Гельземий вечнозеленый, или каролинский жасмин (Gelsemium sempervirens), – цветущая лиана, произрастающая на юго-востоке США. Ценится за благоухающие желтые цветы в виде воронок, которые в больших количествах распускаются весной и привлекают таких опылителей, как пчелы и бабочки. Считается официальным цветком штата Южная Каролина.
Я откинулась на спинку деревянного стула и закрыла глаза. У меня возникло такое чувство, будто я побывала на исповеди. Опять открыв глаза, я увидела Саванну и Нору, сидящих напротив меня. Эти женщины должны были вынести мне приговор. На хмурящемся лице Саванны читалось недоумение. Норино же лицо напоминало трагическую маску.
– Бабушка Элиза, – нарушила молчание Саванна, недоверчиво глядя на меня, – ты в самом деле выдала тайну Кави? Как ты могла!
Ее упрек ранил меня сильнее, чем хотелось бы. Я съежилась от стыда, сердце ускорило бег. Я честно рассказывала свою историю, не подбирая слов и не скрывая правды. Рассказывала ее не только девочкам, но и самой себе. И вот теперь, пласт за пластом вскрыв прошлое, с небывалой отчетливостью увидела, насколько мы были потрясены гибелью Хейворда и Хью. Она лишила нас способности ясно мыслить. И все же это не избавило меня от угрызений совести, ведь я предала подругу.
– Много лет подряд мне пришлось задавать себе этот вопрос, – вздохнула я. – Я была молода. И наивна, как сказала Кави. Хотя мы были ровесницами и выросли вместе, я не вполне понимала причин скрытности Кави. Ты спрашиваешь, как я могла? Несмотря на дружбу, Кави боялась поделиться со мной, белой девушкой, личными проблемами, рассказать, что влюблена в моего брата, или довериться в чем-либо ином. Слишком глубоко укоренились в нас расовые барьеры. В то время, однако, я беспечно полагала, что наша привязанность друг к другу преодолеет все препятствия. – Я покачала головой. – Сейчас я вижу себя такой, какой, должно быть, видела меня Кави: наивным ребенком из привилегированной семьи. Пускай для меня цвет ее кожи и не имел значения, однако в окружавшем нас мире он безусловно являлся серьезной помехой. По-настоящему мне было не понять, с каким страхом, угрозами, унижением ежедневно приходилось сталкиваться Кави – молодой чернокожей женщине эпохи Джима Кроу. Говорю это не для того, чтобы оправдаться. Просто в ту пору я искренне верила, что мы, Риверсы, способны помочь Кави вырастить ребенка. Мне очень хотелось, чтобы мы снова стали одной большой счастливой семьей. Приходится признать, что по глупости своей я не постигала истинной глубины расовой нетерпимости, господствовавшей не только на Юге, но и во всей стране. И не осознавала последствий того, что выдала секрет подруги.
– Недопонимание обстоятельств не оправдывает вероломства, – возразила Нора с оттенком гневной неприязни в голосе. – Неважно, в чем состоял секрет. Если друг вам доверился, предав его доверие, вы предаете дружбу. Дело тут совсем не в расах. Кави правильно сделала, что уехала.
Кровь прилила к моим щекам, сердце забилось с перебоями.
– Твоя правда. Мне не следовало выдавать тайну друга, независимо от того, в чем она заключалась. Это был серьезный проступок, о котором я всегда сожалела. Глубоко сожалела.
Через некоторое время Нора уже спокойнее заметила:
– Мне еще не доводилось слышать эту историю целиком. Она принадлежала к числу тех семейных тайн, которые неизменно замалчивались. Бабушка Кави никогда об этом не рассказывала. Мне лишь известно, что она оставила Мэйфилд и уже не вернулась туда. Бабушка долго никому не сообщала, кто отец ее ребенка. Она пробивалась самостоятельно. Мэйфилд, как и вы, навсегда ушли из ее жизни. Никто из нас уже не имел никакого отношения к Риверсам.
Повисло неловкое молчание. Саванна помрачнела и обиженно косилась на Нору, а та нерешительно начала:
– Тетя Элиза…
– Да, Нора?
– Вы упоминали коттедж моего прадеда. Я хотела бы остановиться там, если вы не против.
Я облегченно вздохнула, ибо Нора не стала просить позволения покинуть Мэйфилд.
– Конечно, не против. Я бы сама проводила тебя туда, но чувствую себя страшно уставшей.
На пороге молодая женщина остановилась и обернулась.
– Тетя Элиза! Я ценю вашу откровенность. Должно быть, вам было нелегко.
Я еле заметно кивнула.
– Вы с моей бабушкой… Ваша правда: вы были еще очень молоды. И на вас в одночасье свалилось слишком много событий. – Она сделала шаг обратно, в столовую. – Бабушка уехала из Мэйфилда не только потому, что раскрылась ее тайна. – В Норином голосе зазвучала твердая убежденность. – Ей пришлось уехать. Кави не могла – и не желала – растить свое дитя в комнатах для прислуги. На Юге в эпоху Джима Кроу ей не удалось бы ни реализоваться как женщине, ни осуществить свои мечты. Ребенок придал ей смелости для отъезда.
Нора и Саванна пожелали мне спокойной ночи. Как только они ушли, глаза у меня наполнились слезами, и я позволила себе разрыдаться. Затем, немного успокоившись, встала и направилась к лестнице, гадая, хватит ли у меня сил ее одолеть. «Старуха!» – горько подумала я. Но если я хотела добраться до постели и наконец дать себе отдых, иного выбора не было. Ухватившись за перила, я начала подниматься, останавливаясь на каждой ступеньке, чтобы перевести дух. Доковыляв до верхней площадки, я прижала руку к сердцу, пытаясь отдышаться. «Я и на сей раз справилась!» – не без гордости сказала я себе. Однако надолго ли меня хватит? Хана не первый год донимала меня предложениями установить в доме лифт, но я упрямо сопротивлялась, уверенная, что обойдусь и без него. Старение – это череда испытаний и унижений. Очевидно, пришло время опять что-то менять. За долгие годы жизни я пережила множество перемен. И перемен поистине феноменальных! У меня на глазах изменились роль женщин, гражданские права, способы коммуникации и передвижения. С возрастом приходит мудрость. Мне вспомнились Норины рассуждения – малоприятные, однако весьма меткие. Мы обязаны стремиться к тому, чтобы желание понять других людей было в нас столь же сильным, как желание быть понятыми.
У меня в голове начал медленно вызревать порожденный надеждой план относительно моих молодых гостий и Мэйфилда. Я уже знала, что этот план может стать ответом на мои давнишние чаяния. Он был еще крайне расплывчат, и пока не пришло время обсуждать его. Сперва мне нужно закончить рассказ о Мэйфилде и посмотреть, какой отклик он вызовет у Саванны и Норы. Я очень надеялась, что девушки ощутят прилив вдохновения и расслышат в моем повествовании призыв к действию.
На следующее утро мы вновь встретились в столовой за завтраком. С первыми лучами солнца напряжение предыдущего дня развеялось, как призрак. Все усердно старались быть веселыми и приветливыми. Состоялся обмен любезностями, а за едой я с облегчением обнаружила, что мы свободно и по-приятельски болтаем друг с другом.
Я принялась расспрашивать Нору, как она провела ночь в коттедже.
– Дом просто чудесен. Он пленил меня прежде всего потому, что когда-то здесь жила бабушка. Вчера вечером я сидела на крыльце в кресле-качалке и любовалась светлячками. Волшебное зрелище!
– Эти букашки обожают сырость, – улыбнулась я в ответ. – Мне никогда не надоедает наблюдать за ними.
– А я, кажется, ни разу не бывала в коттедже, – вставила Саванна.
– Он всегда заперт, так что вряд ли ты туда заходила, если только тебя не водил твой отец. – Я вскинула брови. – Боже, я и не припомню, когда Уилтонов коттедж в последний раз открывали для гостей.
– Давненько, – подала голос Марияма. – В детстве я порой ночевала там.
– Разве не здорово будет как-нибудь выбраться туда на денек? Можно устроить пикник. С этим маленьким домиком связано столько воспоминаний! – Я устремилась мыслями в будущее, и вдруг меня осенило, что в спешке, с которой мы покидали Чарлстон, я не поинтересовалась у девочек, надолго ли они задержатся в Мэйфилде. – Нора, до какого времени ты планируешь здесь пробыть?
– Мне и самой интересно знать. Пока что я взяла недельный отпуск на работе, но вчера вечером в коттедже осознала, что наконец-то прикоснулась к истории своей семьи. Я любила бабушку, но она никогда не рассказывала о своей жизни до переезда в Пенсильванию, за исключением редких случайных проговорок. Не знаю, замечал ли их кто-нибудь, кроме меня. Обычно такое случалось в саду. У бабули была клумба с азалиями, и она говорила, что цветы там не хуже мэйфилдских. А еще она выращивала кизиловые деревья и лагерстрёмии. Однажды бабушка Кави призналась, что посадила их в память о доме.
– Именно так и сказала? – уточнила я. – «О доме»?
С понятием «дом» у Кави прежде всего связывались растения.
– Да, – подтвердила Нора. – Бабуля скучала по своему отцу. Прадедушка ведь похоронен где-то тут, верно?
– Само собой, – кивнула Марияма. – На семейном участке. Это очень красивое место неподалеку от коттеджа. В африканском, знаешь ли, стиле. У нас все поддерживается в естественном виде. По традиции мы не ставим ни каменных надгробий, ни других опознавательных знаков. Я отведу тебя туда. Боюсь, отыскать могилу самостоятельно тебе не по силам.
– Буду рада, спасибо. И… я бы хотела пожить здесь еще немного, если не возражаете.
– Оставайся сколько пожелаешь! – возликовала я. – Коттедж принадлежит твоей семье. Мне приятно, что там будет жить внучка Кави. Я знаю, что моя подруга была бы очень рада.
– Спасибо. Мне необходимо время. В нашей семье о коттедже Уилтона никогда не говорили, – отметила Нора, – это был просто какой-то дом далеко на Юге, где выросла бабушка Кави. Мысль о том, чтобы приехать сюда погостить, никогда не приходила мне в голову. Но теперь, когда я здесь… Не знаю… У меня странное чувство, – молодая женщина помолчала, потом улыбнулась, – будто я вернулась домой.
Я улыбнулась в ответ.
– В самом деле? Замечательно. Я счастлива, что у тебя такое ощущение. – Я повернулась к Саванне: – Как насчет тебя, голубушка? Ты поговорила с родителями?
– Созванивалась с ними вчера. – Внучка закатила глаза. – И получила хороший нагоняй.
– Ну, ты ведь сбежала, не предупредив их. Воображаю, как они сердятся.
– Не столько на меня, сколько на тебя. Папа прямо-таки взбесился, что ты не появилась на ланче. Все опасались, что ты умерла или еще что случилось.
Я рассмеялась.
– Неужели?
– Думаю, папа рад, что теперь я приглядываю за тобой.
– Шпионишь?
Саванна хихикнула.
– Папа был бы не против. Но вообще-то я в твоей команде.
Мы с Норой расхохотались.
– На самом деле, – продолжала Саванна, – мне нравится, что я здесь, с вами, слушаю истории об этом месте. Я будто увидела Мэйфилд новыми глазами. Мне хорошо известно, что поместье принадлежало нашей семье на протяжении нескольких поколений. Я считала, что это круто, но никогда не чувствовала привязанности к здешним местам. – Она посмотрела на кузину. – Но вот теперь, как сказала Нора, стала понимать, что мой дом здесь.
Сердце у меня взволнованно забилось. После нескончаемой темной ночи наконец-то забрезжила новая заря.
– Надолго ты здесь останешься?
– Ну, у меня ведь летние каникулы, и до осени, когда опять начнутся занятия в колледже, особых планов нет.
– Великолепно! – Я захлопала в ладоши. – Выходит, ты свободна как птица. Как я. Оставайся тут на все лето.
Саванна засмеялась.
– Итак, – сказала я, ища среди украшающих стены росписей сюжет, который подсказал бы, о чем рассказывать дальше, – теперь, когда мы определились с планами, я могу продолжать?
Обе гостьи кивнули.
– Пожалуйста, расскажи поподробнее о том, что происходило после смерти твоего старшего брата, – попросила Саванна.
Я отыскала сцену с изображением семейного захоронения на поросшем травой крутом склоне Проспект-Хилла, испещренном надгробиями.
– После смерти Хейворда семья Риверс, попросту говоря, распалась. В сущности, мы уже не оправились от этой утраты. Мама так и не смогла простить отца. Она обвиняла папу в том, что он заманил Хейворда в морскую пехоту и подговорил пойти на войну. Это было несправедливо, но для мамы послужило последней каплей. Она решила вернуться в Чарлстон. Лезэн уехал вместе с ней, чтобы окончить школу.
– А ты? – спросила Саванна. – Ты пошла в колледж?
Я помотала головой.
– Нет. Я стала фермером-овощеводом.