Устье – место впадения пресноводной реки или ручья в море или океан. Залив Порт-Ройял – приатлантическое устье, расположенное в южной части штата Южная Каролина. Его питают три небольшие реки, впадающие в Брод-ривер, переходящую в залив Порт-Ройял. Это самая глубокая естественная гавань к югу от Чесапикского залива, характеризуемая богатейшим разнообразием морских обитателей и птиц.
Наши «золотые мальчики» вступили в Корпус морской пехоты, и в их отсутствие лето тянулось долго и тоскливо.
После того как ребята отбыли на остров Пэррис, мама с Лезэном в вызвавшем раздор автомобиле немедленно отбыли на Ист-Бэй-стрит. Младшему брату не терпелось вернуться в город, я же без малейших раздумий осталась на лето в Мэйфилде.
Трипп на сей раз погостить не приехал. Его отец приобрел дом в городке Хайлендс, штат Северная Каролина, и увез сына и новую жену в горы. Трипп ежедневно посылал мне пространные отчеты о бесплодных попытках наладить отношения в семье; они были полны едкого сарказма, которого я раньше в нем и не подозревала. Он писал, что тоскует по Мэйфилду, засыпа́л меня вопросами о лошадях, овцах, коровах и птичьей лечебнице. В конце же неизменно добавлял, что жутко соскучился, и вопрошал: «А ты хоть капельку по мне скучаешь?»
Мы с Кави были неразлучны. Вместе занимались домашними делами и, подметая пол, стирая пыль или складывая простыни, по обыкновению, трещали как сороки. В свободное время мы ездили верхом купаться на Светловодный пруд, заплетали друг другу косы, вплетая в них цветы клевера, и проглатывали книжку за книжкой, прихлопывая москитов и потягивая чай со льдом.
Много дней мы провели вдвоем в коттедже Уилтона и, оставаясь одни, без бдительного присмотра взрослых, чувствовали себя совсем взрослыми. Кави часами рисовала. Рука у нее становилась все более уверенной и умелой. После тетрадок она снова перешла к рисованию на любых доступных или подвернувшихся поверхностях: бумаге, оргалите, камнях и пла́внике. Прежде пустые стены коттеджа теперь покрывали пейзажные росписи с луговыми цветами, птицами и деревьями. Внутри же гостей ожидал настоящий музей цвета.
Что до меня, я не на шутку увлеклась поэзией, исписывая стихами целые страницы. Тем летом мою душу переполняли разнообразные эмоции. Я была не способна удержать в себе любовь к Хью, тревогу за него, мечты о нашей будущей совместной жизни. Единственным способом избавиться от бремени чувств было стихосложение. В те дни поэзия лилась из меня полноводной рекой.
В августе мы с Кави отправились в Чарлстон, где нам предстояло продолжить образование и вернуться к прежней осмотрительности. Великая война стала реальностью, и город был мрачен. Сражения шли уже не «там, вдалеке», на европейском театре военных действий. Расположение Чарлстона на юго-восточном побережье сделало его средоточием военно-морских операций, и война вплотную приблизилась к нашему порогу. Она затронула все стороны существования. В детстве я частенько торчала на галерее дома на Ист-Бэй-стрит и высматривала в море дельфинов, теперь же выслеживала немецкие субмарины.
Той осенью я, как и большинство окружающих, испытывала прилив патриотических чувств. Многие из моих знакомых женщин добровольно трудились для нужд фронта или получили позволение участвовать в боевых действиях. Я тоже хотела внести вклад в общее дело, особенно учитывая, что Хью и Хейворд ждали отправки в Европу. Полный рабочий день был не для нас, ведь мы еще учились в школе, зато нас приняли в Красный Крест. Каждый день после уроков мы с Кави помогали собирать средства, вязали носки, делали бинты и готовили посылки для солдат.
По улицам сновали матросы, солдаты, офицеры и штабисты. Рестораны и поезда были переполнены, в портах грузили продовольствие, боеприпасы и устрашающие противогазы. Город обзавелся трофеем – захваченной немецкой подлодкой. Ее установили на видном месте, рядом с военной верфью, что вдохновляло нас удваивать усилия. Все напевали популярную песенку Джорджа М. Кохэна «Там, вдалеке».
Но в глубине души мы постоянно задавались тревожным вопросом, когда же «там, вдалеке» окажутся Хью и Хейворд. Хью писал мне в письмах об изматывающей, но необходимой подготовке, которую они получали. Он с воодушевлением рассказывал о замечательных товарищах, морских пехотинцах, подробно описывал винтовки, обрисовывал армейские порядки. Ни в одной его фразе, ни в одном слове я не улавливала и намека на страх. Как ни странно, недосказанность пугала меня еще сильнее.
В одну из пятниц февраля восемнадцатого года мы облачились в лучшие наряды, чтобы проводить Хейворда и Хью, уезжавших из Чарлстона. К нам присоединились родные Хью: миссис Родс в сопровождении его братьев. Видя их, нельзя было не проникнуться мрачной реальностью происходящего, ибо в любой день вслед за Хью на борт военного корабля могли подняться другие юноши из семейства Родс, чтобы отправиться на фронт.
Полк собрался на военной верфи, где у воды, по соседству с территорией гражданского порта, выстроились доки и склады, пирсы для погрузки войск и довольствия. Мы смешались с толпой морских пехотинцев, матросов и солдат, которая скопилась перед бывшим круизным лайнером, переоборудованным для переправки американских войск во Францию. На верфи царил хаос. Пока я, мама и Кави протискивались вперед, оркестр гремел патриотические мелодии. Не мы одни с трудом сдерживали слезы. Вокруг были сотни людей – родственников и друзей, явившихся проводить своих ребят. Собравшиеся с деланым воодушевлением размахивали американскими флагами и потрепанными букетами.
Хью и Хейворд в мундирах цвета хаки с высокими стоячими воротниками выглядели весьма эффектно. Позолоченные знаки отличия на воротниках означали, что они лейтенанты.
Хью отошел от родителей и, явно нервничая, взял меня за руку.
– Мне надо с тобой поговорить. С глазу на глаз, – сказал он.
Я последовала за ним в затененный уголок рядом с билетной кассой. Мы были здесь отнюдь не одни, но, когда я заглянула в глаза Хью, такие напряженно-внимательные, мне показалось, что мы единственные люди в целом мире.
– Лиззи, – начал юноша, взяв мои руки в свои. – Я ненавижу прощания. Мне очень не хочется тебя покидать и уезжать на войну. Однако это мой долг, и я его выполню, – заявил он, словно подбадривая самого себя. Глаза у него заблестели. – Но я вернусь, как только смогу. Так что давай не будем говорить друг другу «прощай».
Я засмеялась.
– Что же нам тогда сказать?
Хью улыбнулся:
– Давай скажем: «До скорой встречи».
Глаза у меня наполнились слезами, я крепко сжала губы и кивнула, мысленно велев себе: «Умоляю, крепись». Я изо всех сил старалась быть мужественной, не плакать, а улыбаться. Но если возлюбленный продолжит в том же духе, я опасалась потерять самообладание и разрыдаться.
Хью опустил голову и снял с пальца перстень с печаткой. Потом снова обратил на меня сосредоточенный взгляд.
– Помнишь наш разговор у Светловодного пруда?
Я покраснела и кивнула.
– Да. Конечно.
– Таким вот неуклюжим способом я пытался объяснить, что мечтаю жениться на тебе. Я люблю тебя, Лиззи, и хочу, чтобы ты стала моей женой. Я сейчас не в том положении, чтобы официально просить твоей руки, но по возвращении непременно сделаю это. Я уже говорил с отцом и матерью. Они, разумеется, одобряют мой выбор. И… когда я вернусь, Берег Магнолий будет записан на мое имя. – Хью придвинулся ко мне. – Тогда мы сможем пожениться.
Он говорил с таким пылом, что каждое его слово наполняло мою душу невиданным ликованием. Я улыбалась и кивала, ибо мечтала о том же самом.
– Да, Хью. Да!
Он с облегчением улыбнулся и, взяв мою левую руку, надел мне на безымянный палец свой перстень. Тяжелое золотое кольцо оказалось слишком велико, и мы рассмеялись, видя, как оно свободно болтается на пальце. Тогда Хью надел перстень на средний палец, с которого тот уже не сваливался. Я стала разглядывать красивый родовой герб: щит с четырьмя звездами, а на нем – лев, свирепо выпускающий когти.
– О, Хью, какое прекрасное кольцо! Я буду дорожить им.
– Это залог нашей помолвки. Ты выйдешь за меня, Лиззи? – В его глазах мелькнула тревога.
Как будто оставались какие-то сомнения!
– Да, Хью, я выйду за тебя.
Юноша расплылся в улыбке, подался вперед, обхватил мою голову руками и поцеловал меня в губы. Это был светлый поцелуй – из тех, что искрятся смехом, слезами и обещаниями. Затем мы крепко обнялись, точно заверяя друг друга, что никогда не отречемся от данного нами слова. Ни в какой церкви я не смогла бы принести столь же искреннюю клятву любви, как там, на переполненном причале, под хмурым небом, в толпе незнакомых людей.
Разрывая наши объятия, в воздухе разнесся гулкий призыв подниматься на борт. Хью неохотно отпустил меня, но тут же снова взял в ладони мое лицо, будто запоминая каждую его черточку.
Я вцепилась в его мундир и сдавленно прошептала:
– Не уходи.
Хью наклонился, мы соприкоснулись лбами и прижались друг к другу, стараясь запечатлеть это мгновение в наших сердцах. Время словно остановилось.
– Хью!
Мы оба повернули головы и увидели, как сквозь толпу к нам проталкивается Хейворд и энергично машет рукой. Хью опустил руки и посмотрел на меня.
– Мне пора.
Я физически ощущала, как истекают последние секунды отведенного нам времени. В душе нарастала паника, но я послушно кивнула и, борясь со слезами, твердо проговорила:
– Береги себя, Хью. Возвращайся ко мне.
– Обязательно вернусь. Обещаю.
Наконец Хейворд добрался до нас.
– А ну-ка, голубки! – поддразнил он нас и по-братски обнял меня. А когда выпустил из объятий, лицо его посерьезнело. – Люблю тебя, дорогая сестренка. Береги маму с папой. И Лезэна. Ты сильная. Мы все это знаем. Я рассчитываю, что до моего возвращения Мэйфилд будет в твоих надежных руках.
– Будь уверен. Ты тоже береги себя. И умоляю, без ненужного геройства.
Хью снова притянул меня к себе и поцеловал. Это был прощальный поцелуй: нежный, грустный, преисполненный тоски.
Мой брат хлопнул друга по спине:
– Пошли, лейтенант. Как бы не опоздать на войну!
– Пиши мне, Хью! – крикнула я.
– Непременно. Каждый день. Обещаю.
– Ты тоже, Хейворд!
Хью внезапно оглянулся. Вид у него был страшно расстроенный. Он рупором приложил ладони ко губам и крикнул:
– Лиззи! Прости, что меня не будет на балу Святой Сесилии!
Я покачала головой, выдавила из себя улыбку и шутливо отмахнулась. Смешно! Кому сейчас есть дело до бала?
Родителей и Лезэна я нашла на краю причала. С ними была и Кави: она отказалась держаться в сторонке. Встав рядом с подругой, я наблюдала, как военные торжественно всходят по трапу на ожидающий отплытия корабль. Каждый их шаг рождал в душе почти физически осязаемые эмоции.
Я лихорадочно всматривалась в лица мужчин, облепивших борта и махавших нам на прощание. Их трепетавшие в воздухе руки напоминали праздничные флажки. Отыскав наконец любимые лица Хейворда и Хью, я приподнялась на цыпочки.
– Вон они! – воскликнула я, указывая на них.
Заплаканная мама, неотрывно смотревшая на корабль и толпу на борту, вскинулась:
– Где?
– Там, на второй палубе. В центре. Хейворд! Хью! – заорала я во все горло.
– Я их вижу, – встрепенулась Кави. – Хейворд!
Хью и Хейворд заметили нас и, обнявшись, помахали в ответ. Их голубые глаза сверкали, на загорелых лицах ярко блестели белозубые улыбки. Задушевные друзья, почти братья, оба они были так юны, так полны жизни. Этот образ, подумалось мне, навек останется у меня в сердце. Я сознавала исключительную важность момента: близкие мне мужчины отбывали в неизвестность, и я надеялась на их благополучное возвращение, но понимала, что привычный мир уже никогда не будет прежним.