Южнокаролинские персики отличаются насыщенным цветом и сочной мякотью. Ценятся за исключительный, гармонично сбалансированный кисло-сладкий вкус. Сезон сбора персиков в Южной Каролине продолжается с мая по август с пиком в июле.
Известие о гибели Хейворда явилось разрушительной катастрофой, подобной тем бомбам, которые описывал в своих письмах сам Хейворд, и разметало нашу семью в клочья.
Мы оказались разобщены. Мама не выходила из спальни и отказывалась впускать туда папу. Отец, в свою очередь, то и дело удалялся к себе в конюшню с бутылкой бурбона. Я редко видела его до сумерек, когда Уилтон помогал спотыкающемуся и лепечущему что-то про Хейворда папе добраться до спальни. Лезэн, как обычно, не показывался на глаза, точно енот, который ночами прокрадывается на кухню в поисках еды, а днем прячется у себя в логове.
Как-то в знойный июльский полдень, через три дня после получения страшного известия, я сидела на кровати, обнимая подушку. Мне было ужасно грустно, я чувствовала себя отвергнутой и одинокой, осознав, что единственными людьми на свете, с которыми я могла поделиться самым сокровенным, были Кави и Трипп.
Трипп недавно выпустился из Эндовера[27] и отдыхал с отцом и новой мачехой на Кейп-Коде. Осенью он собирался в Гарвард. Мы по-прежнему оставались близкими друзьями, но с тех пор, как я начала встречаться с Хью, Трипп держался на почтительном расстоянии. Он никогда не высказывался прямо, ибо был слишком добродушен и избегал открытых конфликтов. Трипп просто… отдалился. Но ведь и я тоже? Его пребывание в Эндовере и в новом доме в Хайлендсе как будто бы делало наше разобщение естественным. И все-таки, подумала я виновато, мне следовало чаще отвечать на его письма. Ведь Трипп – мой названый брат, самый давний друг. И я скучаю по нему. Он очень нужен мне.
Я встала, направилась к письменному столу в стиле королевы Анны, стоявшему у меня в комнате, и вынула из узкого ящичка перо и лист кремовой веленевой бумаги, украшенной тисненым синим вензелем с моим именем.
Первым делом я написала Триппу о гибели Хью и Хейворда. Когда эти слова легли на бумагу, я окончательно осознала их непоправимость. Слезы закапали весь лист. В конце я приписала, как сильно скучаю по Триппу, и буквально умоляла его приехать в Мэйфилд. Потом запечатала конверт сургучом. Дело сделано. Поделившись горем с верным товарищем, я почувствовала себя лучше, точно тяжкое бремя свалилось с плеч.
Встав у окна, я задумалась о Кави. Она оставалась у себя в коттедже, и я остро ощущала ее отсутствие. Не следовало удивляться тому, что лучшая подруга не рассказала мне о любовных отношениях с моим братом. Я вспоминала многие годы, которые мы провели за разговорами – у пруда, в беседке, в Уилтоновом коттедже, в этой комнате: именно я вечно болтала о своих тревогах, чувствах и заботах, о любви к Хью. А Кави слушала, комментировала, но сама редко делилась со мной сокровенными мыслями.
Я вернулась к кровати и повалилась на нее спиной, раскинув руки в стороны. Кави и Хейворд… Глаза заволокло виноватыми слезами. Теперь-то я понимала, ведь все было так очевидно. Как же я не догадывалась, что всякий раз, когда Хейворд якобы уходил к друзьям, а Кави уверяла, будто ей нравится гулять одной, они тайно встречались? Неужто я так слепа, так поглощена собой? Это предположение заставило меня устыдиться.
Однако я не считала, что виной всему моя эгоистичность. Кави по натуре была скрытным человеком – в любых отношениях. Я полагала, что это связано с нашими имущественными, расовыми и социальными различиями. Иные темы мы просто обходили стороной. Мне не хотелось уподобляться ищейке, вынюхивая ответы на вопросы, от которых Кави явно уклонялась. Я слишком уважала подругу и довольствовалась только тем, что она считала нужным мне поверить. Но сегодня Кави обвинила меня в равнодушном невнимании, и мне лишь оставалось размышлять над тем, справедлив ли упрек.
А теперь вдруг оказалось, что она беременна. Ничего более ошеломительного я и вообразить не могла. У моей лучшей подруги будет ребенок! Ребенок от моего старшего брата. Я вскочила с кровати и заметалась по комнате. Надо отбросить сомнения. Сейчас Кави нуждается в моей помощи больше, чем когда-либо.
В дверь постучали.
– Кто там? – крикнула я.
На пороге появился Лезэн с подносом в руках.
– Мама отказывается от еды. Клементине не удалось ее заставить, мне тоже. Может, ты отнесешь ей поднос?
– Думаешь, меня она послушается?
– Не знаю. Вряд ли. Но попытаться стоит.
Я не видела мать несколько дней, однако заставила себя подойти к Лезэну и забрать у него поднос, после чего, ни слова не говоря, направилась к ней в комнату. Постучала в дверь, подождала. Ответа не последовало, и я храбро вошла внутрь. Спальня была слабо освещена лучиками света, пробивавшимися сквозь щели в закрытых деревянных ставнях. Пахло поджаренным хлебом, яблоками и алкоголем. Взглянув на кровать, я заметила очертания неподвижной маминой фигуры под одеялом.
– Мама, это я, Элиза.
– Чего тебе? – тихим, невнятным голосом произнесла она, не шелохнувшись.
– Хотела тебя увидеть. – Я приблизилась. – Как ты?
Молчание. Я подошла к кровати и поставила поднос на прикроватный столик.
– Мама, пожалуйста, постарайся поесть. Все беспокоятся.
Снова молчание. В приступе досады я не сдержалась:
– Знаю, что ты страдаешь. Но мы все страдаем, не ты одна.
Неожиданно мама разрыдалась:
– Да, я страдаю! Он мой сын. Я потеряла ребенка. Мать не должна пережить свое дитя!
– Мне очень жаль. – Я села на матрас возле нее.
– Не знаю, как мне жить дальше.
– Понимаю, – ласково проговорила я, гладя ее по волосам. – Я чувствую то же самое.
Мама зашевелилась и посмотрела на меня. Ее бледное лицо опухло от слез, длинные волосы разметались по подушке. Я заметила запутавшуюся в прядях голубую ленту – свидетельство того, что здесь побывала Клементина и попыталась причесать хозяйку.
– Ты тоже потеряла Хью, – произнесла она, шмыгая носом.
Я кивнула, благодарная ей за то, что она проявила внимание к моим душевным мукам. Мама тяжело вздохнула, и я, почуяв исходящий от нее запах бренди, невольно отшатнулась.
– Сочувствую тебе. Какая страшная утрата!
– Мама, пора подумать о заупокойной службе.
Она уставилась на меня широко распахнутыми, как у ребенка, глазами, в которых читались непонимание и смятение.
– Похороны? Нет, я не выдержу. – В голосе звенел страх.
– Выдержишь. А я буду рядом. Надеюсь, совместная молитва поможет нашей семье залечить эту рану.
Голос мамы посуровел.
– Мы даже не получили его тело.
Я содрогнулась. Во время своего длинного монолога полковник Данлэп упомянул о беспрецедентных потерях, понесенных нами в войне. И о том, что солдат хоронят в общих могилах, зачастую поблизости от мест их гибели. Это, предположила я, означало, что Хью и Хейворд погребены вместе. По заверению полковника, Корпус морской пехоты должен был зарегистрировать место захоронения, что служило некоторым утешением. Я подумала о письме Хейворда к Кави, в котором он предлагал ей после войны поселиться во Франции. Было невозможно представить Хейворда где-то помимо Мэйфилда, и все же я горевала о том, что ему уже не суждено обосноваться вместе с Кави в Европе. Мысль о том, что теперь мы сможем посещать во Франции лишь братскую могилу, в которой упокоился мой старший брат, разрывала мне сердце.
– Его больше нет! – воскликнула мама, закрывая ладонями лицо. – Мой мальчик умер!
Охваченная горем, я почувствовала себя беспомощной. Глядя на мать, я видела перед собой сломленную женщину. Мне вспомнилась тайна, которую недавно открыла мне Кави. Быть может, известие о ребенке обрадует маму? Секрет, в который я была посвящена, словно загнал меня в ловушку: я разрывалась между желанием спасти мать и сохранить верность подруге. Но не дать маме надежду на то, что какая-то частичка Хейворда осталась жить, было немыслимо. Я не могла проявить подобную жестокость.
– Мама, – нерешительно промолвила я, – у меня есть новости. Хорошие новости.
Та, не обращая на меня никакого внимания, продолжала плакать.
– Мама, Хейворд не исчез окончательно.
Она только отмахнулась:
– Прекрати болтать глупости. Если тебе охота молоть всякую религиозную чушь о том, что он теперь на небесах и смотрит на меня оттуда, – не стоит утруждаться. Это не поможет.
– Нет, я не о том. Выслушай меня. – Я сделала глубокий вдох, внезапно замявшись. Но правда все-таки выплеснулась наружу: – Мама, Кави ждет ребенка. От Хейворда.
Она затаила дыхание. Потом резко выпрямилась и впилась в меня безумным взглядом.
– Что ты сказала?
– Кави беременна от Хейворда. Они любили друг друга.
Мать откинула с лица волосы, ее темные глаза настороженно заблестели. Это известие будто включило ее, как включали электрический свет в доме на Ист-Бэй-стрит. Она прижала пальцы к вискам, на минуту погрузившись в раздумья. Потом порывисто откинула одеяло. Я вскочила, ошеломленная ее стремительными движениями. Мамина белая ночная сорочка была измята и покрыта жирными пятнами и брызгами. Обычно мама выглядела очень опрятно, и мне было тяжело видеть ее в подобном состоянии. Она взяла стакан с водой, стоявший у кровати, сделала несколько глотков. Поставив стакан на место, повернулась ко мне и, сверкая глазами, спросила:
– Ты уверена?
Я кивнула.
– Пошли за отцом, – распорядилась мать.
– Да, хорошо… Мама, с тобой все в порядке?
– Вели Клементине приготовить ванну. А потом передай Кави, что я хочу ее видеть. Немедленно. Нет, погоди. – Мама провела пальцами по волосам. – Мне нужно принять ванну и одеться. Скажи ей, чтобы пришла через час.
Я будто оцепенела, пораженная столь быстрой сменой настроения. И внезапно меня пронзило беспокойство, правильно ли я поступила. Я ощутила угрызения совести. Теперь все окончательно выплыло наружу. Уже не получится взять свои слова обратно. Мозг лихорадочно заработал, возводя логические построения. Само собой, Кави тогда не могла ясно мыслить. Слишком свежо было горе от гибели Хейворда. Разумеется, моя подруга не стала бы держать при себе новость о беременности, если это могло позволить всей семье оправиться от страшного удара. Кроме того, самой Кави понадобится поддержка Риверсов, чтобы вырастить ребенка. Мои родители отдадут его в лучшие школы, предоставят ему лучшие возможности. Пожалуй, сын Хейворда – если будет мальчик – даже сможет унаследовать Мэйфилд. Несомненно, Кави не будет против.
– Чего ты ждешь? – резко спросила мать.
– Да, мэм.
Я дожидалась Кави на кухне. Услыхав приказ хозяйки, Уилтон задумался, после чего, окинув меня долгим взглядом, отправился за дочерью. Стоял знойный июльский день, и на кухне было жарче, чем в Клементининой печи. Все окна и двери распахнули, чтобы проветрить помещение, но это почти не помогало. Я сидела за деревянным столом, обмахиваясь широким пальмовым листом. Наверху, за закрытыми дверями, отец разговаривал с матерью.
С улицы послышались голоса. Я вытерла салфеткой пот со лба и вскочила на ноги. Первым вошел Уилтон; его высокая фигура заполнила весь дверной проем. Он придержал дверь, пропуская вперед дочь. Моя подруга в своем лучшем белом платье, отделанном шитьем, выглядела по-прежнему стройной. Я невольно покосилась на ее живот. Беременность была совсем незаметна.
– Быстрее. Идем со мной! – воскликнула я, хватая Кави за руку.
Я провела ее в гостиную, где мы могли поговорить наедине. Плотные портьеры были задернуты, чтобы уберечь помещение от жаркого солнца, ковры на лето свернули и убрали на хранение. И все же в этой сумеречной комнате стояла невыносимая духота. Мы встали друг против друга. Глаза Кави, встретившись с моими, расширились от беспокойства.
– Что происходит? – спросила она.
Я нервно почесала руку. Нельзя позволить бедняжке пойти к моим родителям неподготовленной. Ведь это я не сумела удержать тайну. У меня вырвался судорожных вздох.
– Прости меня, Кави. Я выдала маме твой секрет.
Девушка замерла, не веря своим ушам.
– Что? – Она в ужасе прижала ладонь к щеке.
Уловив в голосе подруги гнев пополам со смятением и желая убедить ее, что все будет хорошо, что я действовала в ее интересах, я торопливо затараторила:
– Мама целыми днями лежала в постели, ничего не ела, не выходила из спальни. Пила бурбон… Ты же знаешь, какой она делается, когда ей плохо. Я не могла ее утешить. Она без конца рыдала, оплакивая потерю любимого сына. У меня сердце разрывалось, Кави. Я чувствовала себя такой беспомощной, видя ее в подобном состоянии. И… просто проговорилась. Я сказала ей, что частичка Хейворда осталась жить. Что у тебя будет ребенок от него. Кави, ты бы ее видела! Мама ожила на глазах. Приняла ванну, оделась. И теперь хочет с тобой поговорить. Папа тоже. Они скажут тебе, что ты их осчастливила. И что мы все тебе поможем!
Кави слушала меня, напряженно вытянув руки по швам, сжав кулаки, с искаженным от гнева лицом. Когда я наконец закончила, она угрожающе шагнула ко мне.
– Как ты могла? – В ее дрожащем голосе слышались резкие обвинительные нотки.
– Кави, я…
– Ты предала меня! – выкрикнула она.
У меня занялось дыхание. Я никогда не видела подругу в таком бешенстве.
– Ты не имела права! – неистовствовала Кави. – Это была моя тайна. Только моя! – Она отвернулась. – Я доверяла тебе.
– Но, Кави, зачем держать такое в секрете? Рано или поздно правда все равно обнаружилась бы.
– Только если бы ты проговорилась. Так и случилось!
– Разве ты не видишь – мы счастливы, что у тебя будет ребенок! Это же подлинное чудо. У нас осталась частичка Хейворда.
Кави резко обернулась, сверкая глазами.
– Неужели?
– Что? – растерялась я.
– Скажи мне, Элиза, с чего ты взяла, что твоя мать счастлива? И отец тоже. Они сами так сказали?
– Ну, – сбивчиво залепетала я, – когда я сообщила маме, она воспряла духом. Они с папой сейчас разговаривают. Представь, сколько всего сразу на них свалилось. Ну разумеется они счастливы. А почему нет?
– Ох, Элиза! – презрительно бросила Кави. – До чего же ты наивна. И упряма. Вечно видишь мир таким, каким тебе хочется его видеть, а не таким, каков он на самом деле. И ждешь, что все будет соответствовать твоим представлениям.
Уязвленная, я пробормотала:
– Что ты хочешь этим сказать?
– Ты всегда смотрела на жизнь через собственную призму. Когда в детстве тебе хотелось работать только на конюшне, ты не пыталась уяснить или даже задуматься, почему твоя мать настаивает, чтобы ты вела себя как все девочки. Ты просто отказывалась понимать. Ведь это не вписывалось в твои представления. Теперь вспомни, как упорно ты добивалась, чтобы я училась вместе с вами. Твоя мама этого не желала. Она понимала, что маленькой негритянке негоже посещать уроки вместе с белыми детьми. Однако ты в лепешку готова была расшибиться, лишь бы настоять на своем, несмотря ни на какие скандалы. Лишь в Чарлстоне ты постепенно изменила свое поведение… потому что тебе так было удобнее! Но даже там ты то и дело ставила меня в затруднительное положение, отказываясь признавать строгую сегрегацию. – Кави отвела взгляд и стиснула зубы. – И я люблю тебя за это, – добавила она, и глаза у нее заблестели. – Однако ты уже не ребенок! А я – не просто твоя детская подруга. Я черная, а ты белая женщина. Мы живем в разных мирах. Ты не можешь закрывать глаза на положение, в котором я нынче очутилась. Хейворд… – Произнеся имя любимого, Кави осеклась, и ей понадобилось время, чтобы снова собраться с духом. – Моего Хейворда больше нет, и я лишилась его поддержки. Я негритянка, зачавшая ребенка от белого мужчины. Разве это повод для счастья? Если говорить обо мне, то мои мечты рухнули. Что до вашей семьи – это скандал! – Кави повысила голос, терпение ее было на исходе. Она больше не отстаивала свою точку зрения. Речь шла уже не о том, что правильно, а что нет. Кави объясняла мне, как все обстоит на самом деле. – Если новость просочится наружу, твою семью заклеймят позором. Как думаешь, твоя мать допустит то, что способно навредить Риверсам? Позволит чему-нибудь или кому-нибудь, например мне, запятнать репутацию ее драгоценного Хейворда? Она сочтет за благо, что он умер! И Хейворд это понимал. Как по-твоему, почему мы держали нашу любовь в секрете? Почему он предлагал мне уехать из Мэйфилда и даже из страны? Он знал, что на перемены надеяться нечего. – Она сжала кулаки и принялась расхаживать по комнате.
– Кави, я думала, что поступаю правильно, – выдавила я.
– Ради кого ты это делала?
Я растерялась.
– Ради тебя!
– Не ради своей семьи?
– Признаюсь, меня взволновало известие о том, что ты беременна от моего брата. Мне очень хотелось, чтобы в этом мире сохранилась хоть какая-то его частичка. И да, я поступила так ради своей семьи. Подумай, что это значит для нас. Ребенок Хейворда… – Я сделала шаг к подруге. – Кави, я действительно полагаю, что тебе сейчас нужна наша помощь. И мы поможем тебе. Нет причин держать беременность в тайне.
– Это не просто тайна! – вспылила Кави, отстраняясь. – Мы тут не девичьи секретики обсуждаем. Это моя жизнь. Мое решение. Мое личное пространство! По-твоему, я скрытничаю, чтобы избежать скандала? Как будто меня волнуют скандалы! Я решила молчать, чтобы защитить свое достоинство и своего ребенка. Ты понятия не имеешь, какому риску меня подвергаешь, ведь я могу потерять и то, и другое.
– Ребенка ты не потеряешь.
– Откуда такая уверенность?
Я не ответила. Кави нервно приложила руку ко лбу.
– Твои родители сейчас там, наверху, ищут юридическое, финансовое и бытовое решение, чтобы как можно тише выкрутиться из щекотливой ситуации. И уладить дело до того, как мой маленький грязный секрет раскроется. Я их знаю. Они будут манипулировать мной и моим ребенком в угоду своим интересам.
Я внимала ее рассуждениям и ужасалась, ибо улавливала в них намеки на правду.
– Поднимись к родителям и хотя бы поговори с ними. Послушай, что они скажут. Может, ты ошибаешься. Молюсь, чтобы так и оказалось. Если же нет, я помогу тебе найти другой выход. Но прошу тебя, Кави, поговори с ними!
Подруга в упор посмотрела на меня. В ее темных глазах светилось неколебимое упорство.
– Нет, Элиза. Я не подчинюсь их требованиям. И не позволю Риверсам распоряжаться моим ребенком. – Она ударила себя кулаком в грудь. – Это мой малыш. Мой, и только мой.
Кави вышла из гостиной в прихожую и направилась в сторону кухни. Потом остановилась и развернулась лицом к главному выходу. Расправила плечи, шагнула к парадной двери и распахнула ее.
Я бросилась за ней вдогонку.
– Кави, подожди. Не уходи вот так. Мы же подруги. Давай поговорим.
Девушка оглянулась на меня через плечо. Лицо ее было бесстрастно, но ледяной взгляд пронзил мне сердце точно кинжалом.
– Ты мне не подруга, Элиза Риверс. Я больше не хочу тебя видеть.
Она отвернулась, переступила порог – и ушла из моей жизни.
Следующий день не принес ничего хорошего. Мама велела отцу отправляться в коттедж управляющего и силой доставить Кави к нам. Разумеется, последовала очередная ссора. Папа вяло отбивался. Вместо того чтобы исполнить мамино приказание, он уединился с Уилтоном в конюшне, чтобы поговорить. Беседа получилась долгой и тягостной. Мы все понимали, что из-за этой истории Уилтон очутился в весьма щекотливом положении. Он был управляющим плантацией и работал на моего отца. Кроме того, как чернокожий, он не мог рассчитывать на судебную защиту. Наконец, Уилтон был папиным другом. Но главное – он был отцом Кави, а ведь, по совести говоря, Хейворд ее соблазнил.
Мама безостановочно мерила шагами гостиную. Лезэн был угрюм и, верный себе, не выходил из своей комнаты. Когда я постучалась к брату, чтобы проверить, как он, то нашла его бледным, с остекленевшими глазами. В комнате пахло табачным дымом, от Леза разило спиртным. Я вернулась к нему с подносом, уставленным едой, и кувшином воды.
Дом походил на корабль, плывущий в опасных водах, точно огромный «Титаник», что затонул несколько лет назад. Моей спасательной шлюпкой и непритязательным убежищем стала кухня.
Сердцем домашнего святилища была старая плита, чугунная громадина. Ее почерневшая поверхность повидала бессчетное множество блюд, приготовленных на жарком огне. За длинным столом сидела Клементина, казалось совершенно невосприимчивая к зною, и, напевая вполголоса, вынимала косточки из бланшированных персиков, лежавших в миске перед ней. Я села рядом, положила руку на стол и уронила на нее голову. До меня долетал запах пота негритянки, смешанный с ароматом талька и сладким благоуханием персиков.
– Почему бы Кави просто не прийти? – спросила, вернее, простонала я и, не услышав ответа, уставилась на Клементину. Та разделяла каждый персик надвое и осторожным винтообразным движением вынимала косточку, после чего нареза́ла мякоть фрукта ровными тонкими дольками. Губы негритянки были плотно сжаты; все сокровенные мысли она держала при себе, скрывая их за молчаливой невозмутимостью. И все же под маской бесстрастности сквозила печаль.
– Знаю, что поступила неправильно, рассказав маме о ее беременности, – призналась я. – Я предала доверие Кави, и мне очень стыдно.
Клементина продолжала молча работать.
– Кави назвала меня наивной, и теперь я понимаю, что она была права. Сейчас, в свете маминых действий, мне это совершенно ясно. Скандал беспокоит маму куда больше, чем Кави или ее ребенок. – Я подперла щеку рукой. – Ребенок от Хейворда… Я просто хотела помочь. А сделала только хуже.
Служанка по-прежнему не отвечала.
– Не знаю, что мне теперь делать. Я отправилась было в коттедж, чтобы поговорить с Кави, но с полдороги вернулась. Вряд ли мне там будут рады. Ни разу не видела подругу в таком бешенстве. – Я снова посмотрела на Клементину. – Как думаешь, она меня простит?
Негритянка положила руку на край большой миски и тоже посмотрела на меня. Ее темные глаза загадочно мерцали.
– Быть может, когда-нибудь простит, – наконец проговорила она. – Всему свое время.
Я встрепенулась.
– Но когда? Как по-твоему, мне стоит пойти к ней, чтобы извиниться еще раз? Пожалуй, стоит. – Я отодвинулась от стола, намереваясь встать, но тут почувствовала на своей руке ладонь Клементины.
– Не ходите, мисс Элиза. Наберитесь терпения.
– Но что толку ждать?
Она отложила нож, взяла хлопчатобумажное полотенце, не торопясь вытерла руки, размышляя над моим вопросом, затем откинулась на спинку стула и воззрилась на меня.
– Вы с Кави хоть и подруги, но очень разные. И живете в разных мирах.
– Я знаю правила и соблюдала их в Чарлстоне. Но сейчас мы в Мэйфилде, где всё по-другому. Здесь нет сегрегации, как в городе.
– Я говорю не только о предрассудках, – возразила домоправительница. – Вы видите мир иначе, чем большинство людей, но стоило бы попытаться понять, что думает и чувствует прямо сейчас ваша подруга в своем мире. Вот как поступают настоящие друзья.
Пристыженная, я опять сникла.
Клементина взяла в руку персик.
– Допустим, вам с Кави обеим страшно захотелось персиков. Тогда вы, мисс Элиза, пойдете в сад, найдете персиковое дерево и выберете себе подходящий плод – вероятно, самый большой и сочный из всех.
– Похоже на меня, – усмехнулась я.
Клементина кивнула.
– Вы заберетесь на дерево и сорвете этот персик. Или, если не сумеете дотянуться, найдете палку и начнете колотить по ветке, пока персик не упадет. А затем не сходя с места вопьетесь в него зубами и моментально съедите. Вот вы какая. Вы знаете, чего хотите, безоглядно стремитесь к этому и обычно добиваетесь своего. Вы – сила, с которой нельзя не считаться.
Я подперла подбородок ладонью.
– А Кави?
– А Кави пойдет в сад, немного побродит по нему, любуясь деревьями, а потом, выбрав себе персик, усядется под деревом и станет ждать, когда он сам свалится. Ну, может, еще и нарисует его.
Я прыснула со смеху.
– В самую точку!
– Когда персик наконец упадет, Кави хорошенько рассмотрит его со всех боков, понюхает, а затем откусит малюсенький кусочек. Сладкий и спелый плод она съест прямо там. Но если персик окажется недозрелым или просто жестким, она, стерпев голод, принесет его домой, чтобы испечь пирог или сварить варенье. Словом, добавить сахара. Вот такая она, наша Кави. Все рассмотрит, взвесит, обдумает и, если увидит проблему, рассудит, как ее преодолеть. Приняв решение, она остается верна ему. Ничто и никто не заставит ее передумать. И торопить девочку нельзя.
– Хочешь сказать, я должна дать ей время самой принять решение?
– Я хочу сказать: наберитесь терпения. Кави сделает то, чего сама захочет. – Клементина взяла персик и протянула его мне вместе с маленьким фруктовым ножиком.
В течение следующего часа мы с ней обрабатывали персики. Пока мы чистили плоды, засыпа́ли их сахаром и сбрызгивали лимонным соком, нам обеим было не до разговоров. Закончив, мы отставили персики в сторону, чтобы те размякли и превратились во вкусную начинку для пирога.
Когда мы со служанкой мыли над раковиной руки, я заметила папу и Уилтона, выходивших из конюшни. Лицо у папы было серьезным. Уилтон вел под уздцы свою лошадь. Мужчины обменялись рукопожатиями, после чего управляющий забрался в седло и уехал.
– Кажется, Уилтон поехал за Кави!
Когда Клементина вытирала руки о фартук, в кухню вошел отец. Я бросилась к нему:
– Кави придет?
Папа положил руку мне на плечо и посмотрел на Клементину. Та отвела встревоженный взгляд.
– Нет, – ответил отец, качая головой. – Кави не придет. Никогда.
Я заморгала, не уверенная, что правильно расслышала.
– О чем это ты?
– Сегодня утром она собрала вещи и покинула Мэйфилд. Уехала.
– Что? Куда? – Я повернулась к Клементине, но ее лицо оставалось бесстрастным.
– Уилтон сказал, что к тете, куда-то на Север. Видимо, к сестре своей матери. – Папа снова покосился на служанку, ожидая подтверждения.
– Но она не может просто уехать! – воскликнула я. – Папочка, мы нужны ей сейчас больше, чем когда-либо.
– Не накручивай себя. Это было решение Кави. Мы с Уилтоном размышляли над тем, как ей помочь, чтобы она согласилась принять от нас помощь. Не спрашивай, – отрезал отец и поднял руку, когда я попыталась что-то сказать. – Не твоего ума дело. По правде говоря, пожалуй, все обернулось к лучшему.
– А как же ребенок? Мы сможем его увидеть?
– Не знаю, – тихим безжизненным голосом проговорил папа.
Я снова посмотрела на Клементину. Было ясно, что негритянка что-то знает, и еще яснее – что она ничего не расскажет.
– Это неправильно! – воскликнула я, обращаясь к ней. – Кави не может уехать. Просто не может, и всё.
Домоправительница отвернулась.
Я бросилась мимо папы и Клементины к двери и, очутившись на улице, устремилась в конюшню. Кави не могла так поступить. В том, что она просто взяла и уехала, не было никакого смысла. Она никогда не рассказывала мне ни о какой тете на Севере. Это был лишь предлог, предназначавшийся для моих родителей.
Лихорадочно размышляя над ситуацией, я замедлила шаг. Кави решилась уехать, потому что хотела сбежать от моих родителей, от Мэйфилда и от меня, поняла я. Ее последние слова так и звенели у меня в голове: «Ты мне не подруга, Элиза Риверс. Я больше не хочу тебя видеть».
Я остановилась и спрятала лицо в ладонях. Собственное сердце показалось мне мертвым грузом, как будто дом-корабль пошел ко дну и я уже захлебнулась.