала за ней. Мы стали гуськом спускаться к реке по хорошо проторенной тропинке. Трава, еще сырая после дождя, намочила подол моей ночнушки, но на ярком безоблачном небе уже вовсю сияло солнце. Моя новая знакомая, шедшая впереди, широко размахивала руками; ее худенькие ножки шагали уверенно и размашисто. Она была в коричневых шнурованных башмаках и желтом платьице до колен. Мне было трудно поспевать за ней босиком, да и ночная рубашка цеплялась за каждую встречную ветку или пенек. Раздосадованная этим, я собрала подол ночнушки в кулаки, подтянула ее до колен и бросилась догонять свою спутницу.
– Эй, я не знаю, как тебя зовут! – крикнула я.
Девочка обернулась и сообщила через плечо:
– Кави. Папа говорит, что дал мне это имя, потому что мы такие и есть[10]. Стая, которая держится вместе. Ведь мама умерла, когда я была совсем малюткой.
– Как грустно!
– Ничуть. Я ее совсем не помню.
Кави говорила об этом так буднично, что я сразу ей поверила.
– Кстати, сколько тебе лет? – поинтересовалась я.
– Восемь. Почти девять.
– Мне тоже.
Она скептически скривила губы.
– Ты для восьми лет больно уж щуплая.
Я сердито насупилась.
– А ты для восьми лет больно уж наглая.
Кави лишь пожала плечами, отвернулась и снова зашагала вперед. Я почувствовала, что готова взорваться, однако спорить со спутницей сейчас не собиралась. Просто тряхнула головой и вприпрыжку бросилась за ней. Дальше мы шли молча.
Я услыхала шум реки еще до того, как увидела ее. Вода, вышедшая из берегов после ночного ливня, стремительно неслась вперед. Солнечный свет, играя в бурном потоке, отбрасывал искристые блики на тучи москитов, реявшие над водой. Хотя уже наступила осень, вся окружающая растительность от трав по берегам до низкорослых кустов и деревьев по-прежнему оставалась сочно-зеленой. И лишь порой то тут, то там я замечала в листве золотистые всполохи, предвестники близких перемен. Папа говорил, что осень – его любимое время года. Почему, я в точности не знала: то ли из-за буйства красок, то ли из-за того, что начинался сезон охоты. Тропинка сделала поворот, и перед нами предстал опрятный белый коттедж на живописном взгорке.
– Подожди здесь, – велела мне Кави.
Я повиновалась. Моя спутница устремилась к дому, перед которым расстилалась подстриженная лужайка, и поднялась по деревянной лесенке на крыльцо. Приблизившись, я увидела у входной двери пару мужских ботинок, судя по всему принадлежащих Уилтону. Кави переступила порог, направилась прямиком к маленькому деревянному столику между двумя стульями с дощатыми спинками и достала что-то из стоявшей на нем жестяной коробки. Вернувшись во двор, девочка молча зашагала к похожему на вигвам шалашику из трех связанных наверху больших веток, установленному над основанием из гравия, где было устроено нечто вроде очага.
Я подошла поближе и, увидев, как Кави чиркнула спичкой, в восхищении разинула рот. Мне мама не разрешала даже прикасаться к спичкам, а вот Кави, кажется, ловко умела с ними обращаться. Спичка вспыхнула, и девочка наклонилась, чтобы поджечь сухую траву и листья под хворостом. Огонь быстро занялся. Я была поражена.
– Теперь нужно немного зелени, – сказала Кави. – Давай попробуем раздобыть кедровый лапник. Он лучше всего.
Я не призналась, что понятия не имею, как выглядит кедровый лапник, однако снова отправилась вслед за Кави и, по ее примеру, стала собирать в ближайшем леске пушистые плоские веточки. Затем мы поспешили обратно, чтобы подбросить лапник в костер. Теперь огонь запылал вовсю. Всякий раз, как мы подбрасывали в пламя новые веточки, оно пожирало их, точно голодный зверь, после чего изрыгало в небо высокие клубы дыма. При каждом всполохе я радостно смеялась.
– Ну вот, – сказала Кави, с удовлетворением взирая на дымящий костер.
– Для чего это?
Кави уставилась на меня, как на дурочку.
– Дымовой сигнал. Уилтон соорудил костер специально для меня: если я буду срочно нуждаться в нем, он увидит дым и сразу прибежит. Думаю, сейчас как раз такой случай. – Кави вытерла испачканные золой руки о фартук. – Нам остается лишь дождаться Уилтона.
– Хочешь сказать, заметив дым, он тотчас примчится?
– Ну конечно! Смотри, какие высокие клубы. Все, кто тебя ищет, обязательно их увидят.
Я запрокинула голову и увидела темный дым, поднимающийся над верхушками самых высоких сосен. Папа непременно его разглядит!
– Ты вся в грязи, – проговорила Кави, внимательно рассматривая меня.
Смутившись, я нахмурилась.
– И что?
– Плавать умеешь?
– Конечно, умею, – ответила я, вздернув подбородок. – Мой брат Хейворд меня научил. Он отлично плавает. И вообще умеет все на свете.
Было непохоже, что Кави мне поверила.
– Немногие девочки умеют плавать. И мальчики тоже.
– Ты же девочка, – парировала я. – Ты умеешь плавать?
– Само собой. Уилтон решил: раз мы живем рядом с рекой и я часто остаюсь одна, мне надо научиться плавать, чтобы не погибнуть. Понимаешь, его отец утонул в реке, и Уилтон сказал, что больше с его близкими такого никогда не случится, поэтому взялся меня научить.
В таком решении была своя правда.
– А моя мама не умеет плавать, – созналась я и, чувствуя себя обязанной выступить в защиту родительницы, добавила: – Она говорит, что леди никогда не подходят к воде близко, разве что затем, чтобы полюбоваться красотой волн. Мама не знает, что я умею плавать, и думает, что на реку ходят только мои братья. Она жутко разозлится, если проведает, что я хожу с ними. Несправедливо, что все веселье достается одним мальчишкам. А мама знай себе твердит, что леди не подобает уметь плавать.
Кави расхохоталась.
– Не думаю, что леди подобает тонуть.
Ее веселый смех был словно бальзам на душу. Я обрадовалась, что Кави приняла мою сторону в вопросе о том, что подобает и не подобает леди.
– Я целое утро тебя разыскивала и ужасно вспотела. А ты вся в грязи. Пожалуй, если мы искупнемся в речке, это будет самый быстрый способ помыться. Согласна?
– Конечно!
Я последовала за Кави вниз по речному откосу, поросшему редкой травой с вкраплениями дикого голубого посконника. Новая знакомая повела меня по длинному шаткому причалу, далеко выдававшемуся над речной гладью. Я ощущала под босыми ногами тепло нагретых солнцем старых досок. Мы осторожно обходили прогнившие участки. В особенно узких местах я шла широко расставив руки, ибо боялась упасть в реку.
Приблизившись к краю причала, я боязливо наклонилась. Вода внизу яростно неслась вперед, будто свирепое животное. Никакой прозрачности, как на мелководье, где купались мы с Хейвордом. Здесь река была глубокой, бурливой и цветом напоминала мамин чай. Даже дно не просматривалось.
– Ты уверена, что тут нет аллигаторов?
Кави подошла ближе и с беззаботным видом посмотрела вниз на реку.
– Не-а. Уилтон говорит, что аллигаторы больше всего любят рисовые поля, где можно спрятаться в траве и много уток. Здесь эти страшилища не водятся. Я никогда ни одного не видела, ни разочка. Во всяком случае, у нашего причала. Но я всегда начеку, мало ли что. – Некоторое время она, наклонившись и уперев руки в бока, вглядывалась в глубину. Потом выпрямилась и помотала головой: – Нет, там никого нет.
Я отнеслась к ее словам скептически. До меня доходили рассказы об аллигаторах длиной с лодку, обитающих в этих водах.
– Однажды аллигатор утащил папину охотничью собаку. Это одна из самых популярных папиных историй. – Я с сомнением уставилась на мутную реку. – Здесь точно безопасно?
– Ей-богу, провалиться мне на этом месте. Я хожу сюда купаться почти каждый день. – Кави нагнулась, чтобы снять ботинки, затем подняла взгляд на меня. Я, застыв на месте, в упор пялилась на нее. – Так ты будешь купаться или нет? – Видя, что я не двигаюсь с места, девочка начала расстегивать пуговицы на своем платье. – Струхнула?
Это помогло. Я стянула через голову ночную рубашку и бросила ее на причал. Речной ветер осушил пот на моей голой груди. Когда Кави сняла платье, мы обе остались стоять на причале в одних хлопчатобумажных трусиках и, посмотрев друг на друга, рассмеялись. Кави протянула мне руку:
– Хватайся, прыгнем вместе.
Ладонь у Кави была почти такого же размера, как моя, но, стиснув ее пальцы, я почувствовала, насколько она сильная.
– Готова? – громко воскликнула Кави.
Я с трудом сглотнула, затем кивнула.
– Готова.
Держась за руки, мы добежали до конца причала и с визгом прыгнули вперед. Я почувствовала, что лечу, но через пару секунд ноги коснулись воды. Очень холодной. Никогда прежде я не ныряла так глубоко. Дыхание вырывалось наружу роем пузырьков. Очень странно было видеть в мутной воде свои развевающиеся волосы и болтающиеся ноги. Когда река поглотила меня, я выпустила руку Кави из своей и со всей силы рванулась наверх, а после того как голова показалась над поверхностью воды, судорожно глотнула воздуха. В лицо мне ударило солнце, и, проморгавшись, я увидела голубое небо.
– Элиза!
Я обернулась на крик и с содроганием осознала, что меня уносит течением от Кави и от причала. Тогда я инстинктивно начала по-собачьи, как учил брат, грести обратно.
– Давай быстрее, Элиза! – кричала Кави, одной рукой цепляясь за причальную лесенку, а другой маня меня к себе.
Вода была такой холодной, что грудь стеснило и дыхание стало прерывистым. Я бешено молотила руками по воде, но потоком меня уносило все дальше от Кави. Страх придал мне сил. Поочередно выбрасывая вперед руки в подражание Хейворду, я отчаянно барахталась и боролась с течением, дюйм за дюймом продвигаясь вперед. Накатившая волна попала мне в горло. Я закашлялась и выплюнула ил, но продолжала захлебываться. Мной овладела паника. Ноги онемели, и река с легкостью отбрасывала меня от причала, словно жалкую щепочку.
– Кави! – прохрипела я.
– Хватай меня за руку! – потянулась ко мне Кави.
Ее рука казалась спасительной соломинкой. Сосредоточив на пальцах Кави внимание и вновь собрав все силы, я принялась ожесточенно грести, яростно барахтаясь в ледяных речных волнах. Когда я наконец приблизилась, девочка подалась вперед и поймала мою руку. Ее пальцы крепко стиснули мою кисть и мощным рывком подтянули меня к лестнице. Я ухватилась за скользкую от водорослей ступеньку и повисла на ней, намертво вцепившись в доску.
В нескольких дюймах от меня маячило лицо Кави, которая, как и я, отдувалась с выпученными глазами. Думаю, мы обе без слов поняли, какая беда только что миновала.
– После ночного ливня течение ускорилось, – проговорила маленькая негритянка, смахивая с глаз брызги воды.
Было видно, что она потрясена. Я же, как ни странно, несмотря на недавний смертельный испуг, испытывала душевный подъем, даже экстаз. Мне хватало сообразительности продолжать крепко цепляться за лестницу, но ногам я позволила свободно болтаться по течению. Вода бурлила и вихрилась вокруг них, и от этого у меня слегка кружилась голова. Я громко рассмеялась.
– Глупышка, что тут смешного?!
– Я никогда раньше не плавала на такой глубине. Брат разрешает мне только плескаться на мелководье. Но у меня получилось! – добавила я, горделиво ухмыляясь. – Давай попробуем еще раз?
– Ты что, спятила? – фыркнула Кави, качая головой. – Вылезай!
Я вслед за ней неохотно поднялась по лестнице. Мы растянулись на причале, раскинули руки в стороны и подставили лица солнечным лучам. Теплые доски настила и сентябрьское солнце быстро высушили кожу.
– Течение оказалось слишком бурным, – пробормотала Кави с судорожным вздохом. – Напрасно я предложила искупаться.
– Было страшно, – призналась я.
– По крайней мере, ты отмылась от грязи, – ухмыльнулась Кави.
Я подняла руки и расхохоталась, увидев, что она права. На коже опять проступили красные царапины, но не такие уж они были страшные. Внезапно у меня громко заурчало в животе. Я сконфуженно покосилась на Кави. Мы обе снова расхохотались.
– Пойдем, я что-нибудь состряпаю.
Мы накинули одежки и босиком побежали к Уилтонову коттеджу. Наши отношения явно изменились. Вместе заглянув в лицо смерти, мы уже не чуждались друг друга. Теперь казалось, что я и Кави знакомы давным-давно.
– Почему у вас двери и оконные рамы выкрашены в синий цвет? – поинтересовалась я, когда мы подходили к крыльцу. Прежде я никогда не видала на домах такую ярко-синюю краску.
– Чтобы отпугивать духов, – объяснила Кави.
– Ты хочешь сказать – привидений?
– Ну да. Привидений, духов, чародеев. Это все знают.
Я не знала.
В коттедже царила безукоризненная чистота. Гостиная была не такая просторная, как в Мэйфилде, однако и тесной не казалась. Под окнами, выходящими на фасад, стоял старый синий диван, на спинку которого было наброшено пестрое лоскутное покрывало. Перед диваном расположились два разномастных деревянных стула и кофейный столик. В другом конце комнаты на цветастом тряпичном ковре стояли круглый стол и четыре стула с дощатыми спинками и вишневыми подушками на сиденьях. Довершал обстановку гостиной застекленный шкафчик для ружей. Рядом помещались высокая плетеная корзина, в которой хранились резные трости, и вешалка для головных уборов с несколькими соломенными шляпами. На стенах не было ни одной картины.
Кави вернулась с двумя глиняными тарелками.
– Иди есть.
В животе у меня снова заурчало, и я поспешила за стол. Кави поставила передо мной тарелку. На ней лежал толстый ломоть белого хлеба, щедро намазанный медом. Я откусила кусок и чуть не замычала от наслаждения, настолько вкусным показалось мне угощение.
– Кажется, я ничего лучше не пробовала.
– Это мед с Уилтоновой пасеки. Он очень добр к пчелам и говорит, что и они добры к нам. – Маленькая негритянка откусила большой кусок и, улыбаясь, добавила: – Я тоже жутко проголодалась. Утром не удалось позавтракать, потому что я искала тебя.
– Прости.
– Наверное, поэтому хлеб и кажется таким аппетитным. Уилтон говорит, еда всегда вкуснее, когда ты голоден.
Я снова впилась зубами в свой ломоть и только теперь сообразила, что со вчерашнего вечера у меня маковой росинки во рту не было. Ужин мне достался скудный: взбудораженная Клементина готовила роскошный стол для маминых гостей. На большой чугунной плите шипели и дребезжали кастрюли, и в кухне было жарко и душно. Хейворд и Лезэн успели растащить все лакомые мясные кусочки еще до того, как мне дали тарелку. Раздосадованная, я встала из-за стола и прокралась в мамину спальню. Мне нравилось наблюдать за тем, как она прихорашивается перед праздником. Я забилась в угол, словно мышка, и сидела там, зачарованно следя за тем, как мама наклоняется к зеркалу и наносит на лицо макияж. Вошел отец в охотничьем костюме, приблизился к маме, поцеловал ее в щеку и заявил, что она красива и без боевой раскраски. Папа всегда так говорил, а мама обязательно шлепала его по плечу и смеялась. Когда она закончила краситься и спустилась посовещаться с Клементиной, я прокралась к туалетному столику. Передо мной стояли прелестные расписные баночки с маминой косметикой. Посмотрев в зеркало, я увидела, что лицо у меня после целого лета, проведенного на солнце, посмуглело, а это, как внушала мама, сущий позор. «Леди не загорают», – распекала она меня. В надежде исправить упущение, первым делом я потянулась к пудре. От нее приятно пахло, а маленькая подушечка из гусиного пуха ласково щекотала щеки. Мягкая, как снег, пудра щедро окутала лицо. Клянусь, кожа у меня действительно посветлела. Потом я взяла баночку с румянами. На вид они напоминали вишневое желе. Я намазалась ими, подражая маме. На щеках у меня расцвели две пунцовые розы. Я стала вертеться перед зеркалом, любуясь собственным отражением. Кончиком пальца я нанесла щедрую порцию липких ярких румян еще и на губы. И, поглядевшись в зеркало, захихикала при мысли о том, что стала похожа на свою куклу.
– Ах ты негодница! – закричала с порога мама.
Сердце замерло у меня в груди. Я с дребезгом уронила баночку румян и в страхе сползла с пуфика. Мама бросилась к туалетному столику.
– Мерзкая, противная растяпа! Посмотри, что ты наделала! – возмутилась мать и сунула баночку мне под нос. Я успела заметить, что на поверхности румян остались следы от моих пальцев. – Ты представляешь, какие они дорогие? И взгляни на себя. Сущая уродина! – Раньше я не видела ее в таком бешенстве. Но мама еще не закончила. – А волосы! – Она гадливо цокнула языком. – Настоящее крысиное гнездо. Сколько раз я тебе твердила, чтобы ты причесалась, но ты и не подумала. Злая строптивица, вся в отца! – Лицо ее исказилось от отвращения. – Прочь с моих глаз. Ступай спать в хлев, к прочим животным!
Я лишь хотела сделаться такой же красивой, как мама, и думала угодить ей своим стремлением. Но теперь мне стало ясно, что я никогда такой не стану. Меня обуял стыд, и я, выскочив из материной спальни в коридор, устремилась прямиком в ванную комнату, которую делила с братьями. Там я взяла кувшин и налила в таз воды, потом схватила мыло и стала тереть лицо. Мыло щипало глаза, а щеки у меня так и пылали, ибо в ушах вновь и вновь звучали мамины слова: «Мерзкая, противная растяпа».
Отняв от лица полотенце, я уставилась на свое отражение в зеркале: губы сжаты в тонкую линию, глаза сверкают. Мама сравнила меня с животными, что ж, значит, так оно и есть. Я сбегу и буду жить на воле, в дикой природе, где мне самое место. Я ей покажу.
Кави, сидевшая за столом напротив, вопросительно уставилась на меня.
– А? Что? – спохватилась я.
– Элиза, ты грезила наяву. О чем задумалась?
Я сникла.
– О том, что пора возвращаться домой.
– А ты не хочешь?
– Хочу, наверное. Вернее, мне больше некуда идти. Разве что… Можно я останусь жить у вас?
– Здесь? – Кави фыркнула. – Ну ты даешь! В твоем распоряжении огромный роскошный дом. Чего вдруг тебе вздумалось поселиться с нами?
– Теперь-то мама по-настоящему рассердится. Меня непременно накажут.
– Ой, я уверена, она просто волнуется. В конце концов, тебя ищут со вчерашнего вечера.
Как по заказу, в этот момент с улицы донесся стук копыт и мужской голос настойчиво позвал:
– Эй, кто тут?
– Папа! – Я запихнула в рот последний кусок хлеба и выскочила из дома. Кави последовала за мной.
К коттеджу приближались два всадника: Уилтон верхом на мышастой кобыле и мой папа на своем любимом гнедом жеребце. Еще не успев подъехать к крыльцу, отец заметил меня на пороге, бросил поводья, спрыгнул с лошади и в мгновение ока взлетел по ступеням. Очутившись рядом со мной, он сгреб меня в объятия, подхватил и закружил, точно тряпичную куклу, прижимая к себе так крепко, что у меня сбилось дыхание. Я прильнула к отцу, вдыхая запах пота у него на шее, ощущая щекой шершавую грубую ткань охотничьей куртки.
Снова поставив меня на крыльцо, папа низко присел передо мною, так что его лицо оказалось в нескольких дюймах от моего. Взъерошенные светлые пряди, которые всегда казались нечесаными, упали ему на лоб. Он улыбался от уха до уха, но в голубых его глазах стояли слезы.
– Лиззи, где ты пропадала? – спросил отец хриплым от волнения голосом. Подняв руку, он вытер глаза. – Мы всю ночь тебя искали. Люди прочесывают рисовые поля, а мама… – Он осекся. – Мама слегла. Мы опасались худшего.
– Мне попадет? – выдавила я.
Папа разразился смехом.
– Попадет? Ты беспокоишься, что тебе попадет?! Да мы все будем возносить хвалы Господу за то, что ты жива. Где же ты пропадала? – повторил он.
– Заблудилась, – выпалила я. – Забрела в лес, начался дождь, я наткнулась на дерево и укрывалась в дупле, пока меня не нашла Кави. – Слова потоком лились из меня, а под конец я разрыдалась. Папа обхватил мозолистой ладонью мою головенку и прижал к своему плечу.
– Все в порядке, – пробормотал он.
На крыльцо поднялся Уилтон.
– Ты молодец, что догадалась запалить сигнальный костер, – похвалил он Кави. – Мы заметили его и сразу поспешили сюда. Рад, что система сработала.
Кави довольно ухмыльнулась.
– Почему у тебя мокрые волосы? – спросил меня папа.
Я чуть отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо. Слезы мгновенно высохли, и я просияла от гордости:
– Я ныряла в реку!
Он выпучил глаза.
– Ты купалась в этой реке? Она ведь вздулась после ливня. Ты могла утонуть.
– Но не утонула же. Я поплыла, как учил Хейворд. Мы прыгнули в воду, и я справилась с течением.
Уилтон перестал улыбаться, нахмурился и повернулся к Кави:
– Дочка, ты ведь знаешь: не стоит купаться в реке, когда она сердится.
Та понурилась:
– Да, сэр. Прошу прощения, сэр.
– Не ругай их, – сказал папа, выпрямляясь во весь рост. Он повращал плечами, избавляясь от ночного напряжения. – Сдается мне, девчонки уже совсем взрослые, раз умеют в одиночку провести ночь в лесу, запалить сигнальный костер, искупаться в бурной реке и остаться в живых, чтобы потом рассказать об этом. – Отец обнял меня за плечи. – Пойдем домой, Лиззи.
Он потянул меня вниз по ступеням, но я вырвалась, бросилась к Кави, обвила ее руками и крепко прижала к себе.
– Спасибо, что отыскала меня. – Я оглянулась на папу и спросила: – Можно мне будет приходить сюда, чтобы играть с Кави?
Отец подбоченился и с полуулыбкой ответил:
– Значит, ты наконец обзавелась подружкой. Готов спорить, это большое облегчение для твоих братьев.
Он поддразнивал меня, но мне хотелось получить ответ на свой вопрос.
– Папочка, – настаивала я, – так можно?
– Да, мы не возражаем. Разумеется, прежде тебе придется выучить дорогу домой, – добавил он с усмешкой. – Нельзя, чтобы всякий раз после того, как ты отправишься навестить свою новую подружку, тебя разыскивала половина округа. – Тут он посмотрел на Кави. Девочка застыла под его пристальным взглядом, но папа ласково улыбнулся. – Ты тоже всегда желанная гостья в нашем доме. Большое тебе спасибо, что помогла моей дочери.
Кави явно испытала облегчение. Глаза у нее заблестели.
Наши взгляды встретились. Посмотрев в живые карие глаза новой подруги, я ощутила странный прилив эмоций, точно меня снова захлестнули воды глубокой мутной реки, сулившие столько интересного.