Сердечнейше приветствую тебя!

Естественно, я всей душой радуюсь твоим атлетическим амбициям. Но я мрачнею, когда не понимаю твоих намеканий. Ты пишешь: «Разве у вас не случился супермощный махач перед расставанием? И вы там сильно разругались с воплями и полной свистопляской?» Это что за дребедень? Это тебе твоя мать наговорила? Этот твой «махач», он что, эквивалентен драке? Позволь я демаскирую тебе один факт: пусть твоя мать и отличается своей уникальностью от ВСЕЙ мажоритарной массы прочих женщин. НО ее интерес к друзьям твоего отца никогда не бывал больше, чем от простой лужи. Она регулярно перемешивала их имена, а когда твой отец назвал их котами-аристократами, твоя мать очень скоро начала звать их идиотами-аристократами. Она входила в раздражение от их питейных привычек и, наверное, предпочитала бы, чтобы твой отец сообщался с ее надежными приятелями-коммунистами. Вот тебе моя правдивая история, и ты можешь сверить ее с твоей матерью.

Неужели неприсутствие в твоей памяти моего добросердечного прощания с вами и наших языковых правил говорит об их полном несуществовании? В самую эту секунду у меня перед глазами лежит доказательство. Кстати, напиши ты мне вот что… Что ты помнишь про высадку первого человека на Луне, или про Олимпийские игры в Мексике, или про лето семьдесят четвертого? Не много, правда? Не дай ненадежности нашей памяти свернуть с пути фокус нашего внимания.

При этом ты, пожалуй, вполне прав в том, что правила оккупируют слишком много страниц в нашей книге. Для создания мундиального шедевра презентую тебе альтернативную идею: языковые правила можем присовокупить ТОЛЬКО к шведской версии книги. Пусть во французской версии твой отец славит Эйфелевую башню, Жака Бреля[89] и испытания нуклеарного оружия на чужих территориях, наслаждаясь при этом багетом с сыром бри. В австралийской версии можно нафантазировать клиента, который заходит в студию и рассказывает о том, как был когда-то охотником на кенгуру. В южноамериканскую версию можно инклюдировать индейца, который играет на флейте Пана. Читателям в Индии можем сервировать рецепт карри в исполнении твоего отца, азиатам пожелтее – презентовать отрывок, где твой отец позитивно выражается по поводу крошечных мягких игрушек, игровых приставок, сырой рыбы, борьбы сумо, кропотливых мужчин и послушных женщин. Что скажешь?

Тут мы открываем четверичную часть нашей книги, и снова приходит время для тебя вступить в историю повествования. Ты ведь наверняка ждешь и ждешь реванша после недавнего поражения? Тебе, конечно, полагается новый шанс, все мы ошибаемся, даже звездный Доктор Фил. (К тому же вдруг в шедевре ты найдешь свое аутентичное Я.) Давай же изобразим теперь, как твой отец сумел пробудить свою студию к сказочному успеху. И давай понадеемся, что с прошлого раза ты возрастил твой талант. Присоединяю адекватную интродукцию с добавленными рубриками, чтобы делегировать книге правильный вектор.

Твой терпеливо ждущий друг

Кадир

PS Глобальная мировая паутина только что информировала меня о том, что работа Жана-Марка Бужу стала снимком года по мнению World Press Photo! Можешь ли ты сохранить очень секретную тайну? Жан-Марк Бужу – это один из анонимных псевдонимов твоего родителя! Эта фотография сделана твоим отцом в марте 2003 года в американском лагере военнопленных недалеко от иракского города Эн-Наджаф. Ты видел это фото? Оно болезненно сковывает внимание. Иракский военнопленный сидит, скрючившись, на земле, костюмированный во все белое, позади спиралей колючей железной проволоки. Его голова упрятана под черный пластиковый колпак. В объятии он держит своего плачущего сына. Этот мужчина без имени обнимает сына, положив руку ему на лоб, а колпак блестит на солнце. Фотография каждый раз повергает меня в слезы. И сейчас, когда я пишу тебе эти фразы, слезы снова выступают на глазах. Одна мысль об отце и сыне заставляет все вокруг расплываться в тумане: клавиатуру, буквы, экран компьютера. Мне так сильно не хватает твоего отца. Я верю и молюсь, чтобы он скорее ретировался из тех мест, где он сейчас. Но, может, уже слишком поздно.

Инициируй часть четыре вот таким образом:

«Будем честны. В первый год жизни “Студия Сильвия” притянула лишь малое множество клиентов. Талант моего отца разбрасывался на паспортные фотографии и один рекламный плакат местной фабрики стульев. Иногда ему доверяли работу эмигранты, которые повстречали шведок и теперь их заманили в супружеские сети. Чтобы убедить все более придирчивые шведские власти в искренности их желания, Аббасу давалось задание соорудить исторические ностальгические фото с отпусков, семейных вечеров и будничных ужинов на балконе, которые не успели еще случиться в реальности. Аббас документировал для них чартерную любовь, новогодние поцелуи, улыбки летних пикников, и все это с виртуозным фототалантом, который уплотнял аутентичность снимков. На новогодних фотографиях мелькают бенгальские огни, запятнанные вином скатерти и размытый силуэт любовной парочки, которая презентует характерную красноглазость и мешковатую бледнолицесть. Пляжные фотографии аккомпанируются коктейлями с миниатюрными зонтиками, сумками-холодильниками и фальшивыми песчинками, налипшими на камеру. Венцом творения моего отца стало его решение втереть в плечи и носы шведок кетчуп, разведенный с молоком (что результировало в появлении зудящего красного блеска, так характерного для шведок в их чартерных поездках).

Но эти задания не насыщали ни фотографический талант моего отца, ни его кошелек. Все прибыльные фотопоручения пока что оставались за пределами видимого моим отцом горизонта. Что делать? Аббас понимал, что должен сформулировать новую стратегию, чтобы достичь успеха… И вот как все произошло…»

В следующей сцене твой отец бредет печальными шагами прочь из студии. На дворе слякотный день заката восьмидесятых. Аббас замечает, что район вокруг студии Сильвия начал понемногу видоизменяться. Все больше соседских балконов декорированы блестящими белыми параболическими ушами, которые вслушиваются в спутниковые телеволны со всего мира. Дети обычных расцветок играют в песочницах. Местная табачная лавка, где раньше продавали классические трубки и ассортиментные курительные принадлежности из полированного дерева, заместилась прокатом видеокассет с сепарированным углом, где можно сделать ставки на лошадиные бега. На смену классической парикмахерской, декорированной спиральным крутящимся красно-синим барабаном рекламной вывески, древними журналами скандалов и сенсаций и коричнево-белыми фотоснимками, пришел современный салон с оранжево-штукатурными стенами и англоязычным названием. Пропала аптека. Пропала почта. Там, где был магазин красок, открыл двери китайский ресторан и предлагает «Суперланчи с азиатским шведским столом» за пятьдесят пять крон.

Твой отец направляет свои тяжелые шаги дальше к станции. На площади к сообществу шведских алкоголистов прибавилась компания стариков с четками и семейство индусов, которое торгует тренировочными костюмами и майками в блестках.

Твой отец машет одному из костюмированных в джинсу алкоголистов и думает: Хоть Хокан на месте, как раньше, не все тут видоизменилось. Улыбка Аббаса редуцируется, когда он обнаруживает множество плакатов, прилепленных на столбики вдоль эскалатора. Там написано «А ТЫ хочешь, чтобы ТВОИ дети подались в ИСЛАМ?», «ПРОЧЬ отсюда», «Нет МАССОВЫМ ИЗНАСИЛОВАНИЯМ, нет МАССОВОЙ ИММИГРАЦИИ» и еще много всяких лозунгов, которые твой отец блокирует из своего рассудка и старается не читать.

В ожидании электрички в сторону центра твой отец нотирует тебя. Вместо школы и уроков ты играешь с друзьями у перекрытых железнодорожных путей. Сначала ты стоишь в одиночку у путей и в полный голос дискутируешь с самим собой, одновременно энергично почесывая себе живот и спину. И как только ты вскрикиваешь «I need a hit![90]», сразу выныривает эта тощая негритоска. Опасливо оглядываясь по сторонам, она презентует тебе… деревянную палочку. Ты расплачиваешься с ней несколькими листиками, бьешь себя пару раз по руке, а потом приставляешь палочку к сгибу у локтя. После этого ты медленно засыпаешь, пока твоя подруга инвентаризует твои карманы. Потом ты вскакиваешь со смехом, и вы меняетесь ролями.

Вздыхая про странности своего сына, Аббас транспортирует себя в центр. Он бродит без цели по всем подряд улицам, которые знает как свои карманы. Кунгсгатан. Вверх по Дроттнинггатан. Вниз по Уденгатан. Но настроение его все так же хмуро, как облака над его головой. Его лучший друг уехал к себе домой. Карьерный успех неблизок. Аренда студии дырой дырявит кошелек. Семейный капитал под угрозой. Сын со странными привычками, который рискует инфицироваться вирусом изгойства.

И вдруг на перекрестке Свеавэген и Уденгатан его выводит из ступора громкий окрик:

– Аббас!

Это древний компаньон твоего отца, Райно, он с улыбкой машет своей рукой. Райно аккуратно подстрижен, моржовые усы гладко выбриты, следы алкоголизма изрядно редуцировали. Два фотографа сердечно приветствуют друг друга и обмениваются краткими резюме о жизни, пока собака Райно обнюхивает руки твоего отца. Райно на своем скачущем юмористическом финском шведском спрашивает твоего отца о его карьере. Тот рассказывает о студии, и Райно говорит:

– Постравляяю! На чем специалисиируешься?

– Я фотографирую всё! – улыбается ему Аббас.

– Но… Натто специалисиироваться. Нелься фотографиировать ФСЁ. Ты или хутоожник или фотограф еды. Или рекламу снимаешь, или токументаальную съемку. Найди сепе специалисаацию, аппотом стань в ней луччим.

– А у тебя самого как с карьерой? – конфронтирует Аббас, чтобы сменить фокус их беседы.

Райно детализирует в ответ, что он недавно достиг больших успехов, буквально недавно презентовал несколько своих фотографий на выставке, которую спонсировал шведский мясной магнат «Скан», выставка гастролирует сейчас по Европе, к тому же он влюблен в инструкторшу по медитации, которая на двадцать три года моложе его. Он описывает свою жизнь как всецелую эйфорию, а их сексуальное сообщество как райское наслаждение. На этом твой отец прерывает его многими поздравлениями и сообщением, что у него вдруг появились очень-очень срочные дела, он извиняется и ретируется в сторону Городской библиотеки. Там он встает у дверей, тяжело дышит и смотрит на окружающую его серость. Его захватила до странности максимизированная грусть, которая появилась в нем после рандеву со старым, нежданно эйфорически настроенным приятелем. Твой отец решает войти внутрь библиотеки. Он направляет свои шаги в четвертый зал научной литературы. Там пахнет мокрыми зонтиками, книжными страницами, бородатыми филателистами и ароматами студенческой обуви. Аббас паркует свое тело близ секции фотографии. Он листает фотографические альбомы в стремлении накормить свое вдохновение. Он читает о фотографических гигантах, которые тоже входили в конфронтацию с серьезными барьерами на заре своих карьер. Картье-Брессон. Карш. Халсман. Прежде чем уйти, он конечно же возвращается к биографии своего главного кумира – Роберта Капы.

Твой отец пролистывает все фотографические мотивы, которые он помнит на духу и от души. Испанский солдат времен гражданской войны, пойманный в кадр за мгновение до смерти. Блокада Бильбао. Одиннадцать снимков дня высадки союзников во Франции, которые одни уцелели и не пали жертвами того бедняги-ассистента с треморными руками.

Аббас вздыхает всеми легкими. Жизненные силы вытекают из него наружу. Он думает о тех навсегда утраченных шестидесяти и одной фотографиях десантирования в Нормандии. Он визуализирует перед собой того беднягу-ассистента. Он думает: Одни созданы для великих дел, а другие нет. Может, я один из этих других?

И тут его взгляд уцепляется за имя «Эндре Эрнё Фридман». Аббас снова прочитывает имя. Фридман, родился в 1913 году в Будапеште, Венгрия. Бедный еврейский беженец, который пересек демаркантные линии, локализовался в Париже и попытался стартовать карьеру фотографа. Он встретил молчаливую безразличность от покупателей снимков и истеблишмента. И как он им оппонировал? В час отчаяния он сформулировал себе новое имя, более адекватное, имя, которое включало его натуральный идеал.

Какое имя он сформулировал?

Именно.

Роберт Капа!

Заготовь свое удивление к моменту, когда я напишу тебе, что Роберт Капа никогда не существовал! Капа на самом деле – результат того мифа, который сконструировал себе Фридман. Имя реферировало к режиссеру Франку Капре, и очень скоро многие языки в Париже начали нашептывать о мистическом Капе, транспарентном и неуловимом, наверняка родом из Америки, красавце, каких мало, со сногсшибающим фотографическим талантом. Фотографии Капы начинают продаваться, успех растет, Фридман питает свой миф слухами и анекдотами с самого момента, когда сменил себе имя и личность. Фридман трансформировался в Капу, фантазия стала реальностью, и Капа сказал: It was like being born again, without hurting anyone[91].

Молниеносная идея молнией озаряет твоего отца. Хм, метафора не слишком удалась. Давай-ка я попробую снова: Молниеносная идея озаряет твоего отца, словно очень сильно сверхмощная лампочка. (Пусть там потом настоящая лампочка ослепит пространство над твоим отцом и заодно библиотекарш, которые шикают на него из-за его бормотаний.) Аббас вдруг резко вскакивает с места, стул падает назад, и тишина библиотеки разрушается криком:

– Ну конечно же! Я возьму себе стратегию Капы! Мое арабское имя нужно ВИДОЗМЕНИТЬ! (нить… нить… нить… – отвечает эхом четвертый зал).

Вернувшись на стул, твой отец начинает фантазировать себе адекватное артистическое имя. Может быть, ему сочинить американского фотографа Джорджа МакДональда? Или итальянского фотографа Фердинандо Вердери? Или, может, презентовать свои произведения под именем Папанастасопулу Хрисоваланти? Греческого фотографа, который документирует исконную арабскую культуру Джендубы с помощью взятых в долг фесок? Идеи штурмуют мозг твоего отца, пока он не встает снова и не объявляет:

– Нет… Моим фотографическим псевдонимом будет… Кристер Хольмстрём Аббас Кемири! А моей специализацией станут… ФОТОГРАФИИ СОБАК! («ТССС» – шикают библиотекарши со стальными взглядами.)

Идея модифицировать имя шла от Капы. Но откуда шла идея фотографировать собак? Можем ли мы винить в том Райно? Или же твои языковые правила? Как бы ни было, библиотеку покинул уже не твой отец. Вместо него в дверь вышел Кристер Хольмстрём Аббас Кемири, собачий фотограф, который в вечерней сумеречной темноте скользнул вниз по лестнице и счастливым шагом направился в сторону метро. Небывалый свет следует его шагам, а мысли его шепчут: «Имя – это намного больше, чем просто имя…»

Всего несколько дней спустя твой отец произвел новую вывеску для студии и начал расклеивать по столбам в парках, где выгуливают собак, рекламу с отрывчатой бахромой: «Ищешь фотографа, чтобы запечатлеть четверолапого любимца? Звони Кристеру Хольмстрёму Аббасу Кемири! Дешевые фотографии животных от интернационально известного зоофотографа!!!»

Было ли новое имя твоего отца чистой случайностью? Разумеется, он знал про Кристера Стрёмхольма, интернационально знаменитого фотографа и обладателя премии «Хассельблад». Но голосом чистосердечной истины анонсирую тебе одно: твой отец определенно НЕ имел амбиций паразитировать на славе и клиентах Кристера. Скорее он желал масштабировать дистанцию между собой и теми предрассудками, которые деградируют шведских арабов. Вот почему он селектировал себе имя, звучащее аттрактивно, профессионально и знакомо для шведских ушей. (Можешь совокупить в книгу многословные ругательства в адрес бойкого адвоката другого Кристера, по фамилии Халлерстедт, который изначально преследовал твоего отца исковыми угрозами.)

Что ж… Теперь твоя очередь продолжать историю. Не буди во мне разочарование. Представляю тебе следующие главы:

1. Успех твоего отца.

2. И подробнее об успехе твоего отца.

3. Ты запутываешься все больше.

4. Счастливое лето 1989-го.

5. Аббас – раскол с друзьями.