Бассейн АКЭ представляет собой водосбор рек Ашепу, Комби и Эдисто. Этот обширный, экологически ценный район расположен на территории четырех округов на юго-востоке штата Южная Каролина. В его состав входят поросшие сосняком возвышенности, лиственные леса, пресноводные болота, бывшие заливные рисовые поля, соленые приморские марши и устьевые стоки, впадающие в залив Святой Елены.
Я всегда считала, что характер и дух усадьбы можно уловить в тот самый миг, когда впервые ступаешь в ее пределы. Ворота, подъездная аллея, выбор деревьев, растений, цветов, сочетание света и теней – все это такие же неотъемлемые составляющие поместья, как и его архитектура.
Большой черный автомобиль миновал неприметный въезд и медленно покатил по усыпанной гравием длинной дороге, что петляла под сенью царственных вековых дубов, опутанных длинными прядями седого испанского мха.
– Вот он! – возбужденно воскликнула я, когда среди пятнистых теней замаячило белое здание. – Мэйфилд.
Дом всё приближался, и наконец нашим взглядам открылся залитый солнцем портик.
– Так я себе и представляла, – тихо сказала Нора. Саванна опустила стекло и, точно любопытный щенок, высунула наружу голову, разглядывая деревья.
Мэйфилд с его величественной архитектурой был прекрасен. По сторонам от деревянного главного дома располагались два симметричных флигеля, подобные крыльям взлетающего лебедя. Знакомый вид заставил сердце затрепетать, и мне подумалось, что Мэйфилд – самая красивая плантация на реке Комби.
– Посмотрите туда, – взволнованно попросила я, указывая на ажурную краснокирпичную ограду справа от дома. – Это сад камелий и роз. Его распланировал сам Умберто Инноченти[5]. – Я не стремилась похвастаться, просто констатировала факт. Затем, обращаясь скорее к самой себе, добавила: – Обязательно надо проверить, как там мои розы.
Я обвела территорию усадьбы оценивающим взглядом, с жадностью подмечая детали. Трава выглядит густой и сочной, кусты аккуратно подстрижены, вечнозеленые дубы мульчированы. Камелии уже отцвели, зато розы великолепны. В мое отсутствие, мысленно отметила я, за поместьем хорошо приглядывали.
Шофер обогнул фонтан и припарковал машину перед фасадом импозантного белого дома. Едва дождавшись полной остановки, я распахнула дверцу и вышла. Уперев руки в бока, набрала полные легкие деревенского воздуха. Казалось, что здесь он куда нежнее и благоуханнее. Выдохнув и снова ощутив под ногами твердую почву, я обернулась к своим спутницам, разглядывавшим дом.
– Добро пожаловать в Мэйфилд, девочки. Первоначальное строение, как и многие другие, было сожжено Шерманом[6]. Мой отец восстановил усадьбу в девяносто пятом году, когда женился на моей матери. Ему нужен был дом, а у нее имелся семейный капитал для строительства. – Я сделала паузу и улыбнулась про себя. Мама при каждом удобном случае напоминала отцу об этом факте. – Папа построил главный дом, в котором я выросла. В детстве здание казалось мне огромным. Мама настояла, чтобы здесь была большая кухня, – добавила я, обуреваемая воспоминаниями. Перед мысленным взором возникла прежняя кухня: занимающая центральное место кирпичная печь с огромной дровяной плитой, продолговатые кухонные раковины, медные кастрюли и сковородки. На заднем дворе находился ле́дник для хранения скоропортящихся припасов. Клементина или мама частенько посылали меня за чем-нибудь туда или в кладовую. – Когда я вышла замуж за Джеймса, дом долгое время пребывал в запущенном состоянии. Денег на ремонт у нас не было, а работы тут накопилось ох как много. Но Джеймс обожал строить и поновлять. У него на всё имелось свое мнение. – Я опять улыбнулась, вспомнив, как мы спорили из-за каждой мелочи. – Мы пристроили по бокам от главного дома два флигеля. Красивые, правда? Как когда-то мама, я тоже обустроила кухню и ванные комнаты, установив современные электроприборы и проведя водопровод. Это произошло около тысяча девятьсот тридцатого года.
– Погоди-ка, – вклинилась Саванна, изумленно распахивая глаза. – До тридцатого года у вас не было ни электричества, ни водопровода?
Я кивнула.
– На рубеже веков на нас обрушились ураганы и нашествие хлопкового долгоносика. Округ Бофорт пережил трудные времена. Хотя, если честно, мы, ребятишки, никогда не считали себя такими уж бедными. Жизнь была прекрасна. И мы понятия не имели, каково это – жить в доме, где есть водопровод и электричество. – Я усмехнулась и добавила: – Впрочем, могу сказать, что мы были немало взбудоражены, когда появился первый туалет с автоматическим сливом. Отправляясь в уличную уборную, я всегда боялась наткнуться на змею, поэтому мы не пожалели средств на внутридомовую канализацию. А по субботам устраивали банный день, и поверьте, мероприятие было грандиозное. Надо было кипятить воду на плите в большом котле, а затем вручную носить наверх. Разумеется, приходилось использовать одну и ту же воду по нескольку раз, и мы, дети, вечно спорили, кому мыться первым. Поскольку я была девочкой, победа часто оставалась за мной.
У Саванны от изумления даже челюсть отвисла. Я только порадовалась: наконец-то девочка познакомится с подлинной семейной историей, а не с сухими фактами, зафиксированными в конторских книгах! Отчего у меня раньше никогда не находилось времени, чтобы поговорить с внучками о прошлом? Надо исправить это упущение.
– Идемте в дом. – Взявшись за черные чугунные перила, я начала подниматься по каменным ступеням, ведущим к парадному входу, и, пока добралась до верха лестницы, уже отчаянно задыхалась. Дверь распахнулась. Навстречу нам выскочила темноглазая негритянка в пестром тюрбане.
– Вы вернулись, мисс Элиза! Бедный дом так скучал без вас!
– Марияма!
В свои шестьдесят с лишним лет Марияма искрилась юношеской энергией. Эта женщина в накрахмаленной алой блузке и джинсовой юбке представала истинным воплощением красоты. Сияние ее широкой улыбки затмевало блеск темных глаз. Мы протянули друг другу руки и крепко сжали их. Марияма приходилась внучатой племянницей Клементине, нашей дорогой домоправительнице времен моего детства. Я знала Марияму еще ребенком, на моих глазах она выросла, стала пылкой молодой женщиной, потом матерью, а теперь уже нянчила внуков. Как и ее двоюродная бабушка, Марияма слыла отличной поварихой и владела популярным рестораном «Галла»[7] в Бофорте. На протяжении многих лет она занималась обслуживанием приемов и семейных празднеств в Мэйфилде и давно стала мне подругой.
– Вот так сюрприз, Марияма! Очень рада видеть тебя здесь. Откуда ты узнала, что я возвращаюсь?
– Мне позвонила Хана, вот я и примчалась, чтобы повидаться с вами. И захватила из ресторана еду. На обед будет гамбо[8].
– Передать не могу, как хорошо вернуться домой. Я по тебе скучала. По правде сказать, мне было бы не вынести еще одного дня в городе: нескончаемый поток встреч, совещаний, неотложных дел. Но наконец-то я в Мэйфилде!
Марияма перевела взгляд на Саванну, и всплеск ликования повторился:
– Добро пожаловать, дорогая девочка! Сколько же времени прошло с твоего прошлого приезда! Господи, только посмотрите, как она выросла. Настоящая молодая женщина.
Саванна шагнула в распахнутые объятия Мариямы.
Затем внимание негритянки привлекла Нора. В темно-карих глазах Мариямы промелькнуло любопытство.
– Марияма, – объявила я, – хочу познакомить тебя с Норой Уилтон Дэвис, внучкой Кави.
Марияма изумленно вскинула брови и, порывисто подавшись вперед, обвила руками стройный стан Норы. Та замерла на месте, опустив руки по бокам и широко распахнув глаза.
– Добро пожаловать, деточка! – воскликнула пожилая негритянка. – Так вы, значит, плоть от плоти Уилтона и Кави? Упокой Господь их души. – Марияма отступила на шаг, все еще обнимая молодую женщину за плечи, и окинула ее жадным взглядом, подмечая каждую мелочь. Удовлетворенная, она выпустила Нору из объятий, по-прежнему улыбаясь. – Так вас, говорите, Норой кличут?
Моя внучатая племянница, опомнившись, ответила такой же искренней улыбкой.
– Да.
– Сколько же вам?
– Сорок лет.
– Замужем?
– Нет.
Марияма скорчила гримасу.
– Не родись красивой, да?
– Я не говорила, что не получала предложений.
Негритянка расплылась в одобрительной ухмылке.
– Ну, и чего же мы тут топчемся? Москитов напустим. Заходите, заходите. – Она посторонилась и жестом пригласила всех нас в дом.
Я вошла в холл и глубоко, медленно вздохнула, чувствуя, как каждый нейрон внутри тела возвращается на свое место. Сколько раз за свою долгую жизнь я переступала этот порог? И всякий раз испытывала одни и те же ощущения. Нигде не дышится так легко и свободно, как дома.
Справа от нас располагалась элегантная гостиная, слева – просторная столовая, где с прошлого раза все осталось по-прежнему.
– Идем, я покажу тебе дом, – обратилась я к Норе.
– Буду ждать вас в столовой к обеду, – сказала Марияма. – Мне нужно проверить, как там мое гамбо.
Строгие парадные комнаты мэйфилдской усадьбы, выходящие окнами на фасад, были украшены старинными фамильными раритетами, картинами, портретами и восточными коврами. Но кое-где для комфорта я добавила мягкие кресла, ведь сидеть на диванных подушках, набитых конским волосом, – сущая пытка.
Я пересекла холл и остановилась у выходящих на задний двор двойных дверей, за которыми открывался захватывающий вид на обширные рисовые поля, стоявшие под паром.
– Наш дом построен благодаря вон тем рисовым полям, – сообщила я, прекрасно понимая, что это еще мягко сказано.
Мы переместились в восточное крыло дома, миновали оружейную комнату и очутились в обшитой деревянными панелями семейной гостиной с большими окнами, двумя каминами, кожаными диванами и креслами. Потом снова вышли в холл, и я повела своих молодых спутниц в столовую. Переступив порог, я словно вернулась в минувшее. Стены столовой украшали великолепные росписи с изображением десятков сцен из истории Мэйфилда. Увидев их, Нора ахнула. Она медленно обошла комнату, изучая сцены и время от времени издавая тихие изумленные возгласы.
– Невероятно! Когда появились эти росписи?
– Задолго до моего рождения, – с нескрываемой гордостью и оттенком собственничества ответила Саванна.
Рассматривая изображения на трех стенах, я заново окунулась в прошлое.
– Саванна права. Росписи создали в шестидесятые годы. Джеймс уже умер, и на меня навалилось острое ощущение собственной бренности. – Я вздохнула, подумав о той черной полосе жизни, когда почувствовала настоятельную необходимость поделиться историей Мэйфилда с окружающими и каким-то образом задокументировать свои воспоминания. – Артур тогда жил в Чарлстоне и мало интересовался Мэйфилдом. Он редко здесь появлялся и ясно давал понять, что не интересуется семейным прошлым. В анналах должным образом зафиксированы имена всех Риверсов, включая и мое… Но как насчет биографий наших предков, их историй? Рядом со мной не было никого, кому я могла бы их поведать, кто захотел бы меня слушать. – Я покосилась на Саванну, на лице которой отразилось некоторое смущение. – Мне жаль, но это правда. Хотя, – добавила я с воодушевлением, – ваш приезд сюда всё меняет. Разумеется, дом внесен в реестр памятников истории. – Я снова посмотрела на росписи. – Но подлинная история, те устные предания, что переходят из поколения в поколение… Их рассказывают за обеденным столом. Они передаются от матери к дочери во время стряпни или долгих прогулок. – Я улыбнулась Саванне и Норе. – Их слушают дети, сидя на коленях у бабушки или дедушки.
– Эти устные предания очень важны, – согласилась Нора. – Мне бы хотелось узнать, что стоит за каждой из этих сцен.
– Мне тоже, – подхватила Саванна.
Я пересекла столовую и указала на один из эпизодов.
– Здесь изображена разбивка рисовых полей в начале восемнадцатого века. Конечно, я уже совсем дряхлая, но все-таки это было еще до меня. – Я перешла к портрету юной всадницы с развевающимися за спиной, точно флаг, волосами. – А это – легендарные скачки. Вот Капитано, наш призовой жеребец каролинской болотной породы. Чудесный был конек! А девушка в седле, – у меня промелькнула улыбка, – это я.
Взгляд скользнул к изображению девушки и светловолосого парня, присевших на тюк сена и взявшихся за руки. Я ощутила боль в сердце, которая до сих пор была слишком свежа, чтобы пускаться в объяснения, и моя улыбка погасла.
– Здесь слишком много историй. – Я отвернулась от стены, застыла на месте и, почувствовав головокружение, ухватилась рукой за спинку стула. Затем с трудом сглотнула и снова заставила себя заговорить. – Внезапно мне отчаянно захотелось запечатлеть хронику своей семьи, передать ее потомкам, прежде чем… э… – Я сделала паузу, чтобы перевести дыхание, ибо боялась, как бы не подумали, будто я себя жалею. – Прежде чем меня не станет. Или я впаду в беспамятство. Не хочу, чтобы история нашего рода умерла вместе со мной. – Я подняла взгляд и широко улыбнулась, пытаясь разрядить обстановку.
– Мечтаю услышать эту историю от начала и до конца, – сказала Нора.
Саванна кивнула в знак согласия.
– Рассказ займет весь день. А может, и не один. – Я покосилась на обеих молодых женщин, беспокоясь, хватит ли у них терпения так долго слушать.
– Бабушка, – с нажимом произнесла Саванна, – сегодня утром за завтраком ты пригласила меня в Мэйфилд. И сказала, что хочешь показать мне то, что очень важно для тебя. А потом я побывала на собрании акционеров… Слышала, что́ ты говорила, видела, как ты полностью управляешь ситуацией. – Девушка улыбнулась. – Бабушка, ты просто супер. Я очень гордилась тобой и поняла, что… – она замялась, – что хочу узнать тебя получше.
Я была глубоко тронута ее откровенностью.
– Спасибо тебе, Саванна. Твои слова бесконечно много значат для меня. Жаль, что я не проводила с тобой больше времени, когда ты росла. Кажется, я всегда без остатка отдавалась работе. Но теперь намерена уйти на покой. И тогда у меня появится время… – Я покачала головой. – О, этот драгоценный, ускользающий ресурс. Позволь мне просто сказать, что я еще надеюсь успеть сблизиться с тобой.
– Для этого мы сюда и приехали, верно? – улыбнулась Нора.
Я посмотрела на стоявшую передо мной молодую женщину и снова отметила ее близкое родство с Кави.
– Да, верно. Мы в самом начале. Быть может, ваш совместный приезд сюда, девочки, отнюдь не случайное совпадение. Взгляните на себя. Я смотрю на вас и понимаю, что вижу перед собой следующее мэйфилдское поколение. Вы обе носительницы семейной истории. Она заложена в вашей ДНК. Возможно, мои рассказы и ваше пребывание здесь пробудят генетическую память. Любопытно, к каким последствиям это приведет? – Я указала рукой на стулья. – Давайте сядем и попробуем, хорошо?
Мы устроились за длинным обеденным столом красного дерева. Я ощутила незримое присутствие давно умерших людей: их тени столпились вокруг нас, словно желая услышать мою повесть, где все они являются действующими лицами.
– С чего же начать… – Взгляд заскользил по росписям и наконец остановился на изображении статного белокурого жениха во фраке и его темноволосой невесты; они держались за руки, стоя под увитой цветами свадебной аркой. Я подошла к панно и провела пальцами по их соединенным рукам. – Это мои мать и отец, Ролинс и Слоан Риверсы. Пожалуй, мое повествование начнется с них.
Это была великая история любви – и нелюбви. Комедия и трагедия. Я давно поняла, что жизнь, по сути, сочетание того и другого. Ребенком я часто оказывалась под их перекрестным огнем. Умение отыскивать нечто забавное в любой передряге и посмеяться над своими невзгодами помогало мне выживать. Можно сказать, что детство подготовило меня к трудному будущему, которое было мне предначертано. Все время глядя вперед, я таким образом дистанцировалась от трагедии.
Отец мой был, что называется, хороший парень: непоседа, любитель от души посмеяться и рассказать забавную историйку. О, уж что-что, а травить байки он умел. Больше всего на свете папа любил Мэйфилд. Это была его путеводная звезда. Следующее после Мэйфилда место в его сердце занимала мама, а то и конкурировала с папиными лошадьми: управлять ими было проще.
Когда родители познакомились, дедушка Риверс уже скончался, и Мэйфилд достался Ролинсу, хотя тот еле сводил концы с концами. Поскольку он был писаный красавец и плантатор, ему оставалось только одно: жениться на деньгах. Мамина семья обосновалась в Чарлстоне относительно недавно. Биссетты сколотили состояние на торговле и железнодорожных перевозках, но никакие богатства не могли открыть им двери в обособленное высшее общество. Единственным ключом служило происхождение. И потому Слоан Биссетт поставила себе целью найти мужа из старинного чарлстонского рода, что обеспечило бы ей доступ в местные светские круги. Справедливости ради, мама была не просто очередной смазливой милашкой. Она получила неплохое образование. Училась в колледже Конверса, правда, так и не окончила его. На третьем курсе подруга познакомила Слоан с Ролинсом Хейвордом Риверсом. Папа уверял, что с первого взгляда безумно влюбился в маму. Он пригласил мисс Биссетт на бал Святой Сесилии, та согласилась – и все завертелось. Год спустя они поженились. Папа мечтал вернуть Мэйфилду прежнюю славу. После Гражданской войны, в последующие годы запустения, дом совсем обветшал. В качестве свадебного подарка родители Слоан выделили щедрые средства на ремонт. Ролинс позаботился о том, чтобы новая усадьба сохранила величественный архитектурный облик, свойственный первоначальному зданию, возведенному на этом холме в первом десятилетии восемнадцатого века. Вскоре после завершения строительства родился мой старший брат Хейворд. Профинансировав восстановление дома и подарив Ролинсу наследника, мама доказала, что он не зря на ней женился.
– Хейворд Риверс – это мой дедушка? – уточнила Нора.
– Да, – ответила я, пытаясь отыскать в Нориных чертах сходство с моим старшим братом. У нее было приятное лицо и необыкновенные карие глаза, унаследованные от Кави. Нориного отца я не помнила, но высокие точеные скулы явно достались ей от моего брата. – Если в двух словах, то Хейворд был замечательным сыном и братом. Не было на свете человека лучше, хотя идеальным его не назовешь. Что это была за натура? – Я мягко усмехнулась. – Само собой, время от времени Хейворд выходил из себя, и я уверена, что давала ему множество поводов злиться, однако он проявлял неподдельную доброту не только ко мне, но и ко всем окружающим. Кроме того, мой старший брат являлся прирожденным спортсменом. Ему давалось абсолютно все: он ездил верхом, лазал по деревьям, ловил рыбу, стрелял… Я старалась не отставать от него, и Хейворд это видел, но вместо того, чтобы дразнить, он подбадривал меня словами: «У тебя получится, Лиззи». – При этих воспоминаниях у меня защемило сердце. – Он называл меня Лиззи. Хейворд любил уменьшительные имена и клички. Нашего младшего брата он прозвал Лезом. Ясно, что это сокращение от полного имени, Лезэн. Но Хейворд утверждал, что Лез – еще и подходящая кличка: чтобы младший брат не лез вперед старшего.
– Не слишком ли грубо? – возмутилась Саванна.
– Может, и грубо, но вполне справедливо, – ответила я и пояснила: – Полное имя, Лезэн, – гугенотского происхождения.
– Очень необычное, – заметила Нора.
– Лезэн – старинное семейное имя, – обронила Саванна как бы между прочим, словно Нора и без того должна была понимать, насколько распространена подобная практика у южан.
– Он родился двумя годами позже меня и был болезненным ребенком, – продолжала я. – Мама над ним тряслась.
– Никогда не слышала о двоюродном дедушке Лезэне, – заявила Саванна. – Он что, оказался паршивой овцой в стаде?
Я помотала головой и быстро ответила:
– Нет. – Кое о чем из биографии моего младшего братца лучше было умолчать. – Боюсь, в детстве главным маминым разочарованием служила я.
– Вот как? И почему же? – спросила Саванна, облокачиваясь на стол. Подробности личной жизни явно привлекали ее больше, чем исторические детали.
Как донести до современной молодой девушки, сколько ограничений было в жизни женщин начала двадцатого столетия?
– По правде говоря, мама питала самые обычные для той поры ожидания в отношении собственной дочери. Она хотела, чтобы я освоила домоводство, научилась правильно одеваться, скромно себя вести и постигла азы светского этикета. Но мне все это было неинтересно. Сегодня девочки с мальчишескими замашками не редкость, но на рубеже веков я казалась непостижимой загадкой. По тогдашним понятиям мне, мягко говоря, недоставало женственности. – Я вздохнула. – В то время я была полной противоположностью своей матери – настоящей леди, любительницы поэзии, роз и светских приемов. Слоан обладала пышными формами, которые подчеркивала платьями. Я же, как частенько говаривали мои братья, была плоская как доска. – Я лукаво улыбнулась. – Хотя, признаюсь, будучи девчонкой, которая жалеет, что не родилась мальчиком, сама я вполне довольствовалась собственной внешностью.
– Вы всегда отличались лидерскими качествами? – полюбопытствовала Нора.
– Едва ли, – усмехнулась я. – Я просто делала то, что надо делать.
– И какой же ты была тогда? – спросила Саванна.
– В детстве? – Задумавшись над внучкиным вопросом, я попыталась вспомнить ту упрямую девчонку-сорванца, какой являлась когда-то. – Пожалуй, больше всего я походила на свою прародительницу, Элизу Пинкни[9], в честь которой меня и назвали. Я горжусь тем, что ношу ее имя. Даже в колониальный период она сумела стать сильной и самостоятельной женщиной. В отсутствие отца, вызванного на Антигуа, Элиза управляла тремя принадлежащими ему плантациями и успешно внедрила в Южной Каролине новую культуру – индиго. – Я посмотрела на внучку. – А ведь она была тогда примерно в твоем возрасте.
Саванна ухмыльнулась.
– Круто.
– Элиза Пинкни служила мне образцом для подражания. Видимо, потому, что я тоже невысокая и темноволосая. Но еще и потому, что я обожала ботанику и сельское хозяйство. А также лошадей. И всегда мечтала управлять Мэйфилдом. Правда, в отличие от отца Элизы Пинкни, мой папа твердо верил в право первородства и не желал, чтобы плантацией управляла дочь, какой бы способной она ни оказалась. – В моем голосе засквозила горечь. Я ненадолго умолкла, чтобы сделать глоток холодного чая, затем осторожно поставила бокал на стол. – И все же должна сказать, что мое раннее детство в семействе Риверс было счастливым. Толстой прав: все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Для Риверсов время трагедий наступило позднее.
Тут мне пришлось отвернуться от Норы, на лице которой читалось явное сочувствие. Я не искала жалости: для жалости было слишком поздно, да она мне и не требовалась. Я просто рассказывала свою историю и на отношение слушательниц повлиять никак не могла.
Взгляд стал искать среди росписей другую сцену и остановился на изображении большого дупла. Из его темного жерла выглядывали трое детей: я, Кави и Трипп. Я закрыла глаза, внезапно вспомнив яркий сон, который видела минувшей ночью. И будто снова перенеслась в дупло старого дуба, утонула в подстилке из мха, похожей на сырой тяжелый кокон, ощутила резкий запах влажной земли, услышала, как меня зовут по имени. Открыв глаза, я ахнула: на меня были с беспокойством устремлены карие глаза Кави. Ресницы у меня затрепетали, я медленно пришла в себя и сообразила, что, разумеется, вижу перед собой Норино лицо. Я поднесла руку к виску и сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Слишком много мне лет, чтобы верить в совпадения. «Пути Господни неисповедимы», – мелькнуло у меня. Я вгляделась в лицо молодой женщины и спросила себя: «Почему Нора очутилась здесь в этот важный для меня момент?» Но затем опустила руку и решила, что не следует забегать вперед. Я вернулась в Мэйфилд для того, чтобы рассказать историю своей семьи, свою биографию, поделиться воспоминаниями, хорошими и плохими. Вглядываясь в лица двух молодых женщин, я поняла, что это, возможно, мой последний шанс.
– Предупреждаю вас: я не могу не сообщать своей повести субъективный оттенок. Уверена, если бы мама и папа услышали мой рассказ, они покачали бы головами и заявили, что я все перевираю. И мои братья согласились бы с ними. Особенно Лезэн, который всегда смотрел на мир сквозь собственную призму.
– Это ваша история, – возразила Нора. – Ваша жизнь, ваша биография. Какой вы ее видите.
– Что ж, вот и прекрасно. Пожалуй, мое первое настоящее воспоминание о детстве – это день, когда я познакомилась со своей лучшей подругой – Кави. – Я посмотрела на Нору: – С твоей бабушкой.