Цикады (Cicadidae) – крупные насекомые с длинными прозрачными крыльями. Из-за особенностей своего жизненного цикла с древности считались символом воскресения.

1918

Поскольку тела Хейворда и Хью остались на полях Франции, на поминальной службе, проведенной для семейств Родс и Риверс, гробы стояли пустые. Я, вся в черном, уныло таращилась на них, думая о том, что эти ящики так же никчемны, как бесчисленные сухие оболочки, оставляемые личинками цикад на стволах деревьев.

Присутствующие из лучших побуждений произносили банальности вроде того, что наши мальчики теперь в лучшем мире, что нам их будет очень не хватать, но жизнь все равно продолжается. Трудность заключалась в том, что я уже не находила в продолжении жизни особого смысла. Не в силах смотреть Родсам в глаза и лепетать пустопорожние фразы, я ретировалась в конюшню, свое привычное убежище с его утешительными запахами лошадей и сена. Я долго и монотонно расчесывала гриву Капитану, а когда совсем утомилась, опустилась на тюк сена, прислонилась головой к деревянной загородке и тупо уставилась на пылинки, витавшие в тускло освещенных стойлах.

Несколько дней я провела в оцепенении, после чего мама вытащила меня из конюшни и уложила в ванну с ароматической водой. Вдвоем с Клементиной они вымыли и одели меня, точно безвольную фарфоровую куклу. Платье болталось на похудевшем теле, как на манекене. Пока Клементина расчесывала мои непокорные волосы, мама кормила меня яичными кексами. Аппетита у меня не было, и я давилась каждым куском.

Лишь Трипп, приехавший в Мэйфилд на похороны, сумел выманить меня из комнаты. Однажды утром он постучался ко мне и заявил:

– Мы идем на рыбалку. Отказ не принимается. Ты жутко бледная, тощая и день-деньской торчишь взаперти. На тебя это совсем не похоже. Поторапливайся. Натягивай бриджи и сапоги.

Отказ и правда не принимался. Пока я медленно одевалась, друг детства собрал все необходимое для пикника. Когда мы добрались до нашего любимого местечка на реке Комби, солнце уже клонилось к западу. Я стояла на заросшем осокой берегу, утопая сапогами в грязи, пока Трипп насаживал на крючки наживку. За годы, проведенные на востоке страны, он увлекся рыбалкой и решил, что я тоже должна научиться.

На мне были мои обычные хлопчатобумажные бриджи для верховой езды, широкополая шляпа и рубашка с длинным рукавом. Трипп же тщательно позаботился о подходящей экипировке: надел рубашку защитного цвета, болотные сапоги и широкополую соломенную шляпу с лентой, к которой были прицеплены разноцветные рыболовные мушки из перьев.

Прислонившись к тополю, я наблюдала, как юноша возится со снаряжением. Он проверил корзину для улова и похлопал по многочисленным карманам своего жилета, до отказа набитым всевозможными рыболовными принадлежностями.

Я засмеялась и воскликнула:

– По-моему, все эти приспособления нравятся тебе больше, чем сама рыбалка.

Трипп скорчил гримасу.

– Главное – найти правильную наживку, – заявил он, склоняясь над маленьким ящичком с мухами. – Я должен подобрать насекомое, в точности похожее на тех личинок, которые в данный момент выводятся в реке. Это увеличивает шансы на поклевку. – Он оглянулся через плечо на воду и решительно провозгласил: – Комары-звонцы.

Он подвел меня к берегу в том месте, которое объявил идеальным, продолжая разглагольствовать о тонкостях заброса снасти, хотя, по правде говоря, я мало что поняла. Наконец Трипп бережно вручил мне длинную удочку, встал у меня за спиной и положил на мои руки, державшие удилище, свои ладони. Он был невысок, всего на несколько дюймов выше меня, но гораздо шире в плечах, и без труда обхватил мой стан.

– Теперь расслабься и повторяй мои движения.

Мы резко отвели конец удилища назад. После секундной паузы Трипп велел:

– Теперь выбрасывай.

Вместе мы метнули леску с наживкой вперед, и она, пролетев над водой, вонзилась в поверхность реки.

– Получилось! – воскликнула я, охваченная восторгом и немалым удивлением.

– Давай еще.

Трипп несколько раз отрепетировал со мной заброс, чтобы я как следует освоила возвратно-поступательное движение.

– Не торопись, – проговорил он мне на ухо. – Почувствуй ритм. Это как танец.

Я же все отчетливее осознавала, что юноша крепко обнимает меня и что мы уже давно не дети. Меня переполняли ощущения, в памяти вспыхнул образ Хью. От близости Триппа мне вдруг стало не по себе.

– Пожалуй, теперь я и сама справлюсь, – пробормотала я.

Трипп отпустил меня и отступил на шаг, точно не замечая моей неловкости.

– Попробуй, – предложил он, передал мне удилище, подбоченился и стал наблюдать.

Я забросила удочку, следя глазами за леской, которая взметнулась в воздух, а потом упала на листья ближайшего куста.

– О нет…

– Ничего страшного, – успокоил Трипп, прикрывая улыбку ладонью. – Листья – обычный улов новичка. – Чтобы снять леску, зацепившуюся за куст, он зашел на мелководье, а я смущенно наблюдала за ним. Трипп добродушно продолжал: – Лично я больше всего наслаждаюсь танцем с рыбой. Поймаю ли я ее, не имеет значения. – Он развернулся и медленно побрел по воде обратно, ко мне. – Попробуешь еще раз?

Я помотала головой.

– По-моему, на сегодня оплошностей достаточно.

Трипп рассмеялся и забрал у меня удочку.

– Просто необходима практика. Когда-нибудь я отвезу тебя к нам в Хайлендс, Элиза. Там превосходная рыбалка.

В этот последний предзакатный час мне вдоволь удалось полюбоваться тем, как мой друг ловит рыбу. Выбрав на берегу наиболее подходящее место, Трипп поднял удилище в воздух и начал мастерски забрасывать удочку. Леска, подчиняясь естественному ритму, послушно следовала за удилищем, разматываясь по-балетному упругими петлями. Удилище казалось продолжением туловища и рук юноши, вызывая у меня невольное восхищение. Я никогда прежде не видела его таким. Обычно Трипп был неуклюж и неспортивен. В детстве ему никогда не хотелось взять в руки бейсбольную биту или футбольный мяч. Я была счастлива, что в избранном им виде спорта он преуспел.

Трипп тем временем ловко заставлял наживку плясать на речной ряби, дразня рыбу, которая наконец не выдержала и клюнула. Просияв, он обернулся ко мне и торжествующе вскричал:

– Лиззи!

– Трипп, потрясающе!

Когда мой друг подхватил рыбу сачком, я поняла, что имелось в виду под танцем с рыбой.

– Попалась! – Низко склонившись над сачком, юноша взял добычу и длинными тонкими пальцами проворно вытащил из ее пасти крючок, после чего бережно разжал ладонь. Пленница в мгновение ока вырвалась на свободу.

– Ты отпустил ее? – удивилась я.

Трипп посмотрел на воду.

– Хватит уже смертей.

Мы погрузились в молчание. Наступали сумерки, таинственный потусторонний переход от света к тьме. К деревьям спешили несколько запоздавших птиц. Застрекотали цикады. Из леса уже доносились ночные шорохи и крики. В сгущающейся темноте Трипп принялся собирать рыболовные принадлежности.

– Когда уезжаешь? – спросила я.

– Завтра. В пятницу у меня поезд в Гарвард. Ты ведь тоже уедешь. Когда у тебя начинаются занятия в Уинтропе?

На горизонте уже маячил колледж, но у меня не было желания отправляться туда.

– Точно не знаю. Когда-то в сентябре.

– Хорошо. Тебе нужно чем-то себя занять.

– Умоляю, Трипп, если ты сейчас скажешь, что жизнь продолжается или что-нибудь в этом роде, я завизжу.

Юноша попытался улыбнуться, но не смог.

– Не скажу. Но ведь так и есть.

Я отделилась от дерева и наклонилась, чтобы поднять удочки.

– Пожалуйста, возвращайся поскорее.

– Это приглашение? – Трипп вгляделся в мое лицо в поисках ответа. – Мне можно приехать, даже если не летом?

– Не мели чепуху. Ты ведь знаешь, что тебе здесь всегда рады. Приезжай, прошу тебя, – добавила я уже более серьезным тоном. – Ты мой самый близкий друг.

– А ты – мой. Мы названые брат и сестра – помнишь нашу клятву на крови? Ты моя любимая сестричка. – Трипп замялся. – Элиза, ты справишься? Я беспокоюсь за тебя. Кави здесь больше нет…

– Нет. Она уехала, – твердо сказала я. – Но я справлюсь и сама.

В его глазах за запотевшими стеклами очков светилось беспокойство.

– Я обязательно буду навещать тебя, Элиза. Как можно чаще.

Из травы начали подниматься светлячки. Они порхали над землей, мерцая призывными огоньками. Трипп снова отвернулся к реке.

– Знаешь, главная прелесть ужения в том, что особого мастерства здесь не требуется. Нужно просто прийти на реку, встать под открытым небом, слушать плеск волн и внимать всему, что происходит вокруг. – Он повернулся и посмотрел на меня. Его голубые глаза сверкали. – Ловить рыбу – значит надеяться.

* * *

На небе высоко поднялся Сириус, а вместе с ним резко повысилась температура и установилась адская духота. В доме царила суматоха: мама собиралась в Чарлстон. Лезэн также ехал туда, в Портеровскую академию. Еще через несколько дней в колледж Уинтропа предстояло отправиться и мне. Однако в этом году мама переселялась в Чарлстон. Смерть Хейворда, как я уже сказала, стала для нее последней каплей. Старший сын погиб, мы с Лезэном выросли, и она заявила, что выполнила свой долг и навсегда возвращается в Чарлстон.

Были наняты несколько работников, чтобы перетащить наши чемоданы и коробки с вещами на телеги. Когда грузчики спускались по лестнице и выносили коробки на улицу, пот градом катился у них по лицам.

Ища спасения от вихря бурной деятельности, я вышла из дома. Отъезд из усадьбы усугубил мое угнетенное состояние. Я слишком многое потеряла и не желала покидать Мэйфилд, где оставалось все, что еще было мне дорого. Я укрылась в тиши цветника и стала бездумно обрывать головки засохших роз. Камелии давно увяли, и каменные вазоны, в которых уже не осталось цветов, стояли опустелые и мрачные.

Вскоре августовское солнце начало так припекать, что мне пришлось ретироваться в дом. Когда я вошла в прихожую, усталый грузчик с бисерными капельками пота на лбу пошатнулся под тяжестью огромной коробки. Он сдавленно крякнул, но не сумел удержать свою ношу, и та с оглушительным грохотом свалилась на пол. Из помятой коробки посыпались осколки стекла. Окружающие дружно ахнули. Бедолага-рабочий тупо озирался по сторонам. Затем раздался гневный вопль матери. Я юркнула в библиотеку и закрыла за собой дверь, чтобы не слышать поднявшегося шума. Шторы для защиты от яркого солнца были задернуты, отчего в библиотеке было чуть-чуть прохладнее. Я принялась бродить вдоль стен, водя кончиками пальцев по корешкам стоявших на полках книг. Стол, некогда использовавшийся мистером Коксволдом, нынче был занят отцом. Обычно папа содержал бухгалтерские книги и бумаги в полном порядке. Я с удивлением обнаружила, что сейчас на его столе, заваленном грудами нераспечатанных конвертов, царит кавардак. При более тщательном рассмотрении штемпелей на конвертах выяснилось, что письма получены несколько месяцев назад.

Я услышала скрип открывающейся двери и, обернувшись, увидела Уилтона. После отъезда Кави между нами установился непрочный мир, хотя обычные дружеские пикировки прекратились. В знак приветствия я натянуто улыбнулась и произнесла:

– Тоже решили переждать бурю, да?

Наши взгляды встретились. Глубокие морщины на продолговатом лице Уилтона и его выразительные глаза свидетельствовали о том, что он прожил богатую событиями и эмоциями жизнь. За последние же недели управляющий заметно сдал. У него прибавилось седых волос, поникли плечи, но не только. Казалось, Кави, покинув Мэйфилд, забрала с собой всю жизненную энергию и оптимизм, которые раньше излучал ее отец.

– Вы по ней скучаете, – негромко сказала я.

Уилтон склонил голову набок и посмотрел на меня еще пристальнее.

– Скучаю.

– Я тоже. – Уронив руки, я умоляюще проговорила: – Уилтон, вам известно, где она?

– Да.

– Пожалуйста, сообщите мне. Я хочу ей написать. Чтобы извиниться.

Уилтон медленно, но решительно помотал головой.

– Не могу. Кави просила меня никому не открывать ее местонахождение, особенно вам.

Щеки у меня вспыхнули, но я понимала и уважала его неколебимую верность. Мне было известно: скорее ад замерзнет, чем управляющий предаст свою дочь.

– Простите меня, Уилтон. Я знаю, вам все это тоже далось нелегко.

– Верно, нелегко далось. И дается. Мы с Ролинсом потолковали по душам. Ваш отец… – Старый негр запнулся. – Он всеми силами старался загладить вину. – Уилтон посуровел и скрестил руки на груди. – Я начал работать на этой плантации еще мальчишкой, у вашего деда. Как и вы с Кави, мы с Ролинсом выросли вместе. После того как он унаследовал Мэйфилд, я стал управляющим. Когда выяснилось, что Кави в положении, я оказался между молотом и наковальней. – Он задумчиво потер подбородок. – Я знал Хейворда всю его жизнь. Он был хорошим парнем. Свою дочь я тоже знаю. И верю ей, когда она говорит, что Хейворд ее любил. – Он опустил руку. – Я прочитал то последнее письмо с фронта и понял, что у вашего брата были честные намерения в отношении Кави. Тем не менее он погиб, и моей дочери придется растить ребенка одной. Да, мне тяжело, что она уехала. Но я уверен, что Кави способна сама принять решение касательно своего будущего. – На миг его лицо исказилось страданием. – Мэйфилд – мой дом, я служу ему. И предан Риверсам. Всю жизнь был предан. Но прежде всего я предан своей дочери. А тяжелее всего, что я ничем не могу ей помочь.

Мучительная правда этих слов с новой силой пронзила мое сердце.

– Спасибо за откровенность, Уилтон, – сказала я.

Высказав все, что было у него на душе, управляющий показал мне бумаги, которые держал в руке:

– Новая почта для вашего отца. – Он подошел к столу и положил стопку к другим документам.

– Уилтон, что это за письма? – спросила я, указывая на груды конвертов на столе.

– Ваш отец… – протянул управляющий. Было заметно, что он тщательно подбирает слова. – Он не платит по счетам. С тех пор, как погиб его старшенький.

Я уставилась на заваленный бумагами стол, потрясенная собственной слепотой.

– Я видела, что папа сам не свой. Как и все мы. Однако понятия не имела, что положение настолько плачевное. А что с бухгалтерскими книгами?

Старый негр покачал головой.

– Они заброшены. Я стараюсь как могу: заказываю припасы, занимаюсь текущими делами, но у меня нет необходимых полномочий, чтобы оплачивать счета и принимать решения, которые должны исходить от Ролинса. Я пытался взывать к его разуму, но… – Он помолчал, потом расправил плечи и выложил как на духу: – Но, мисс Элиза, вашего отца не вразумить. Он и прежде прикладывался к бутылке. И, Господь свидетель, на сей раз у него имелась веская причина. Но когда-нибудь пора и честь знать. Я никогда не видел его в таком ужасном состоянии. Он стал похож на… – Уилтон осекся.

– На кого?

– На своего отца. После смерти сыновей и жены старый мистер Риверс с горя тронулся умом. День-деньской пьянствовал, поносил Бога, а потом начал уходить в лес и бродил там, пока однажды мы не нашли его у реки: он наконец обрел вечный покой. Сдается мне, Ролинс тоже теряет разум. Кажется, ему теперь попросту все безразлично.

– Что же делать? – спросила я, прижимая руку ко лбу. Было безумно душно, и у меня слегка кружилась голова.

– Миссис Риверс ясно дала понять, что больше не желает вести хозяйство. Она окончательно и бесповоротно перебирается в Чарлстон. Лезэн же… Ну… – Управляющий беспомощно развел руками. – Он еще молод. – Этой фразой Уилтон и ограничился. – Мисс Элиза, кроме вас больше некому встать у руля. Вы знаете эту плантацию не хуже, чем Хейворд. И любите не меньше. Откровенно говоря, я боюсь, что без вас Мэйфилду конец.

Я закрыла лицо ладонями, охваченная паникой, ибо понимала, что старый негр прав.

– Уилтон, я всего лишь опустевшая оболочка. Вряд ли эта задача мне по силам.

– Ваш папаша частенько повторял, будто вы способная. Говорил, что, по его мнению, вы вполне могли бы самостоятельно управлять поместьем. Я знаю вас, мисс Элиза. И всегда полагал, что подобное дело вам по плечу.

Его слова воодушевили меня.

– При мне папа лишь выражал сожаление, что я не родилась мальчишкой.

Уилтон усмехнулся и кивнул.

– И это тоже.

– Да согласится ли отец вообще, чтобы я встала у руля?

– Думаю, он и не заметит. – На лице управляющего лежала печать невыносимой усталости. – Такова печальная правда.

Я прислонилась к массивному деревянному столу, скрестила на груди руки и испытующе посмотрела на Уилтона.

– Вы знаете меня всю мою жизнь. Уверены ли вы, что я сумею управиться с плантацией?

– Уверен.

Я обвела взглядом библиотеку, где некогда провела много часов за школьными занятиями и где мне ежедневно и по всякому поводу напоминали о неполноценности представительниц слабого пола. И вот теперь здесь же одну из этих «неполноценных» умоляют взять на себя руководство плантацией! Мне предстояло опровергнуть то, что внушалось нам годами.

– Моей прародительнице Элизе Пинкни в возрасте шестнадцати лет поручили руководство тремя плантациями, – заметила я. – Пожалуй, с одной я как-нибудь управлюсь.