Виргинский филин (Bubo virginianus) – североамериканская птица из семейства настоящих сов. Второе название, большой рогатый филин, получил из-за длинных пучков перьев («перьевых ушек») на голове. У виргинского филина огромные глаза, не двигающиеся в глазницах. Совы – крупные хищные птицы с размахом крыльев до полутора метров – моногамны, отличаются высокой степенью территориальности и обычно занимают одну и ту же территорию годами.

1913

В сентябре, с наступлением золотой осени, наши «золотые мальчики» Хейворд и Хью, по семейной традиции, уехали в Чарлстон, в Портеровскую военную академию[17]. Как правило, сыновья плантаторов учились в колледжах Лиги плюща на Востоке. Чарлстонское учебное заведение, готовившее юношей к поступлению в университет, таким образом, являлось необходимой ступенью образования.

Мистер Коксволд вовсю оплакивал исход Хейворда из учебной комнаты и тяжко вздыхал каждое утро, когда мы начинали занятия с чтения стихов. Впрочем, Лезэну это задание было уже по плечу. Он вкладывал в декламацию гораздо больше пафоса, чем Хейворд. При чтении киплинговской «Заповеди» на последней строчке – «Тогда, мой сын, ты будешь Человек!»[18] – Лез драматично воздел руку к небу, чем довел нас с Кави чуть ли не до истерики.

Мы продирались сквозь учебный год, точно волы на пашне, взрыхляющие твердую, неподатливую почву. Я и Кави продолжали выполнять возложенную на нас обязанность и оставались после уроков, чтобы убрать в учебной комнате. Стряхивая мел со щеток для очистки доски, выгребая золу из камина, стирая пыль и подметая, мы трещали без умолку, как две сороки. А покончив с уборкой, могли спокойно обследовать книжные полки.

В зимние холода Кави с маминого разрешения нередко оставалась в Мэйфилде ночевать. Мы коротали свободное время, устроившись у жарко натопленного камина или примостившись на кухне рядом с теплой чугунной плитой, у которой возилась Клементина, и болтали обо всякой чепухе. Чтение чужих книг подтолкнуло нас к сочинению собственных. Не ставя никаких пределов воображению, мы выдумывали истории о потерявшихся принцессах, потерпевших кораблекрушение у необитаемых островов, или лесных феях. Кави теперь была мне больше чем подруга: мы стали родственными душами. Я могла делиться с ней чем угодно и знала, что она сохранит мои признания в тайне. Однако, в отличие от меня, Кави редко поверяла свои сокровенные мысли. Как любой близкий друг, она внимательно выслушивала меня, задавала вопросы, предлагала советы. Но порой я гадала: то ли у нее нет проблем, то ли она предпочитает не раскрывать мне своих тайн.

Ветер и дождь, обрушившиеся на нас в марте 1914 года, предвещали скорую весну. Мы с Кави сидели в библиотеке, готовя дневники к летним «блужданиям». Я листала замусоленные за много лет странички, заполненные рисунками птиц и насекомых и переложенные засушенными листьями и полевыми цветами вперемешку с птичьими перьями.

– Знаешь, кто это? – спросила я Кави, указывая на сделанный мною набросок черно-белой птицы с заостренными крыльями.

Она наклонилась ко мне и прыснула со смеху.

– Никогда не видела у птиц таких длиннющих ног и пальцев.

Я похлопала по своему детскому рисунку рукой.

– Попрошу без зубоскальства.

– Это коршун, – хихикая, ответила моя подруга. И открыла свой дневник на странице с картинкой той же птицы в собственном исполнении. Рисунки Кави всегда меня поражали. Если мой набросок представлял собой схематичную фигурку, она изобразила коршуна во всех подробностях и очень красиво раскрасила. Даже добавила на заднем плане ярко-зеленые ладанные сосны с чешуйчатыми стволами.

– Где ты научилась так хорошо рисовать? – спросила я, ничуть не завидуя и испытывая лишь восхищение. – Клянусь, у меня такое чувство, будто я вижу перед собой настоящего коршуна.

Польщенная Кави улыбнулась.

– Не знаю. Как-то само собой выходит.

В комнату с двумя дымящимися кружками чая вошла мама. Мы с благодарностью приняли чай, обхватив горячие кружки озябшими пальцами. Мама наклонилась над нашими дневниками.

– Над чем вы тут корпите?

– Так, ни над чем, – отмахнулась я, закрывая свой дневник. Не хотелось, чтобы мама сравнивала мой рисунок с подружкиным, ведь изъяны сразу обнаружатся.

Но мама оказалась проворнее. Остановив меня, она снова раскрыла тетрадку.

– Определяете птиц? – спросила она. В ее голосе мне почудились недоверчивые нотки.

– Да, мэм, – ответила Кави. – И не только птиц, но и всех живых существ и растения, которые нам попадаются. Каждое лето для нас как игра.

Мама подошла так близко, что я уловила розовый аромат.

– Твой рисунок очень хорош, – похвалила она Кави. – Можно взглянуть поближе?

Та протянула дневник моей маме. Я наблюдала, как она в волнении ломает руки, пока ее тетрадка страница за страницей подвергаются тщательному изучению.

– У тебя талант, – наконец изрекла мама, пристально разглядывая Кави. – Я рада, что вы с Элизой учитесь вместе. Ты положительно на нее влияешь. – Она нежно погладила меня по голове и опять наклонилась, чтобы заглянуть в мой дневник. Я была рада, что за эти годы мама прониклась к моей подруге симпатией, хотя мне было по-прежнему неуютно под ее критическим взглядом. Я вздохнула, ссутулившись на стуле.

– Мой рисунок выглядит так, будто принадлежит руке трехлетнего малыша, – признала я со смущенной гримасой.

– Верно. Зато как красноречиво ты описала эту птицу! – заметила мама. – С изумительными подробностями. Кроме того… – Она замолчала, а потом в ее голосе прозвучало удивление: – Что это?

Проследив за ее взглядом, я увидела, что она указывает на написанные мною стихи, и тихо застонала себе под нос. Вот теперь меня действительно засмеют. Мама не только сама писала стихи, она ежедневно штудировала поэтические сборники, как монашка – молитвенник.

– Ой, не смотри! – воскликнула я, наклоняясь вперед и прикрывая стихи рукой. – Это так, пустяки.

Мама выхватила дневник у меня из рук и вслух прочла мое стихотворение о вилохвостом коршуне:

Мамины темные глаза всматривались в меня с тем же напряженным вниманием, с каким она читала наши дневники, словно в поисках чего-то очень важного.

– Это ты сочинила?

Я нервно сжала руки в кулаки.

– Да, мэм.

Напряженное лицо мамы разгладилось, она положила тетрадку на стол и тоном судьи, выносящего приговор, объявила:

– Довольно милый стишок. Немного слащавый. Но твоя метафора не годится. Посланец богов – вовсе не коршун. Обычно это ворон или ворона. Иногда орел. Либо голубь. Ты ведь помнишь Ноя… – Мама пронзила меня острым взглядом. – Есть у тебя еще какие-нибудь стихи?

Я съежилась на стуле. У меня имелись другие стихотворения, хотя мама никогда не занималась со мной, предпочитая учить Лезэна. Когда на меня находило вдохновение, слова лились сплошным потоком – но не из головы, а из сердца. Я была уверена, что все эти стихи такие же глупые, как и только что раскритикованное мамой. Однако, услышав рассуждения стороннего критика, в глубине души я почувствовала себя уязвленной. Мама была последним человеком, которому мне хотелось показывать свои сочинения.

– Нет, – солгала я.

Мама вскинула брови.

– В самом деле? Ты написала всего одно стихотворение? – Она ждала ответа, словно знала, что я лгу. Я чувствовала себя маленькой птичкой, загипнотизированной котом.

Внезапно в наш разговор вмешалась Кави:

– Прошу прощения, мэм. Не хочу вам перечить, но вообще-то у некоторых индейских племен коршун и впрямь считается небесным посланцем. Мне Уилтон рассказывал.

Мама снова воззрилась на юную негритянку.

– Вот как? – Это прозвучало скорее как вызов, чем как вопрос. Я затаила дыхание.

Кави не отвела взгляда.

– Да, мэм.

Мама подошла к ней и снова заглянула в ее дневник.

– Не вижу, чтобы ты определила эту птицу.

– О, я и так ее знаю. Это коршун, – весело воскликнула Кави.

– Да, но какой именно вид коршуна?

Моя подруга, удивленно распахнув глаза, уставилась на маму:

– Какой еще вид?

– Девочки, я приложила огромные усилия к тому, чтобы в нашей библиотеке было несложно отыскать нужные справочники. – Мама, взметая юбки над полом, быстро пересекла помещение и подошла к книжным полкам. – Смотрите внимательно, – она подняла руку, – слева раздел, посвященный природе и животному миру, где вы найдете книги, которые помогут вам определить животных из ваших дневников. – Мама двинулась вдоль книжных шкафов. – Здесь издания по сельскому хозяйству, истории Южной Каролины, национальной и всемирной истории. – Она переместилась к другой стене. – Вот художественная литература. Тут книги расположены в алфавитном порядке по авторам. – Мама пробежала глазами раздел природы, вытащила три внушительных тома, положила их на стол и, стряхнув с рук пыль, сказала: – Можете начать с этих.

Мы с Кави ахнули от восхищения, когда она бережно раскрыла труд Марка Кейтсби[19] – старинное издание в запыленном, покоробившемся кожаном переплете. Мама почтительно перелистывала одну за другой страницы, пестревшие восхитительными цветными изображениями птиц.

– Девочки, меня радует, что вы так прилежно занимаетесь. Я провела в библиотеке много часов. – Мама обвела стеллажи собственническим взглядом. – Эти книги на протяжении многих лет были моими ближайшими друзьями. Если я могу быть вам чем-то полезна в ваших исследованиях, не стесняйтесь ко мне обращаться. – Мама указала пальцем на изображенную на рисунке Кави птицу с раздвоенным хвостом. – Это вилохвостый коршун. – И с церемонной улыбкой вышла из комнаты.

Я наблюдала, как она удаляется: прямая, элегантная, уверенная в себе. Временами я задавалась вопросом, почему отец женился именно на этой женщине. Мама могла проявлять импульсивность, своенравие, упрямство. И при этом была умна и порой даже добра, вот как сегодня. Казалось, она искренне стремилась помочь нам с учебой, словно хотела сама присоединиться к нам и тоже изучать природу. Я почесала в затылке и подумала, что еще многого о ней не знаю.

Кави наклонилась ко мне и тихо спросила:

– Почему ты не рассказала маме о других своих стихах?

Я перевела взгляд на свой дневник.

– А ты как думаешь – почему?

– Может, они пришлись бы миссис Риверс по вкусу. Она вечно толкует о поэзии. Возможно, твоя мама была бы лучшего мнения о тебе, будь ей известно, что ты сочиняешь стихи.

– Очень плохие стихи.

– А я считаю, хорошие.

Я улыбнулась, смущенная комплиментом.

– Ты мой лучший друг. Тебе положено меня хвалить.

Кави похлопала меня по руке. Я подняла взгляд и встретилась с ее мягкими карими глазами.

– Только не выбрасывай свои стихи. Подари мне. Я их люблю. Обещаешь?

Я фыркнула, однако в глубине души была польщена.

– Да ну тебя, Кави. Конечно, обещаю.

* * *

На следующее утро дождь прекратился, и на деревьях снова неумолчно гомонили птицы. В кухне было жарко и пахло скворчащим беконом и закипающим кофе. Клементина сновала у дровяной плиты, мечась от сковородки к кофейнику и обратно. Кави, Лезэн и я сидели за чисто выскобленным деревянным столом и в ожидании звонка, призывающего на урок, поглощали овсянку. В те дни, когда печь была хорошенько натоплена, Клементина держала дверь кухни открытой, но я все равно ощущала обжигающий жар, исходивший от огромной чугунной плиты.

Внезапно кухарка громко ахнула. Я торопливо проглотила кашу и обернулась.

– Отец наш небесный! Что ты мне притащил на сей раз? – воскликнула пожилая негритянка, с грохотом ставя кофейник на стол и устремляясь к двери. На пороге стоял Уголек, одичавший черный кот, с какой-то добычей в зубах. Он преспокойно раскрыл пасть, выронив на пол маленькую птичку, и горделиво воззрился на Клементину.

– О нет! – воскликнула Кави, бросаясь к двери, чтобы рассмотреть жертву поближе. Она отогнала кота и склонилась над несчастной пичугой. Лицо ее помрачнело. – Ах, это каролинский кустарниковый крапивник!

Уголек невозмутимо вышел на крыльцо, сел и принялся равнодушно наблюдать за нашей реакцией.

– Его еще можно спасти? – спросила я, подбегая к подруге. Глаза у птички были закрыты, лапки уже окоченели.

Кави покачала головой.

– Он мертв. Бедняжка. – Девочка хмуро уставилась на Уголька. – Плохой кот! – прошипела она. Затем строго сказала Клементине: – Не позволяй этому негодяю охотиться на птиц.

Кухарка и бровью не повела.

– Детка, сама знаешь: у кошек это в обычае. – Она взяла со стола кухонные объедки, вышла на крыльцо и бросила их ожидавшему там Угольку. Хотя Клементина явно благоволила коту и даже дала ему кличку, она никогда не заявляла на него хозяйских прав. – Не припомню, чтобы ты расстраивалась, когда он притаскивал нам мышей.

– Нельзя убивать таких милых пташек! – упорствовала Кави.

– Кот тоже должен добывать себе пропитание, – возразила Клементина. – Ты ведь сейчас ешь бекон, не так ли? Хотя прекрасно знаешь, откуда он берется.

Мы все прикусили языки.

Лезэн подошел ближе, чтобы поднять мертвую птичку. Он положил ее на ладонь и стал хладнокровно разглядывать, трогая торчащие окоченелые лапки. Я устремилась к нему и протянула ладонь.

– Дай сюда, Лез. Я похороню бедняжку.

Брат дернул плечом.

– Хочу сначала хорошенько рассмотреть ее. Когда закончу – сам похороню.

– Лучше сделать это прямо сейчас, – твердо сказала Клементина и протянула руку к тельцу крапивника.

Лезэн нахмурился, однако отдал трупик, после чего оглянулся на кота, который сидел на крыльце и вылизывал лапу.

– Зря котяра набедокурил.

Позднее, уже к вечеру, когда мы вернулись на кухню, чтобы перекусить, Клементина сидела на стуле и тихо плакала. На ее пухлых коленях клубочком свернулся черный кот. Но он не шевелился. Мы с Кави, встревоженно переглянувшись, обняли несчастную кухарку за плечи.

– Что случилось с Угольком? – тихо спросила я, уже понимая, что дело дрянь.

– Ума не приложу, – ответила Клементина. Она судорожно вздохнула и погладила темный меховой комок у себя на коленях. – Я вышла, чтобы отнести обед Уилтону в конюшню, и увидала Уголька, лежавшего на земле. Он был уже мертв.

– Сегодня утром кот выглядел хорошо, – подала голос Кави. Замечание прозвучало ужасно неуместно.

Я заметила на лбу у несчастного животного, прямо над глазами, пятнышко крови, наклонилась, чтобы рассмотреть поближе, и сказала:

– Взгляните сюда. Это след от удара. Наверное, в него запустили камнем.

Клементина лишь покачала головой и шмыгнула носом.

– Сдается мне, Уголек просто откуда-то свалился. Вы же знаете, как он любил забираться на крышу конюшни.

Но во мне уже крепло подозрение, и я покосилась на Лезэна. Он одиноко сидел за столом, таращился в окно и ел кукурузный хлеб, с виду совершенно безразличный к нашему разговору.

– Где твоя рогатка? – спросила я. Папа подарил рогатку Лезу на Рождество, но запретил стрелять из нее по живым существам. Однако мы с Кави всю зиму находили в лесу мертвых птиц и белок.

Лезэн продолжал бесстрастно пялиться в окно.

– Ты меня слышишь? – повторила я уже громче. На сей раз брат медленно обернулся, устремил на меня тяжелый взгляд и раскрыл рот, словно собираясь что-то сказать. Я подалась вперед, но вместо того, чтобы ответить на мой вопрос, Лез откусил от ломтя хлеба и начал жевать. На губах у него заиграла легкая улыбка, и он опять отвернулся.

Сердце у меня сжалось. Потрясенная, я посмотрела на Кави. Она, как и я, застыла с широко распахнутыми глазами. Мы обменялись понимающими взглядами.