И вот ты сидишь, едва вернувшись с читки романа в Сёдертелье, с завернутым в бумагу букетом и подаренной тебе книгой местного писателя о рунических камнях. Ты читаешь комментарии Кадира и чувствуешь сосущую маету в животе, такую маету, которая говорит, что из этого ничего не получится, что ты не готов, что лучше бы сконцентрироваться на работе над одним из проектов. Тех, в которых нужно продумать интригу, тех, где герои – это лишь фантазии, а подходящий сюжетный поворот можно присовокупить в подходящее для него место. И уже дописав предложение, ты понимаешь, что «присовокупить» – слово из лексикона Кадира, а не твоего, это его речь, и ты уже подпал под ее влияние, и тогда сомнение становится еще сильнее. Потому что так ли уж хороша идея совместно написанной книги?[65] Ты перечитываешь его последнее электронное письмо и решаешь попытаться еще раз. Делаешь глубокий вдох и пускаешь в ход его инструкцию…

Папины возвращения домой. Как же их было много. Но это, наверное, весна 1984-го. Мама отпросилась со своей стюардской работы, хотя на самом деле она, конечно, «народный авиаделегат от сверхэксплуатируемой сферы услуг». В день, когда папы должны вернуться домой, вы одалживаете дедушкин автомобиль и устраиваете зимний пикник на озерце Трекантен. Вместе скользите по льду, играете в оленят Бэмби и слишком поспешно пьете горячее какао из термоса, так что язык становится шершавым, что на кемирийском называется «походный язык». И хотя на улице зима и холод, у мамы на лице большие очки от солнца в зеленой оправе, такие же кругло-огромные, как иллюминатор на корабле, и тонкий платок на волосах, который можно взять на время, занавесить глаза, и тогда почувствуешь мамин запах, и носу будет шершаво, и мир станет синим в золотистую полосочку. И все равно будет видно контуры мамы, которая встала против света, самой красивой на свете мамы, которая выше обыкновенных пап, у которой рукавицы огромные, как хоккейные кофры, и которой всегда надо отодвигать кресло в машине как можно дальше, чтобы хватило места для ног.

Заправившись бензином и накупив конфет, вы едете обратно к нервно поджидающему вас дедушке, ты сидишь на переднем сиденье, как в полицейском дозоре, в динамиках журчит голос Боба Марли, а трусливые водители взвизгивают тормозами, таксисты бибикают, водители автобусов сигналят дальним светом. Потому что мама упрямо гонит на скорости, от которой распахивается бардачок «Тойоты», и еще иногда мама вместо левого поворотника случайно включает дворники, а все дорожные знаки рассматривает как рекомендательные, и бывает, вы проезжаете несколько кварталов подряд по улице с односторонним движением или сдаете задом на главную дорогу, но мама только улыбается грозящим кулакам и задорно бибикает им в ответ. А потом продолжает свой рассказ о власти и мировом порядке. В жизни всё политика, ничто не происходит случайно, именно поэтому мы никогда не будем заправляться на «Шелл», ведь они поддерживают режим апартеида в Южной Африке. Когда выбираешь партию – это политика, и когда выбираешь бензин – это тоже политика, и когда выбираешь друзей – это политика, и… А конфеты? – интересуюсь я. Да, даже когда конфеты выбираешь – это политика. Смотри, дай мне пакетик, я тебе покажу… Ты нехотя протягиваешь маме пакетик с конфетами. Если представить, что все эти конфеты – это деньги западного мира, то вот эта малиновая тянучка – деньги мира бедных. Понимаешь? Несправедливость, она везде, во всем иерархия власти и всё, что мы видим в этом коррумпированном обществе, не то, чем кажется. Все здесь – чертовы старания империалистов держать нас в узде. Телевидение – это опиум для народа, а отец твой немножко мечтатель, но ни в коем случае нельзя давать себя одурачить. И ты быстренько забираешь пакетик и говоришь: А как зе «Даллас»? Потому что вы вместе смотрите этот сериал по субботам. И мама поясняет, что «Даллас» – это пугающий пример того, как капиталистическая система извращает умы. К тому же этот, который Бобби, просто красавчик, добавляет мама и смеется своим булькающим смехом, а вы все тащитесь по Е 4.

И вот уже в зеркале заднего вида маячит полицейская машина, она сверкает всеми огнями, и мама чертыхается сквозь растянутые в улыбке губы, потому что только что виляла зигзагом через разделительную разметку или задумала развернуться на шоссе. Тогда вы разыгрываете обычную сценку: ты прикидываешься больным и начинаешь тихонько постанывать, мама сбрасывает скорость, опускает стекло и заводит: мне очень жаль, господин офицер, моему сыну плохо, конечно, сейчас предъявлю права. Мама снова и снова перерывает свою огромную сумку, что-то в ней бренчит и звенит, но увы. Наверное, оставила бумажник дома. Новая попытка. Теперь мама улыбается той самой улыбкой, которая растапливает сердца всех полицейских во всем мире, офицер откашливается, взглядывает на сидящего рядом напарника и произносит: ну ладно, только постарайтесь впредь держаться своей стороны дороги. И мама обещает и, пожелав ему хорошего дня, бросает сумку тебе на колени. И ты помнишь, что тебе кажется подозрительным, как это полицейские каждый раз ведутся на обман, потому что, даже не успев поднять стекло, мама бросает – ЛОХ! – и газует с места преступления на второй скорости. К тому же мамины сумочки всегда сродни Ноеву ковчегу: в них всего найдется минимум по паре, там и кошельки из мягкой индийской кожи, и упаковки пластыря, и мелочь, и старые талончики на проезд, и ключи от дома, и листовки с митингов, маникюрные ножнички и кусачки для ногтей, пакетики носовых платков и рулончики аккуратно скатанных запасных носков, завалявшиеся лакричные конфетки и полиэтиленовый мешочек с зеленым чаем в пакетиках. Единственное, чего там нет, – водительских прав, потому что их позапрошлым летом конфисковал у мамы полицейский – предатель рабочего класса.

Потом мы возвращаемся к бабушке с дедушкой, и дедушка ругается из-за погнутой антенны и остававшейся весь день открытой дроссельной заслонки, а мама в ответ ругает дедушку, потому что его беспокоят такие мелочи, после чего мы поездом возвращаемся домой в нашу квартиру и ждем папу.

Вечер воскресенья, мама только что сходила в душ и из халата переоделась в свежую одежду, а не в ночнушку с китайской вышивкой. В квартире чистота после свежей уборки, в коридоре под обувь подстелена свежая газета, на кухне в специальной тарелочке дымятся свежезажженные благовония, блюдо с фруктами наполнено доверху, а мама надушилась вечерним парфюмом. В восемь по телевизору начинается «Шоу Косби», и ты интересуешься у мамы: а это тоже капиталистическая пропаганда? И мама отвечает с улыбкой: не особенно. Вы продолжаете смотреть шоу, а на кухне тикают часы. Вы ждете папу, который ездил в Тунис на похороны дедушки. Но папы задерживаются, и пока мама звонит в Арланду, узнать о задержках рейсов, ты сползаешь с дивана на пол и гудишь, как сверхмощный реактивный мотор. При взгляде снизу старая квартира, облезлые ножки кофейного столика и рисунок паркета преображаются в идеальный мир автогонок с крутыми трассами восьмеркой и гаражами в потайных подковерных туннелях. Битва «Феррари» против «Феррари», они разных цветов, оба стоят на старте, оба газуют в клубах дыма. Красный «Феррари» против черного, и черный, само собой, у них, у нехороших, которых спонсируют США, капиталисты, с полным баком бензина «Шелл». А красный, он ваш, хороших, справедливых коммунистов, халяльный от передних фар до багажника, заправленный арабскими бензином и арабскими лошадиными силами, «рука Фатимы» раскачивается, позвякивая, на зеркале заднего вида, над антенной развевается привязанная к ней куфия. Колеса скользят на месте, визоры на шлемах опускаются вниз, руки в кожаных перчатках крепко обхватывают руль, ты сидишь в красном «Феррари» и смотришь на девушку, которая машет руками, длинные ногти с красивым маникюром, она сидит в клетке, подвешенной над бассейном с крокодилами. Теперь все зависит от тебя, выиграй гонку, или мы колонизируем новую территорию, а она станет кормом для крокодилов, хохочет главарь нехороших по имени Рэй Ган со своего высокого трона, протезом-крюком он похлопывает черного кота с красными глазками, а девушка жестикулирует, рыдает и шлет тебе воздушные поцелуи, и ты как раз собираешься папиным жестом поднять вверх большой палец, но взмах стартового флажка дает начало гонке, публика неистовствует, вы вдавливаете в пол педаль газа, и нехороший вырывается вперед! Первый поворот на максимальной скорости, колеса визжат, реклама Мальборо дрожит в бензиновых парах, воздух колышется от вскриков толпы, болид пролетает повороты на двух колесах, ты начинаешь нагонять соперника, спидометр крутится сам по себе, вертится пропеллером, красная машина настигает черную, третий круг вы проходите вровень, вот ты уже ведешь, нет, он, нет, ты, нет, он, публика вопит до хрипоты, скандирует твое имя, и тогда ты включаешь экстратурбоподдув и пулей проносишься мимо него, вот он уже сзади, он размером с букашку, злобно сотрясает кулаками в зеркале заднего вида, а ты один на последнем круге, а там дальше все на ушах стоят, и судья тоже там, и клетчатый финишный флаг, и справишься ли ты? Ну конечно, справишься, сначала финиш, потом победный круг, машешь в ответ на приветственные возгласы публики, выпускаешь девушку из клетки, окатываешь ее брызгами шампанского, она знакомит тебя со своей сестрой-близняшкой, такой же точно красоткой, а потом запрыгиваешь с ними обратно в машину, чтобы отправиться на встречу новым приключениям.

Это еще куда, прикрикивает мама, когда ты пытаешься положить обе «Феррари» обратно в миску к остальным конфетам. Даже не думай, теперь возьми и съешь их. Ты смотришь на заезженные «Феррари», пыльные после паркетной гонки, с погнутыми бамперами и поцарапанными капотами, с волосинками, обмотавшимися вокруг колес, совсем не такие аппетитные, как чистенькие и готовые выступить на старт конфеты в миске. Ты как раз собираешься что-то возразить ей и растолковать, что твои машинки уже подержанные, их надо заменить перед следующим заездом, как вдруг слышится звук поднимающегося лифта, и мама подается вперед. Чья-то тень проходит за окном по общему балкону, соединяющему квартиры на этаже. Но это не папа. Мама крутит запястьем и с тревогой смотрит на часы. Мама встает с кресла, доходит до кухни и возвращается с яблоком в руке, но его никто не ест. Папы пропали.

И вот тогда, в тот самый момент, когда ты решаешь заныкать несчастные «феррари» в цветочный горшок, слышится лязг лифта, хлопает дверь общего балкона, и мама перехватывает твой взгляд за секунду до того, как папа вваливается через двойные двери в запорошенных снегом ботинках и сдвинутом набок берете.

ЗДОРОВО, ГАЛОШИ ФИГОВЫ! Лицо у папы смуглее, чем обычно, зубы сияют белизной, усы на прежнем месте, они колются, когда он тебя обнимает, а мама стоит позади размытым силуэтом. Папа вернулся! От папы пахнет свежеопробованными парфюмами из дьюти-фри и напитками оттуда же с примесью слабого запаха влажных салфеток и сильного – дорожного пота. Папа, как обычно, застрял на таможне, но, как обычно, сумел провезти всё, что задумал: новый кожаный пуфик, пополнение запасов оливкового масла, новую порцию ингредиентов, чтобы готовить тунисские пирожки брики. И, конечно, новый запас конфеток «пец» для держалки Микки Мауса. Папа передает привет от бабушки и говорит, что похороны «прошли брависсимо». Потом папа оглядывается вниз на тебя – ты стоишь, уцепившись за его штанину. Он спрашивает чуть встревоженно: а как поживает мой Маугли? А ты ему: отень хойосё, папа треплет твою шевелюру, подстриженную мамой «под горшок», и говорит, что ты молодец, что ты был в доме за главного.

И тут мама откашливается и произносит такое, что никак нельзя назвать теплым приветствием. Ее французский голос звучит необычайно резко и натянуто, и произнесенное им слово не совсем тебе понятно. Enceinte? Близнецы? Папа замирает в сумраке прихожей, застряв в своем не до конца снятом дафлкоте, и втягивает воздух со звуком, похожим на тот, что издает шланг, которым дедушка чистит аквариум. Папа так и стоит в берете, снег тает на дафлкотовых плечах, а на свежей газетке отпечатались грязные следы ботинок. Что сказала мама? Какая тебе разница! Ведь папа дома, и ты еще сильнее утыкаешься в карман его пальто, и чувствуешь запах колючей шерсти, и думаешь, что совсем неважно, что там сказала мама, ведь папа дома и только это и важно, ведь папы – самые главные герои в этом мире, папы – это всё, твои папы никогда не станут такими, как все остальные.[66]

И следующие за тем весенние недели ты тоже помнишь: дверь на кухню вечно закрыта, и французские голоса родителей доносятся вибрациями, мамины – высокие, папины – низкие, потом тишина, потом мамины высокие и снова тишина. Иногда папа отказывается ужинать со всеми, потому что не голоден, и уходит на время еды к себе в кабинет. Папа заносит туда табуретку, убирает фотоувеличитель, разворачивает наброски всевозможных фотостудий, вбивает какие-то цифры на калькуляторе. Папа морщит лоб и мычит что-то неразборчиво. А мама все сидит, рука на животе, и не отвечает, когда ты просишь разрешения выйти из-за стола. Ты чувствуешь: что-то надвигается, но не понимаешь что. И вот ты уже носишься туда и обратно из лаборатории в кухню, из кармана торчит Микки Маус. Десейт? Хотес десейт? Папа бормочет свои цифры, мама вздыхает и ничего не говорит в ответ. Вы с Микки идете в гостиную и Микки спрашивает тебя: десерт? А ты ему: спасибо, не откажусь, с точно такой же интонацией, как у обыкновенных людей, откидываешь голову Микки Мауса и вытряхиваешь из него прямоугольную конфетку с малиновым вкусом. Мышонок улыбается и говорит: а знаешь, насрать на всех детсадовских идиотов, насрать на их насмешки и издевки над тем, как ты разговариваешь! Насрать на всех, кто ржал, когда ты сказал, что твоя мама скоро начнет учиться на «бедсестру». А больше всех насрать на логопеда! Микки Маус выкрикивает все эти ругательств таким же девчоночьим голоском, как в «Часе Диснея» по телевизору, и это звучит так забавно, что ты хохочешь во весь голос, а потом снова откидываешь его голову и вытряхиваешь еще одну конфетку. Ведь это та самая весна, когда вы в первый раз отправились на прием к логопеду, папа, мама и ты. Логопед сидит за высоким столом, руки сцепила, как священник, и с озабоченным видом рассказывает, что замедленное развитие речи у тебя, вероятно, связано с семейной атмосферой языковой путаницы, мама с папой держатся за руки и переглядываются мельком, все взрослые молчат. Но только не свеженабитый конфетками Микки Маус, который яростно выскакивает из кармана джинсов, одним прыжком влезает на блестящую поверхность стола, откидывает голову и начинает пулять в логопеда конфетами. Слышно, как они рикошетят и снарядами разлетаются вокруг, а тетка пытается прикрыться своим портфелем, но все напрасно, маленькие кирпичики залетают ей в глаза, рвут уши, и вот она лежит в углу, мертвая, из носа льется кровь, а мышонок хохочет, и ты говоришь: молодец, Микки! И вы раз за разом даете друг другу пять и, увлекшись этим, вдруг замечаете три пары встревоженных взрослых глаз, уставившихся на тебя. И логопед интересуется у мамы с папой, не замечали ли они чего-нибудь этакого… особенного? Вам с Микки на это плевать, вы же вместе против всего света, вместе против детсадовских идиотов, вместе против логопедов, и темных комнат, и привидений в платяном шкафу, и тетки, которая процедила «негролюбка» в мамину сторону в Скансене в тот самый день, когда папа снимал свой первый национальный день Швеции. А еще папа объяснил, что логопед – типичная шведка. Настоящая расистка.[67]

Это же ваша семья против всего света, думаешь ты, сидя на полу в гостиной. А потом твои мысли прерывает волшебная родительская синхронность, потому что ты слышишь, как папа распахивает дверь лаборатории, а мама в ту же самую секунду выходит из кухни, оставив немытую посуду, их шаги спешат друг другу навстречу, и сталкиваются они, конечно же, ровно по центру коридора и целуются так, как всегда это делают, когда думают, что ты их не видишь, они обещают простить все друг другу, папа встает на цыпочки, чтобы его роста хватало, и ты краснеешь и не хочешь ничего видеть, но все равно подглядываешь. Потом они входят в гостиную, их тела высятся над тобой, протянувшись до потолка, а глаза сияют, как метеоры, пока они рассказывают, что ты вообще-то скоро станешь старшим братом, и не просто каким-нибудь там старшим братом, а дважды старшим братом для двух близнецов! И ты почти совсем искренне радуешься этому, а Микки шепчет из кармана джинсов поздравления, и ты угощаешь себя в честь праздника еще одной малиновой конфеткой и надеешься, что впереди не слишком кардинальные перемены.

Динамичный дуэт. Два слова, которые захлестывают тебя таким числом воспоминаний, что ты вряд ли сможешь все их записать.

Автор идеи, разумеется, папа. Мамин живот растет, весна вот-вот перейдет в лето, а «Актуэль фотографи» объявила новый конкурс. В прошлом году он назывался «В кадре лето», а еще несколькими годами ранее «Кадр на тысячу крон», но на этот раз, дорогие наши читатели, профессионалы, а также фотолюбители, мы предлагаем вам поучаствовать в конкурсе на тему «В кадре Швеция». Папа объясняет, что сложно придумать тему, которая бы подходила ему лучше этой. Я сделаю то, что удалось Роберту Франку в пятидесятые, явлюсь извне и поймаю страну в объектив! Книга Франка стала классикой – «The Americans»[68], а моя серия будет называться «The Swedes»[69]. А может… «Шведы», говорит папа и засовывает фотоаппарат в специальную сумку.

Этой весной ты становишься взрослым, этой весной папа объясняет, что пора завязывать с играми и фантазиями. Нам обоим. Оставь Микки Мауса дома. Мы с тобой основываем Динамичный дуэт! Согласен? Как Бэтмен и этот, маленький такой в трико, как его? Робин, точно, Робин. Я – Супермен, а ты будешь Супербой. Я – Оби Кен Ваноби, а ты этот, Люк. Понятно?

В ответ ты так неистово берешь под козырек, что больно стукаешь себя по виску, но папа ничего не замечает. Папа слишком занят, планируя мотивы для предстоящей серии. Все шведское должно быть задокументировано, папа составляет длинные списки и бормочет себе под нос: теперь нам надо работать не покладая рук и ног, чтобы накопить денег на нашу собственную семейную фотостудию. Ясно говорю, солдат?

И ты отвечаешь: так точно! И салютуешь немного аккуратнее, а папа смотрит на тебя сверху вниз и улыбается. Если мы только постараемся вместе, мы как минимум заработаем первое, второе и третье места, я это чувствую. Этих денег нам надолго хватит.

Динамичный дуэт основан, на тебя возложены обязанности бутылкособирателя, контейнеров-с-пленкой-открывателя и штативовыставлятеля. И, само собой, источника идей для сюжетов серии. Всю весну по выходным у вас ранняя побудка, мама еще спит, когда папа заглядывает к тебе в комнату и шепчет: подъем, сынок, Динамичный дуэт зовет! И папина побудка проходит всегда в сотни раз проще, чем побудка в садик, потому что это ведь семейный долг зовет, а не песенки про слоненка, поделки из бусинок или ссоры с Габриэлем. Теперь по утрам в выходные мы быстро завтракаем, маму не будим, потом берем несколько полиэтиленовых пакетов из-под раковины и обламываем в меру жесткий прутик с рябины во дворе.

Пока мы идем в район Танту, папа продумывает сюжеты для серии. Как бы лучше всего поймать в объектив душу шведского народа? Что это за «Сюэд максималь»[70]? Пока ты заглядываешь в первую урну у садика в поисках пустых бутылок, папа протирает объектив камеры специальной мягкой тряпочкой и хрустит поочередно всеми пальцами на обеих руках. Папа готовится. И, прежде чем серьезно приступить к делу, вы обязательно говорите: ну, пора… Ваши губы переключаются на шведский и в унисон произносят: снимаемся с якоря! Потому что это одно из любимых папиных выражений – тут и каламбур, и символичное соскальзывание в фотографическую тематику.

После этого папа становится под флагшток без флага, фотографирует, направив камеру прямо вверх, в сероватые небеса, и кричит: вот оно, шведее некуда!

Потом папа направляет фотоаппарат на потерянную варежку, которую кто-то положил на перила деревянной лестницы, и говорит: и это шведее некуда!

Потом папа фотографирует два садоводческих участка с грядками, покрытыми брезентом, и с висячими замками на калитках и говорит: и это шведее некуда!

Потом папа фотографирует переулок, в котором на сорок метров выставлены три знака одностороннего движения, и говорит: и это шведее некуда!

Потом папа становится на колени перед красно-зеленой комковатой лужей пьяной рвоты, щелкает фотоаппаратом и кричит: и это шведее некуда!

Папа документирует сюжеты, а ты набиваешь пакеты бутылками, пока ручки не станут совсем липкими, за тобой тянется бурый след из капель.

По пути домой вы обсуждаете, какие еще мотивы подошли бы для вашего фотоальбома. И ты предлагаешь празднование Мидсоммара[71], просмотр Диснея в сочельник, шествие святой Люсии, но папа отвечает: слишком ожидаемо. И ты предлагаешь сине-желтый флаг, снюс, ботинки «Гранинге», но папа отвечает: слишком ожидаемо. И ты перечисляешь Скансен, домики на колесах, рюкзаки «Фьелльревен», но папа отвечает: слишком ожидаемо! Это должно быть что-то очень неуловимое и в то же время очевидное. Без всяких дурацких даларнских лошадок… Ну например… Папа задумывается. Уровень! Уровень – вот тебе самый шведский инструмент на свете. Все в Швеции должно быть в меру, «лагом», как они говорят, не много, но и не мало! Стоит тебе отклониться хоть на чуточку, как пузырик сдвинется в сторону и все пойдет наперекосяк. Уровни, нужно сфотографировать уровни en masse[72]! – восклицает папа и заталкивает фотоаппарат обратно в сумку.

В ожидании лифта папа буркает неразборчивое «спасибо за помощь», которое можно принять за откашливание. И ты вырастаешь на четыре или пять метров в высоту, так что приходится сложиться втрое, чтобы поместиться в лифте, и ты обещаешь сам себе никогда больше не есть эти детские конфетки «пец».

Динамичный дуэт закончил выполнение первого задания, и деньги от сданных бутылок убраны в шкаф с навесным замком, который мама называет бельевым, а папа быльевым.

Мамин живот все растет, и кожа на нем покрывается растяжками, папы перестают брать двойные смены в метро и теперь остаются дома по вечерам, забросив на время фотографирование, и помогают готовить ужин. И всякий раз в ход идет «Поваренная книга Анны»[73], а ты изо всех сил стараешься помогать с переводом. Тмин, какой такой тмин? И иногда ты выдумываешь что-то из головы, иногда, если можешь, подбираешь правильное слово, а еда чаще всего получается немного чудаковатая на вкус и никогда не выглядит, как на картинке: в мясное рагу идет изюм, овсяные блинчики пекутся в тостере, а семейным фирменным блюдом становится шафранная треска. Папа отшучивается и во всем винит книгу, говорит, что Анна с ее рецептами – это явно ловушка, расставленная маркетологами, она наверняка шведорасистка, а мама делает вид, что не слышит его, но замечает при этом, что уже, наверное, готово, а то мы все скоро с голоду умрем.

И ты помнишь вечер, когда в коридоре стоят собранные сумки, папа попытался приготовить ленивый блин в духовке, и теперь на стекле духового шкафа красуются черные следы, а папа ругает вашу эту книжку расистскую, потому что пригоревшие куски никак не отвалятся от формы, тебе дали поесть СДЗ с куском булки, а мама лежит на диване, под головой – две подушки. И вдруг раздается мамин крик, но звучит он не как всегда, не ее обычное «Принесите воды» или «Кто-нибудь, переключите радио». Папа стремглав бросается в гостиную, мама лежит там, и слышно, как громко она дышит, и папа вопит: вызывай такси! Ты же, как человек специально этому обученный, звонишь и вызываешь такси взрослым голосом, и пока папа держит маму за руку, а она кричит ай-яй-яй, ты сообщаешь в трубку ваш адрес и мамину шведскую фамилию, чтобы такси прибыло совсем быстро, и папа из гостиной показывает тебе большой палец в знак одобрения. Не бойся, скоро придет бабушка, шепчет мама, прежде чем за ними захлопывается дверь лифта, но ты конечно же боишься, потому что у мамы мировой рекорд по размеру живота, и ей приходится выгибать спину, чтобы не упасть лицом вниз, ты стоишь на балконе и видишь, как папа выводит ее из дома и буксирует к такси, папа широко расставил руки вокруг ее живота, как будто изображает ими хулахуп, а мама держится одной рукой за спину, а другой за живот, и, прежде чем такси трогается с места, папа взглядывает наверх и показывает тебе задранный большой палец.

Вскоре появляются бабушка с дедушкой, оба они просто воплощение самых чудесных пенсионеров на свете, бабушка с морщинками по всему лицу и дедушка, который скрючивается с каждом разом все больше и, едва успев включить радио, засыпает на диване, где только что лежала мама. Бабушка – сама доброта. Бабушка, которая всегда кричит «ничего страшного!», если кто-то ненароком разобьет фарфоровую тарелку с ценным клеймом. Бабушка, которая печет такие перечные пряники и блины, что у обыкновенной выпечки коленки подкашиваются от стыда. Бабушка, которая всю свою жизнь посвятила тому, чтобы помогать другим: сначала работала инструктором по плаванию у себя на родине в Дании, потом отправилась в Африку помощницей миссионера, а после стала соцработницей в Стокгольме. Позднее она встретила дедушку и занялась воспитанием и взращиванием семейства, а когда дедушка повредил руку, она всеми силами его поддерживала и повторяла свою дежурную фразу: давай порадуемся, что не правую. Бабушка, которая набирает большие черные мешки всякой всячины на благотворительность и рассылает ее по детским домам Восточной Европы. Бабушка, которая теперь твой герой, потому что в ту ночь, когда рождаются твои братики, она сидит рядом час за часом, гладит твои закрытые веки и напевает песенки без слов, пока мама тужится, ежится и мотает головой в больничной палате. Там кричат трубным голосом еще морфина! Там медсестры с встревоженным взглядом, и вспотевшие доктора в халатах задом наперед, и повязки на лицах, и писк кардиографа, и папа, который все стоит бледный у изголовья, промакивая пот маленьким полотенчиком и стараясь успокоить. Там крики, и ведра крови, и медсестры, у которых кончается и начинается смена, набухшие красным белые халаты, их обладатели шепчутся про бедного папу-турка и его ненормальную жену-шведку из четвертой. Там доктора, которые говорят we might lose her[74], и доктора, которые говорят it might be too late[75]. И, конечно, там мама, которая уже передумала, мама, которая сквернословит и клянется, что это уж точно в последний раз, мама, которая произносит такие шведские ругательства, каких папа ни разу прежде не слышал. Там кардиограф, зеленая волна на котором меняется с пип-пип-пип на длинную ровную линию и пиииииииииииип. И там срочный реаниматолог, который хватает утюги, трет их друг о дружку, чтобы вызвать разряд, и кричит stand clear![76] Потом бжжжих, и он ждет, трет, снова clear! и опять бжжжих, пока мама не очнется и не продолжит тужиться и материться. И вот наконец,\ мама собирается с силами, ее рвет, и тут-то со звуком вылетающей пробки наружу выскакивают два орущих братика, прямо на руки акушеркам, и те улыбаются, смеются, и кровь рекой, и крики you made it![77] И папа в самый неподходящий момент произносит: ну вот, не так и страшно все прошло?

Потом будет папа с телефонной трубкой в той руке, которую мама не мяла до этого, он звонит сначала с ликованием тунисской родне, потом бабушке и просит позвать к телефону дедушку. Потом будет папа, который, насвистывая, приходит домой на рассвете, с темными кругами под глазами, с всклокоченной бородой. И будешь ты, ставший теперь старшим братом.

На следующий день папа повяжет форменный галстук, испещренный буковками СТ, «Стокгольмский транспорт», наденет широкие, искрящиеся на солнце брюки со стрелками, вы чуть подушитесь на двоих «Пако Рабаном», и папа скажет: этот день мы с тобой запомним навсегда. Папа прав. Вы поедете на метро, зайдете по дороге в киоск на станции, пока папа выбирает букет, ты будешь выбирать конфеты на вес, и папа скажет: сыпь, сколько хочешь! Сбылась мечта всей твоей жизни, ты начинаешь наполнять пакет конфетами всех видов и цветов: мятными шоколадками, «феррари», «желтками», леденцами со жгучим перцем, мелками, малиновыми тянучками, не забываешь накладывать и большие кубики сливочной карамели, длинные полоски жевательных конфет и соленые сосучки, потому что знаешь, что мама их любит. Потом показываешь пакет папе, стрелка на весах взметается вверх, а парнишка-кассир хохочет, ведь пакет тянет почти на сотню крон. Ты уже собираешься вернуть все обратно, но папа только улыбается, расплачивается и кричит: сегодня праздник и никакого скупердяйства! Прямо как папа Эмиля, и вот вы уже снова на улице, и у папы в руках самый красивый букет, а у тебя самый большой мешок конфет в честь мамы, ты причмокиваешь от удовольствия, ты же должен попробовать все по одной по дороге в больницу.

Папа рассказывает, что фотографии на конкурс про Швецию уже отправлены, теперь остается только ждать, очень скоро у нас будет замечательный стартовый капитал для основания собственной студии! И ты слушаешь его краем уха, но гораздо больше ты занят конфетами, ведь там много таких, которые выглядят подозрительно ядовитыми, так что их все непременно надо попробовать, прежде чем они попадут братикам с маминым молоком. Вы идете по улице, поднимающейся по холму к больнице, с неба поблескивает осеннее солнце, мокрый гравий забился в трещины тротуарных плиток, такси выстроились в очередь, и прямо перед тем, как войти в крутящиеся двери больницы, папа очень серьезно говорит тебе: теперь мы в доме мужчины.

Потом вы входите внутрь, папа стягивает с шеи свой «юргорденовский» шарфик и дважды по буквам произносит вашу фамилию, чтобы ему правильно указали, куда вам надо. Дальше подъем на лифте, и в животе у тебя забавно щекочет, потом больничный пол в желтую полоску, и больничный запах, и больничные одеяла, все в катышках. А потом, потом бледная мама, с треснувшими сухими уголками губ и лоснящимися волосами. Она спит, когда вы входите, голова откинулась набок, почти как у манекена для краш-тестов. Папа легонько целует маму в щеки, и она потягивается, поднимая руки, словно восходящие солнца, и улыбается маминой улыбкой, какой только она одна умеет улыбаться, с ней по красоте ничего не сравнится, уж точно не два новых братца, у которых кожа, как у облезлых индейцев-пенсионеров, малюсенькие, почти не затвердевшие ноготки, слипшиеся глазенки и вообще нет волос на уродливых шелушащихся черепушках.

Но ты все равно хочешь подержать кого-нибудь из них на руках, показать папе, что ты справишься, аккуратно прижать к плечу, почувствовать маленькое тельце рядом со своим, плечики мягкие, как бананы, а этот безымянный человечек спит, и ты стараешься как можно осторожнее придерживать его голову, вдыхаешь младенческий аромат, в котором тальк, совсем немного прелого подгузника и новорожденного пота. А потом, пока никто не видит, со всей силы щиплешь его за складочку под коленкой, в основном просто чтобы посмотреть, что будет. И он заходится криком до синевы в лице, ему почти нечем дышать, ты передаешь его обратно маме, и она успокаивает и убаюкивает его, пока он не замолкает.

До прихода бабушки с дедушкой папа хочет сфотографироваться со всеми тремя сыновьями, пришедшая на вызов медсестра улыбается его горделивой радости и запечатлевает на память усы, большие и черные, как жирная буква «дубль-вэ», тебя с высунутым языком и маленьких спящих братиков со сморщенными личиками. Папа доволен, как ребенок, а вот ты повзрослел, от конфет у тебя разболелся живот, и тебе хочется обратно в садик. Папино лицо принимает будничное выражение, только когда в коридоре показываются надушенная бабушка и скрюченный дедушка.

А еще ты помнишь залитые солнцем выходные, завтрак, папа заваривает чай, режет фрукты, скручивает круассаны из готового теста, купленного по скидочной цене на рынке в Хёторгсхаллене. И когда утренние ароматы начинают разлетаться по дому, папа в полосатых пижамных штанах с растянутой резинкой громко зовет маму с сыновьями к столу, и вы вылезаете из кроватей и тяжело плюхаетесь на кухонные стулья, пока папа насвистывает что-то и остужает чай, опять и опять переливая его из чашки в чашку.

Мама сидит за столом с осоловелым взглядом, она все еще слаба, но у нее хватает сил на чтение журнала, она обводит кружками анонсы о курсах, которые подошли бы папе. На все папины «Скоро уже ответят с конкурса, любимая» она реагирует невнятным ворчанием. Мама обводит курсы шведского в Ассоциации трудового обучения и программы подготовки преподавателей родного языка, а папа говорит: если только у меня будет достаточно времени, обещаю, моя новая серия все изменит. А мама в ответ своим французским голосом, наполнив его иронией до краев: да уж, время у тебя было явно в дефиците. Ты тут прожил всего каких-то… семь лет.

Шесть, любимая.

Семь, любимый.

Мама снова углубляется в каталог учебных программ, а папа вдруг начинает нервничать. Тишина за столом становится необычайно колкой, мама всаживает нож в круассан так, словно хочет его прикончить, а папа глубоко и шумно откашливается. Никто не произносит ни слова, и ты понимаешь, что тебе тоже лучше помолчать.

Потом они оба пытаются нарваться на ссору, чтобы побыстрее с ней покончить, начинают обсуждать имена для младших братиков, и мама хочет, чтобы это были классические красивые арабские имена, например, Фати и Мохаммед или, скажем, Файсал в честь дедушки. Но папа отвечает решительным «нет». Если уж арабские, то пусть звучат по-шведски, с двойным эффектом, не хочу, чтобы мои сыновья не смогли найти работу и стали бандитами или подонками общества…

Или машинистами? – любезно интересуется мама, на что папа выдавливает компромиссный вариант:

Как тебе Шавкат?

Мама смеется.

А ты сам бы хотел жить во Франции и зваться Шьен? Почему бы и нет… Али? И папа: может Йоста, как дедушка? А мама: это стариковское имя, любимый, на что папа: а Али – идиотское имя, любимая, и мама вздыхает, и папа вздыхает, и они взглядами впиваются друг в друга. И тогда мама: а как тебе Малкольм? И папа: как негра-радикала в Штатах? Через мой труп…

И то, что начиналось как ласковое воскресное утро, перерастает в нешуточную драму с французскими ругательствами, мамой, которая не желает больше есть и тыкает чайной ложкой как указкой, и папой, который вскакивает с места, бросает взгляд на общий балкон и вдруг разражается слишком громким ругательством, младшие братья просыпаются, будят друг друга и оба начинают кричать, но ни мама ни папа не двигаются с места, просто смотрят друг на друга, как в гляделки играют, они как две машины в лобовой атаке, только в кухонной версии, в конце концов ты встаешь с места, идешь в спальню и засовываешь две соски в два маленьких ротика.

И вот наступает день, когда «Актуэль фотографи» публикует долгожданные имена победителей конкурса, папа нервным шагом заходит к тебе в комнату и просит перевести. Ты только недавно начал учиться читать и с трудом продираешься сквозь текст, а папа ходит кругами по комнате. Они говорят, что их завалили письмами, и поэтому столько времени ушло на подведение итогов, но папа кричит: наплюй, кто победил, кто победил? Читай обоснования! Но вот они, перед нами, сто фотографий, победивших в конкурсе «В кадре Швеция». Папа подходит к тебе, и вы начинаете вместе листать страницу за страницей, там есть фотографии бега в мешках и желто-синих флагов, там есть снятые крупным планом бабочки и голенькие детишки в венках из полевых цветов, там есть две фотографии стеблей травы и пушистых ягод малины в контровом свете, рассветные озера в тумане, голозадые купальщики, пикники под дождем, скрипачи в народных костюмах. Там есть радуги, домики на колесах, расписанные вручную вывески киосков и три медлительные коровы. Но никаких уровней, никакой лужи рвоты, вмерзшей в снег, никаких обледенелых велосипедов.

Папа сглатывает слюну.

Пролистывает журнал еще раз, чтобы окончательно удостовериться.

Уходит из дома и не возвращается к ужину.

Затем наступает год, когда папе все чаще нужны короткие передышки от стресса семейной жизни. Папа говорит: мы просто в центр съездим, работу поищем, шведский немного попрактикуем. Мама отрывает взгляд от царящего в квартире беспорядка, нарядно украшенного развешанным на просушку тряпичными подгузниками, и от двойной порции младших братиков, которые плачут, какают, писают, срыгивают и делают еще много чего, но только не спят.

Динамичный дуэт не дожидается маминого ответа. У Динамичного дуэта есть дела поважнее! Динамичный дуэт едет в центр и, пока папа фотографирует праздношатающуюся публику на Дроттнинггатан и восхищается солнечными бликами настенных часов на магазине «Оленс», ты собираешь стеклотару и терпеливо ждешь его, сидя на велопарковке. Лишь раз какие-то алкаши кричат «Сраные чурки!» и папа демонстрирует актерское мастерство, разыгрывая полную глухоту, складывает штатив и бредет в сторону Центрального вокзала.

Там собираются папины новые приятели, компашка, окрестившая себя Котами-аристократами. Они сидят, сгорбившись и ощерив спины, как драконы, от них сильно разит табаком, у них колючие бороды и подкрученные усы. Вот повар Набиль с плечами широкими, как стены замка, а вот Азиз, которого ты знаешь по работе в метро. А вон Мансур в круглых очочках и Мустафа с хипповской косичкой и кожаной сумочкой, которая крепится к брючному ремню. Все чрезвычайно добры, потому что ты тут единственный ребенок, они угощают тебя леденцами от кашля, щекочут и заставляют краснеть, демонстрируя фотки своих дочек, сверкающих дырками от выпавших молочных зубов, и в шутку строя на тебя матримониальные планы. Довольно скоро ты прячешься под стол и играешь там, в окружении ног взрослых, в охотников на привидений, пока папа над тобой чашку за чашкой пьет кофе, дымит сигаретой и говорит про какого-то парня, которого в Сконе побили расисты, и про двоюродного брата Набиля, которому не продлили разрешение на пребывание в Швеции, а голос Мустафы откликается: в этой сучьей стране только чертовы иранцы остаются на плаву… А потом ты слышишь, как кто-то откашливается и величественно произносит: ну здрасьте! А как же Рефаат! И сидя на корточках под столом, ты слушаешь, как папа с гордостью рассказывает друзьям о всесторонне одаренном биржевом магнате Рефаате Эль-Сайеде. Не слыхали про такого? Да ладно! Доктор химических наук из Египта, который взял кредит и выкупил готовый обанкротиться лекарственный комбинат. Потом он выхлопотал всем своим сотрудникам конвертируемые облигации, и теперь цена акций увеличилась на одиннадцать тысяч процентов. За два года! Что вы на это скажете?

И ты слышишь звон чашек, но никто ничего не говорит. А папа бодро продолжает рассказывать, как Рефаат недавно передал шведскому правительству миллиард крон на основание фонда в поддержку молодых изобретателей. МИЛЛИАРД! – кричит папа, и столешница над тобой содрогается от стука его кулаков. Вот вам человек, которому удача улыбнулась! Если бы я только смог найти кого-то… Кого угодно… кто бы дал мне немного, совсем немного денег в долг, чтобы я смог пойти по его стопам. Всего-то временная поддержка, чтобы открыть собственную студию… Может, кто-нибудь из вас может?..

Когда ты выбираешься из-под стола, в пепельнице успела вырасти небольшая гора вулканической формы, а настроение присутствующих успело поменяться. Набиль посматривает на часы, Мансур рассказывает про идиотов у него на факультете, Азиз раскладывает узор из скрученных обрывков бумажки, а Мустафа встает, чтобы подлить себе еще кофе.

С папиного лица медленно сползает улыбка.

И в тот самый момент, когда ты записываешь эти слова, ты вдруг задумываешься, а не Рефаат ли был папиным самым главным источником вдохновения? Ну да, у папы в лаборатории хранились все эти книги о фотографии, цитаты фотографов, классические снимки. Но, может статься, именно успехи Рефаата значили для него больше всего в те годы, когда ему не перезванивали недоверчивые арендаторы, банки отказывали в кредите, а папино заявление о зачислении в Шведский художественный союз затерялось на почте. А что еще с ним могло случиться?

Следующее воспоминание из тех времен, когда у папы стала развиваться аллергия на полиэстеровую ткань форменной одежды, а мама наконец восстановила силы после двойной беременности и изнуряющего родительского отпуска. Ты пошел в первый класс, и на переменках все осталось по-прежнему: игры в одиночку, подсчет лестничных ископаемых, наблюдение за чужими играми в хоккей на траве, подглядывание за симпатичной девчонкой, латиноамериканкой из параллельного класса. И вдруг в школьном коридоре – мама! И это наверняка просто твои фантазии, потому что мамы в школьных коридорах не стоят, папа тебе уже объяснял, как важно отличать реальность от фантазий. И ты не обращаешь внимания на маму, которая машет тебе рукой. Пока она не подходит к тебе сама, не берет за руку и не повторяет еще раз только что сказанное: она еще раз говорит, что дедушка умер, и до тебя наконец доходит, что она и правда тут, а дедушка действительно умер. Коридор расплывается, мама обнимает тебя и спрашивает, не хочешь ли ты поехать с ней в больницу. Конечно же нет, потому что скоро начнется классный час и вы будете составлять дневник событий недели, да и вообще тебе как-то немного нездоровится. Но мама только улыбается заплаканным лицом и шепчет: думаю, тебе все-таки лучше поехать со мной. Иначе будешь потом жалеть.

И вы едете на машине до больницы, ты не помнишь, кто за рулем, может, это такси. Больница та же, в которой родились младшие братики, но всего за год свет в приемном покое потускнел, вы попадаете туда с того же входа, поднимаетесь на другом лифте, проходите по другому коридору и попадаете в приемную с диванами поновее. Вы с мамой шагаете дальше к палате, руки у нее холодные и шершавые, такими они бывают по осени, и мама разрешает тебе двигаться по половой разметке, наступая только на желтое, потому что бывают такие дни, когда вдруг снова оказывается очень важно ухватиться за придуманные в детстве негласные ритуалы, из которых ты уже вроде бы вырос.

А дальше дверь распахивается с шуршанием, и вы в палате, коленки дрожат, там уже собралась вся шведская родня. Бабушка мелко трясется в уголке, скомкала носовой платок. Тети утешают, здоровенные, как медведи, дяди осыпаются, словно карточные домики, рыдая над мертвым дедушкой, который застыл на постели. И лишь ты один понимаешь, что все это – подделка, никакой не дедушка лежит тут на больничной койке с культей, с раззявленным ртом и пожелтевшими ногтями. Лишь ты один понимаешь, что дедушка – это всего-навсего скорлупка, не более чем брошенная кем-то бутылка из-под лимонада с потускневшей оболочкой, и никаких ужасов, которые ты себе представлял, ведь ясно же как день: дедушка давно оставил это раковое тело и теперь прохлаждается, сидя на небесах, играет там в двуручный солнечный теннис в компании старых приятелей по работе, дорожных мастеров, пьет праздничный пунш, катается на гидроцикле и посмеивается, вспоминая магазинчик вывесок. Но ты все-таки стараешься пустить слезу, перебираешь в голове жалостливые фильмы, думаешь про концовку «Инопланетянина», и у тебя получается выжать из себя капельку грусти. Но потом ты видишь пустую скорлупку из-под дедушки, а сам он, загорелый, улыбается из-под пляжного зонтика на взморье, в шлепках, обе руки здоровые, а рядом игривые девицы в бикини, и ангелы скачут по волнам на надувном банане, и целая толпа умерших кинозвезд, которые уверяют, что сегодняшний конкурс по поеданию мороженого, несомненно, будет помниться вечность, а потом дедушка взглядывает на тебя, улыбается и говорит: жду тебя тут. И ты не можешь разделить грусть, завладевшую всеми остальными, ты решаешь, что это, может быть, в крови у твоих родных и нужно быть целиком шведом, чтобы такое понимать.

Потом будет возвращение домой, к вам в квартиру, и бабушка, которая в кои-то веки не говорит никаких гадостей про папины фотографии в рамках, и мама, которая варит кофе без всяких замечаний о том, что он повышает тревожность, и оба дяди-медведя на диване в рабочих комбинезонах с огромными карманами, у обоих слезы текут ручьем, плечи сотрясаются, а ноги у них такие длинные, что колени задраны выше бедер.

И ты стараешься участвовать в происходящем, приносишь молоко, подаешь бабушке плед, но потом снова появляется дедушка, он сидит на шезлонге в майамской майке, гавайских шортах и соломенной шляпе, салютует тебе бокалом, в глазах горит огонек, он что-то произносит, ты не слышишь слов, но улыбаешься ему в ответ, когда никто не видит, в то же время помогая бабушке с термосом для кофе, подавая маминым братьям звякающие чашки и доставая упаковку печенья, которое вообще-то куплено на выходные. И вот, когда все наконец успокоились, в прихожей появляется папа. Папа входит, что-то насвистывая, в руках пакеты с покупками, он машет всем рукой, ничего не знающий папа, который именно сегодня хорошенько закупился консервами по скидочной цене у одного из котов-аристократов.

Папа бросает пакеты в прихожей, обнимает маму и целых несколько минут совсем не шутит, папа тверд как никогда, он ничего не спрашивает о наследстве и делает именно то, что делать принято. Пока не решает утешить бабушку, предложив ей баночку консервов, и не уточняет вслед за тем: And кстати… please I am sorry… but do we know please what will happen to ля бутик?[78] Мама утаскивает папу на кухню и шипит ему там: прошу тебя, раз в жизни хоть попытайся прочувствовать ситуацию!

Проходит всего несколько дней, и папа является домой с троекратным сюрпризом. Это эскизы перепланировки дедушкиного магазина вывесок, подписанный договор и подробно расписанный папой план закупок. Это папина увольнительная из «Стокгольмского транспорта» и нераспакованный подарок, который начальник заранее ему преподнес. Папин голос, пока он рассказывает о магазинчике, который превратится в студию тире ателье тире галерею, трещит радостными фейерверками. Освещение можно довести до идеала с помощью небольшого ремонта, до электрички всего пятьсот метров пешком, там еще три маленькие комнатки и кладовка, excellent![79] После этого папа меняет язык и зачитывает вслух названия из плейлиста, отпечатанного на метрошной кассете, среди них «Жиголо Йоста» Ингмара Нурдстрёма, «Лети свободно» Кикки Даниельссон, шуточная «Вали туда, где перцы зреют» в исполнении Лейфа Хультгрена, дальше папа опять переходит на другой язык, голос тоже меняется, и сообщает, что помещение требует небольшого ремонта, но мы с этим разберемся, ничего страшного, и вот, смотри, смотри, что они нам дали на работе, эти ненормальные транспортники, и папа зачитывает названия других песен: «Кассирша на кассе быстрого обслуживания», «В воздухе пахнет любовью» и «Пятничный блюз» Альфа Робертсона. Азиз в ярость пришел, когда я ему это показал, тоже, говорит, хочет уволиться, только вряд ли он…

Уволиться? переспрашивает мама.

Ну да… А как я иначе студию смогу открыть? Но этот магазинчик, любимая, он же ВСЁ меняет. Здесь я смогу устраивать собственные выставки и вообще всерьез приступить к работе, очень скоро нам валом будут валить награды за фото года, журналы телефон оборвут, а знаменитости в очередь выстроятся за своими фотопортретами.

Может, стоило сначала все обсудить? – спрашивает мама. А что тут обсуждать-то? – смеется в ответ папа, обнимает тебя, целует маму, а ты жалеешь детей, у которых обыкновенные папы, папы, у которых не осталось детских глаз, папы, которые не могут творить волшебство ни словами, ни фотоаппаратом.

Сердечнейше приветствую тебя!

Грудь мою содрогает тревога после чтения задавленного тона у твоего последнего электронного письма. Как мне ретировать тебя назад на дорогу радости? Как очистить твою память от оскорблений в злобных письмах? Юнас, ты НЕ верблюдотрах, НЕ мусульманско-негроидная мартышка, которую надо отправить домой или пристрелять. Ты в меру талантливый писатель, который благодаря мне делегирован шансом написать свою вторичную книгу.

Вот тебе две душескрепительные директивы, принтуй их себе и повесь на холодильник как напоминальную вакцину:

1. Я НИКОГДА не дам заразить меня отцовской паранойей! Никакой весь мир не пошел «на меня стеной»!

2. Меня НИКОГДА не заставят замолчать, чтобы я лишился целей и предал себя. Молчание – проигрыш. Молчание – аккомпанемент смерти. Молчание делегирует битвы тем идиотам, у которых остался язык.

Теперь про твой доставленный текст. Награждаю его цветами и зелеными листами! Отрезок интересный, а прогрессирование твоего таланта заметно и достойно аплодисментов. Комментарии увидишь в присовокупленном документе.

Чтение твоего текста уверило меня в одном: в понимании, что даже писатель может создать текст, который будет… вдали от совершенства. Впереди много работы. Это довело мое вдохновение до максимума, и сочинение продолжения истории твоего родителя пошло почти автопилотом. В первичную очередь я присовокупил перевод письма, которое твой отец писал мне в декабре 1985 года, оно вокализировало молчание, оставленное в наших с ним отношениях с того рандеву в Табарке в 1984 году. Вторичный документ презентует мое рандеву со Швецией, вашей семьей и шведским языком. Пусть эти события замкнут третичную часть нашей книги. Тебя, как и всегда, пробуждаю присовокупить какие-нибудь твои мемуары. Помни только, что не стоит поминать в текстах слишком много символов: есть крупное отличие между одноглазыми удавами и книгами. Одним на пользу растянутая толстота и длиннота, а другим – нет. Догадываешься, кому что? Если нет, то пора бы, откровенно говоря, найти себе подружку… ☺

Твой виртуозный друг

Кадир

Стокгольм, 27 декабря 1985 г.

Здоровья тебе, Кадир!

Позволь прежде всего прочего просить твоего прощения за мою письменную паузу. Прости. Многое поменяло свой вид в моей жизни со времени нашей прошлой встречи.

Семья моя, для примера, переселилась из тройки в пятерку! Моя жена родила мне еще двух сыновей в виде близнецов! Меня известили ее беременностью после моего приезда из Туниса, а при нашем тогдашнем финансовом положении новость была из очень нелегких. Мы инсценировали наш традиционно-принятый ритуал, в котором я пытался уговорить ее унизиться до упрашивания матери дать нам экономическую поддержку, на что моя жена кричала «никогда-никогда-никогда» весь вечер подряд. Во мне стала расти тянучая тревога за скорый груз пятикратного семейного кормителя.

Финансовая ситуация, однако, обновилась благодаря трагедийной гибели моего бонпапа. Моя дорогая бонмаман Рут щедро делегировала мне и помещение его магазина, и аванс нашего будущего наследства. Думаю, она сожалеет о своей начальной антипатии против меня. Теперь она выражает себя в манере «каждый должен получить шансы по справедливости, тем более в наши времена». И тут она со всех углов права, потому что климат в Швеции и правда начал видоизменяться. Это заметно по уличным атмосферам. Взглядам. Комментариям. Частота эмигрантов растет, а с ней растет подозрительность шведов. В электоральных дебатах этого года шеф партии консерваторов Ульф Адельсон выразил себя вот так: «Швед это швед, а негр это негр». Еще он сказал, что у шведов глаз, само собой, передергивается, когда дети эмигрантов на лимузинах катят из «фешенебельных апартаментов в Эстермальме» на люксовые курсы их родного языка в те времена, как шведские детишки должны себе топать пешком. Да и шведские социалисты тоже запускают своих воздушных змеев на тех же враждебных к чужакам ветрах. Иногда моя душа не спокоится. Что я тут делаю? Как мои три сына счастливо вырастут в этой стране? Как их смуглая кожа и черные волосы обретут успех в разрезе неонацистов, которые открыто маршируют на улице, а дома эмигрантов закидывают поджигательными бомбами? Моя уверенность далеко не обнадежена, но одно я знаю точно: мои сыновья НЕ должны втянуться в изгойство! Я приоритирую это в своей жизни! Мне нужно быть осторожнее, чтобы вслед за женой не замылить глаза грязной пеной политики.

Но не все в наше время дожди и колючие чащи! Во мне закоренилась прочная вера в будущее просветление! Давай же сконцентрируемся на указателях позитивности в конце 1985 года: комета Галлея не стукнется об нашу Землю! Рейган и Горбачев смогли найти время для рандеву! Все больше шведов декорируют свои пальто антирасистскими значками с рукой и надписью «Руки прочь от моего друга»! И самое главное: я завершил свои рабские годы в метро, снял мерзко чесоточный полиэстеровый жилет, и скоро у меня будет своя студия!

Сегодня мои позитивные новости экспонировались еще на две сразу. Номер один: моему старшему сыну исполнилось семь лет! Он только что закончил первые школьные полгода. Он очень прибавил в умственном развитии, и речевая способность почти пришла в норму. Кроме того, он почти уже научился контролировать свою фантазию, так что теперь только редко привлекает взгляды прохожих. Прошло уже несколько недель с тех пор, как я в последний раз застал его за разговором вслух со своими выдуманными друзьями. Оцени его художественные таланты! Какой еще обычный семилеток может рисовать рисунки такого мастерства?![80]

Мое отношение с сыном очень близкое. Я его большой кумир, и он часто ловит мой взгляд, чтобы убедиться в моем внимании к нему. Вместе мы проводим много времени, и я уже начал готовить его к витальной важности оценок. Я маркирую ему, что его оценки НИКОГДА не должны быть ниже оценок лучшего ученика. Мой сын мне кивает с серьезностью и обещает максимизировать свои старания. Жена на меня вздыхает и считает, что я закладываю в сына слишком большой груз давления на будущее.

– Он еще только в первый класс ходит! Ему всего семь лет!

Но на это я ей оппонирую вот как:

– НИКОГДА не рано вкушать знания. Такая моя философия. Особенно в Швеции, которая отрастила большую подозрительность к тем, на ком кожа не самого розового колера.

– А твои-то познания в шведском, когда ты их вкушать собираешься?

– Дорогая, неужели в твоем голосе сквознится сарказм? Мой шведский, знаешь ли, очень скоро перфекционирует.

– Это уже заняло порядочно времени.

– Время суетная штука.

Моя жена, конечно, права – процесс изучения шведского оказался для меня сложным и томительным. Хочешь знать, почему? В Швеции тебя встречают очень по-всякому в зависимости от твоего языка. Когда презентуешь им шведский с арабский прононсом, то притягиваешь к себе сердитые взгляды, демонстративные «чево?» и негативную атмосферу. А вот когда говоришь на английском или французском, тебе улыбаются и автоматически аранжируют дружелюбную близость с тобой. Таким образом, никаких странностей, что моя тяга к шведскому языку страдает пробелами в манере пустых окошек во вскрытых рождественских календарях, которые тут продают по локальной традиции. К тому же слишком долго я практиковал одну и ту же ошибку, проводя все свое время в кругу других арабских эмигрантов. Моя дружба с котами-аристократами отныне редуцируется, чтобы дать место экспонированию моих будущих шведских контактов.

Вторичное радостное событие дня добежало до меня уже вечером. Пока Пернилла усыпляла близнецов, я припарковал мое бедное тело и усталую, стучащую болью голову перед телевизором с программой «Раппорт». И там объявили, что Рефаат Эль-Сайед выбрался в Шведы года! Тот египетский человек, о котором я тебя информировал в прошлом письме, представляешь! Это подрастило мою радость до высочайших высот. Возможно все! Нужно и правда быть самому ковцом своего счастья! Прямо как Рефаат, нужно быть готовым к рискам, чтобы добраться до успеха. Дороги распахнуты для сверхупертых!

Пишу тебе теперь, чтобы презентовать одно предложение. Имеешь ли ты желание визитировать Швецию и помочь мне в ремонте моей студии? Обещаю тебе скорый возврат одолженных мной капиталов и благообразную зарплату в роли моего ассистента. Что скажешь? Можешь остаться на шесть месяцев? Или на год? В моих надеждах твое скорое согласие и наше скорое свидание. Ведь что есть радость нового свидания в сравнении с другими водопойными колонками на трассе того марафона, который мы называем жизнью? Сплошной восторг!

Аббас

Помню, как, уже читая письмо твоего отца, моя голова кивала с утвердительной твердостью. Опыт вояжа привлекал меня не меньше, чем финансовый интерес.

В январе 1986 года я покончил со своей позицией в отеле «Мажестик» и полетел на самый крайний север: в Арланду, в Стокгольм. Память мне демонстрирует детали с фотографической точностью. Запомнилось все до капли. Паспортный контроль, обосновательный таможенный контроль, рыжеволосый полицейский, который проверял мою пену для бритья и внимательного обнюхивал ее амбре (и очень серьезно приветствовал мой приезд в Швецию, а потом вернул мне мой тюбик, не подозревая, что его пристальное нюхание наградило его очень юмористичным белым кончиком носа). Замороженное ожидание автобуса, вежливое кондукторское «гуддагудда»[81], поездка через сказочный лес, елки, тени, знак «Добро пожаловать в Стокгольм». А дальше миражно пустые улицы, припаркованные автомобили под снегом, ночная темнота, хотя на часах всего пять вечера. И стук моего лба о пластиковую раму автобусного окна при виде вашей ждущей меня семьи.

Вон вы стоите! Мой древний лучший друг Аббас! С бледным анфасом, в полупальто с черным капюшоном, вельветовых джинсах и модно-колорированном шарфике. У него в руках твоя парная двойка братьев, две свернутые в одеяльца колбаски в одинаковых шапочках. Рядом с ним твоя мать: Пернилла, эта блестящая юная красотка с пляжа в Табарке. Теперь немного более рутинного вида, в немодном синем хипповском платке и в мешочно-широких джинсах. Мои руки захлопали по окну, язык издал радостные звуки, ноги вынесли меня на тротуар, руки обхватили твоего родителя в объятия, губы отпечатали поцелуи на щеках твоей матери, и голоса всех нас звучали синхронно, и арабский смешивался с французским. Как доехал? а вы как? а что нового? ой какие лапочки, ути-пути-пу, твой отец снова приветствовал меня, твоя мать вежливо улыбалась, а твой отец вдруг вскричал: А где же твой багаж? А потом бегом заспешил в автобус, чтобы успеть вытолкать мою дорожную сумку как раз когда автобус уже закрывал двери. А потом смех и стояние на тротуаре, и объятия и поцелуи, крики твоих проснувшихся братиков и светящие счастьем глаза твоего отца.

– А где же твой старший сын? – заинтересовался я.

Прежде чем твой отец успел оппонировать мне, я проследил поворот его головы и заметил тебя. Ты сидел на корточках в тени терминала и пальцы засунул глубоко между решетками стока канализации. На тебе были подогнутые джинсы и ярко-красная шапка, в носу прозрачно блестели сопли, а щеки демонстрировали протяжные полоски от слез. Я слышал, как ты будто с кем-то разговариваешь в дырку стока, и первая моя мысль, признаю тебе, была: «Ого, интересно, от кого же из субтильных родителей у него такие корпулентные гены». (Уж прости, Юнас.)

– Он немного сердит, – объяснила твоя мать на французском.

– Он немного избалован, – присовокупил твой отец на арабском.

– Что ты сказал? – переспросила твоя мать.

– Что наш сын немного устал, – ответил твой отец.

– А где машина? – поинтересовался я на французском.

– У нас нет машины, – оппонировала твоя мать. – Метро доставит нас прямо до дома.

– Машина в ремонте, – сказал твой отец на арабском.

– Что ты сказал? – переспросила твоя мать.

– Что люблю тебя, – ответил твой отец. – Добро пожаловать сюда, Кадир. Для меня великая радость видеть тебя. Сейчас мы только умирим моего сына-примадонну и можем ехать.

Мое прибытие очень быстро сменило твою меланхолию на робость. В метро по пути домой ты прилепился к ноге твоей матери и запрятал лицо в тени. По данной мне инструкции я инвестировался в набор конфеток «пец» для тебя, и этот презент обозначил меня как твоего несомненного фаворита. Всю дорогу домой в метро ты чавкал конфетками и раз за разом повторял: «Спасибо, Кадий, сукйан[82], Кадий».

Ты ведь помнишь, да? Только подумать, в семь лет у тебя так и не разработалась способность выражать важные для всех языков буквы, «р» и «ш»! И несмотря на все время, которое ты охотно тратил в мире книг, и несмотря на то, что ты легко блуждал из французского в арабский, из арабского в шведский, у тебя сохранялся этот грубый дефект речи, который все чаще раздражал твоего отца до глубокой степени. Но в целом ваши отношения были очень добрыми. По моему пониманию, ты для своего отца был папин сын, а близнецы были мамины дети.

Дальше следует сцена, которую мы назовем «Инициация жизни Кадира в Стокгольме». Вместе с твоей семьей я наслаждался всем, что зимняя стокгольмская весна могла предложить в 1986 году.

Давай на этом месте поменяем тон нашей книги и презентуем этот сегмент в музыкальном стиле попурри (а щелканье фотографического затвора твоего отца будет нам отсчитывать такт).

Стокгольм, о Стокгольм! ЩЕЛК! Покажи, как мы направляем стопы в центр города и бродим по набережным и закрытым льдом озерам. ЩЕЛК! Твой гордый отец с младшими братиками в близнецовой коляске из махровой ткани и со своим неостановочно снимающим фотоаппаратом. ЩЕЛК! Ты с плачем требуешь мороженое, хотя вокруг холод, а твоя мать пытается показывать нам исторические аттракции. Она методично игнорирует церкви и замки и рассказывает мне вместо них про войну за вязы[83]. ЩЕЛК! И про захват домов в квартале Мулльваден[84]. ЩЕЛК! А вот на той улице полиция один раз атаковала приятеля ее брата с кусачими собаками. ЩЕЛК! ЩЕЛК! И я бреду с ней рядом, взгляд голоден в поисках эротичных шведок, а зубы ноют после сюрпризно ледяного яблока, съеденного на холоде.

Покажи наши совместные выходные, когда мы визитировали фестивали хиппи на Лонгхольмене. Все друзья твоей матери, нежноулыбчивые шведочки с индейской тесьмой в волосах и браслетами из колокольчиков на руках, зазимованные хиппи в белых овцовых жилетах и с затертыми трубками. ЩЕЛК! Мы сидим на мохнатых пледах, с удовольствием пьем жгущий кофе из термоса, ностальгируем по гуманизму семидесятых и слушаем протестующие песни, которые поют мужики с гитарами. ЩЕЛК! Мы едим фасолевые похлебки, которые продают там, чтобы покормить голодающих детей Африки. ЩЕЛК! Я понимаю, что мой куртуазный статус в Швеции сильно отличен от того, что был у меня в Табарке, когда на комплимент по поводу цветка в волосах одной из девушек получаю от нее громкую оплеушину. ХЛОП! ЩЕЛК!

Как-то в субботу я инвестирую в сиреневый костюм с импозантными плечиками и двубортной застежкой. ЩЕЛК! Однажды в воскресенье мы добираемся по гравиевым дорожкам на остров Шеппсхольмен в Музей современного искусства. ЩЕЛК! Твой отец все время щелкает фотоаппаратом, а ты в ярком оранжевом комбинезоне собрал себе листья и хочешь устроить войнушку со мной, твоим «самым хойосим дядей Кадийом». ЩЕЛК!

В музее мы инспектируем гигантскую и суперпопулярную ретроспективную экспозицию известного шведского фотографа Кристера Стрёмхольма. Тут напиши:

«Согласно моему отцу, фотографии Стрёмхольма ординарные и непритягательные. И все же, возможно, как раз этот визит даст влиятельный толчок многому в его будущем. Почему? Читай дальше и обретешь знание!!!»

(Это такая штука, называется затравка, нужна, чтобы накормить интерес нашего читателя.)

Теперь приглушим наше попурри и нормируем форму изложения.

Время шло к вечеру, и мы расположили наши тела в кафе на центральном стокгольмском вокзале. Твоя мать осталась дома с близнецами, но ты делил с нами общество, лакомился десертами и играл на полу под нашим столиком. Твой родитель игнорировал твои звуки, пил свой кофе и соучаствовал в моих сигаретах.

– Ты разве не прикончил эту привычку? – спросил я у него.

– В общих чертах, – оппонировал он и одолжил мою зажигалку.

Из сумки он достал и презентовал педантичные калькуляции бюджета и разные бланки, чертежи помещения, брошюры фотофирм и эскизы с альтернативами названия студии. Похоже, твой отец провел в конспиративных приготовлениях многие месяцы времени.

Еще задолго до смерти твоего дедушки он телефонировал многочисленным банкам, имея амбицию получить финансовую поддержку. Год за годом он соискал гранты на работу, поездки и проекты от Шведского художественного союза, но в ответ ему делегировали отказы. Бессчетно было тех организаций, которые отказали ему в просьбе ассистировать его попыткам начать карьерный рост.

– Слишком проблематично заслужить себе доверие, если ты иностранно рожденный в этой стране, – сказал твой отец, глядя на пачку своих бумаг. – Да и получить себе заведение под студию, чтобы оно вдруг не оказывалось сдано кому-то другому, как только они слышат мой иностранный акцент. Но теперь это все позади нас.

Кажется, никакие прошлые события не могли вызвать у твоего отца разочарование. Вместо этого он экспонировал передо мной контракт на магазин твоего дедушки, в котором арендователь рукой приписал отдельный пункт, что нам НЕЛЬЗЯ открывать ни пиццерию, ни мечеть, ни кафе, ни какую другую деятельность с потенциалом притянуть туда «нежелательную клиентуру».

– Кадир, моя радость иметь тебя здесь велика и безгранична. Ничто не в силах конкурировать с двумя соучаствующими друзьями. И человеку не добраться до успеха, если он работает на кого-то другого. Кстати, сообщал ли я тебе о Рефаате. Это тот фантастичный человек, который…

Я оборвал его вздохом.

– Хмм… Позволь подумать. Не чаще, чем каждый раз в наших телефонных дискуссиях про детали моего визита.

Твой отец не заметил мой иронический тон.

– Рефаат! Один из богатейших людей Швеции! Он начинал, имея две пустые руки! Теперь у него близкие отношения с патроном «Вольво» Гюлленхаммаром! И при своих миллионах Рефаат все так же живет в своей обычной квартире, построенной по программе господдержки доступного жилья. Прямо как… знаешь кто?

– Ну… ты?

– Именно! Я и Рефаат! Мы одно и то же самое! Он первый араб, который смог обрести успех в этой продолговато вытянутой стране. А знаешь, что случилось несколько недель назад?

– Нет.

– Рефаату делегировали самый почетный знак отличия!

– Нобелевскую премию?

– Нет.

– Позицию шведского премьер-министра?

– Нет.

– Позицию патрона Икеи?

– Нет!

– Позицию солиста Аббы?

– Шутки со мной шутишь?

И вот тогда, в ту самую секунду, я наконец узнал твоего родителя в его юных годах. Твоего отца, который аффектировал свой гнев на грека-фотографа. Того самого твоего отца, который никогда не играл в фальшивые игры, который раздувал жар жизни и ни за что не поддался бы в мыслях на то, чтобы оставить свои пожизненные артистичные мечты и фотографировать ради капиталов. Глаза у него сверкали, волосы над глазами содрогались, скулы ходили туда-сюда.

– Отвечай, Кадир. Шутки со мной шутишь?!

Ты оторвался от игр и перископом выставил голову из-под стола.

– Нет-нет. Прими мое прощение. Что же делегировали Рефаату?

Твой отец медленно перевернул злобу на лице в улыбку.

– Шведа года!!! Признай, ведь это сиятельный успех! Египтянин – швед года! Бразильская немка – королева! Эта страна вгоняет меня в шок.

Я декорировал лицо удивлением и восхвалил удачу Рефаата. Твой отец довольно заскрипел спинкой того, что мы условно назовем стулом.

– Нууу… Удача-то удача. Но тут совсем не про удачу. Эта страна предлагает все потенциальные возможности. Для тех, кто не выбирает себе дорогу лени, в Швеции открыта тысяча дорог, просто выбирай! Вместе мы с тобой проведем время за ремонтом студии.

– А какого размера будет моя финансовая награда? К тем финансам, которые я тебе одолжил?

– Хм… По тунисской мерке она будет космически грандиозной. Гораздо объемнее твоего заработка в отеле «Мажестик».

– А какого размера она будет по шведской мерке?

– Она… Это будет, что шведы называют «лагом», в меру. Не слишком много, не слишком мало. Как раз лагом. Ну как тебе?

– Окей. Давай же дадим друг другу причастные моменту обещания и помолимся о скором успехе твоей студии. Мое расстройство будет велико, если меня ждет возвращение без обещанных тобой капиталов.

– Наш успех уже можно назвать фактом. Но хочу напомнить тебе об одной вещи: я НИКОГДА не отступлюсь от моих художественных амбиций. С этой студией я освобожу себе руки, чтобы обеспечивать семью финансами и параллельно с этим максимизировать мои творческие потенциалы. Понял?

– Да. А зачем ты мне это так подробно детализируешь?

Твой отец ничего мне не ответил. Его внимание прервалось несколькими арабами, которые разместили свои тела за соседним к нам столиком. Твой родитель отрывочно им кивнул. Когда они поднялись и отправились к прилавку за кофе, твой отец повернулся ко мне и вокально вздохнул, качая головой.

– Посмотри на них, Кадир. Я называю их коты-аристократы… Взгляни вон на того… Мустафа. Настоящий бездельник. Не купил себе никакого кофе! Просто взял чашку и заплатил как за добавку! Вот такие-то и порочат репутации всем остальным арабам. Они никогда не добьются ничего путного в Швеции. НИКОГДА! Зато у меня к этому есть первосортные шансы.

– Это как?

– Благодаря моей жене я сумел так перевоплотить мой менталитет, что теперь стал совсем почти ментальным шведом. Сотни шведских правил стали моей жизненной рутиной.

– Это какие же?

– Ох, все и не вспомнить. Но давай я попробую. На эскалаторе я встаю с правой стороны. Чищу зубы по утрам и вечерам. Снимаю ботинки перед входом в квартиру. Застегиваюсь ремнем в машине, даже когда сижу сзади. Скоро начну понимать логику того, зачем они тут изолируют родственников-пенсионеров в специальных домах для престарелых.

– А еще?

– Я выражаю троекратное спасибо, когда покупаю газету. Никогда не торгуюсь в магазинах. Могу целые часы подряд обсуждать погоду и направление ветра с педантством метеоролога. Каждый раз, когда собираюсь поздороваться с соседями, я замолкаю сам себя с мыслью, что «Шведский тигр промолчит»[85].

– А еще?

– За ужинами в ресторане я пунктуально слежу, чтобы женщина сама платила свою часть счета. В те редкие разы, когда напиваюсь алкоголем, стараюсь не останавливаться, пока не потеряю пульс и сознание. Я никогда не выражаю гнев, если какой-нибудь пьяный швед в метро случайно меня оскорбляет.

– Как это «случайно оскорбляет»?

Твой отец откашлял себе горло.

– Такое случается очень редко.

– А как же они выражают свои оскорбления?

– В случаях большого исключения кто-то иногда шипит мне что-то вроде «черномазый». Или «чурка хренов».

После этого он прислонил пустую чашку к губам и притворился, что пьет кофе.

– Приношу тебе мои поздравления, – сказал я, не давая иронии слишком сильно просвечивать в словах.

– Но! Есть и некоторые другие витально важные отличия, которые отделяют меня от котов-аристократов, – продолжил твой отец с новым приступом надежды. – Я никогда не соглашусь с тем, чтобы жить на пособие! Эта ленивая амбиция, которая раскрашивает жизни многих эмигрантов, никогда не заразит мое существование! Моя студия даст мне средства для жизни и финансовую надежность на будущее. Давай же обсудим название!

Твой отец презентовал мне свои эскизы, чмокая губами от удовольствия. И глядя на названия, спорящие между собой за победный титул, я обнаружил у себя в груди минорные эмоции. Откуда они взялись? Может быть, от осознания, что каким-то вещам удалось видоизменить твоего отца. Появились какие-то индикаторы его модифицированного менталитета, может, они были в его презрительной манере к соотечественникам, а может, в его сиятельной улыбке при находке на полу кафе пятикроновой монеты. Может, это был шепот о том, что твой отец, несмотря на собственные свои гарантии, едва сможет комбинировать вместе свои артистические амбиции с финансовым процветанием? Уверенность моя потеряла опору.

На следующий день мы начали ремонт в помещении твоего отца. Понемногу мы видоизменяли его из заброшенного магазинчика вывесок в южном пригороде Стокгольма в профессиональную фотостудию с присовокупленным к ней вернисажным залом. Хотя и все в том же южном пригороде Стокгольма.

Мы вычистили заполненный с педантичным старанием чулан, где твой дед хранил, кажется, понемногу всего подряд в состоянии инфернально-историчного хаоса. Этот Йоста, похоже, был настоящий коллекционер. У него на складе нашлись не только старинные вывески, которые мы легко продали одному гурману. Кроме того, там отыскалась еще вся коллекция пинг-понговых ракеток этого Йосты (18 штук), водонапорные башни для старинных игрушечных железных дорог (7 штук), утильные холодильники (5 штук), молочно-белые шлемы пожарников (4 штуки), аквариумы (3 штуки), костыли (3,5 штуки), старые карты мира (два десятка рулонов). Там была коллекция крышек от старинного шведского слабоалкогольного пива, которое они называют «свагдрика» (3 мешка!), а еще не слишком обширная коллекция чучел скорпионов (1 штука). У твоего дедушки, видимо, были сложные отношения с уборкой и выбрасыванием ненужных вещей… К большому счастью, мы с твоим отцом не страдали его ностальгической собирательностью.

Очистив комнаты, мы сняли полки и заполнили дырки в стенах застывающей мазью. Застарелый желтый колер стен мы маскировали, спрятав его под нейтрально белым. Среди анонсов подержанных вещей мы инвестировали в полномасштабную фотолабораторию со всеми растворами и фотоувеличителем. Мы обрели себе лампы и мебель из Икеи, удлинители, ткани для драпировок, отражатели, а еще гору разного реквизита (пластмассовые фрукты, канделябры, юмористичные королевские короны). Мраморные подоконники, декорированные круглыми пятнами, мы спрятали под горшки с растениями, а окна в паутине трещин камуфлировали гардинами в цветочках, делегированными нам твоей бабушкой.

На лестнице, ведущей во двор, мы наклеили афиши из туалетной студии твоего родителя. Там был замученный солдат Капы в день высадки, трясущийся натужно-потный Луи Армстронг Аведона, матрос Эйзенштадта, который празднует мир поцелуем с незнакомкой, и классический портрет Эйнштейна, сделанный Юсуфом Каршем. Главная комната стала комбинированным ателье и вернисажным залом нашей студии. Внутреннее помещение видоизменилось в черную темную комнату с изолирующими свет порогами, бечевками под потолком, специально покрашенными ванночками для растворов, прищепками и с главной точкой над всем этим «и» – лампочкой оранжевого света.

Из-за того, что твоя мать с регулярным постоянством сообщала о тесноте вашей квартиры, мне было предложено проживание в конце студии в отдельном чулане. Там я обосновал свой дом с матрасом и многими другими вещами: упаковками с фотопленкой, банками с проявителем, кюветами для фиксатора, а также картонной коробкой, в которой твой отец секретно хранил бутылки виски (твоя мать жестко критиковала любое рутинное дегустирование алкоголя). В качестве положительной стимуляции твой отец делегировал мне четырнадцатидюймовый черно-белый телевизор. Вскоре я мог смотреть на эту комнату как на временный дом, а не как на безвоздушную тесную безоконную пещеру.

Ты уже в нетерпении ожидаешь своего возврата в нашу историю? Спокойствие. Пришла пора. В последующие месяцы случились два экстерьерных события, которые сильно повлияли на будущее твоего отца: номер один случился, когда Бьёрн Гиллберг опубликовал статью о том, что докторский диплом Рефаата эль-Сайеда был не совсем полным. Рефаат явно не был доктором химии, каким он себя именовал. И что в итоге? Шведские журналисты атаковали Рефаата, сплющили ему репутацию, и его карьера пала вместе с курсом акций «Ферменты». Отношения его компании с «Вольво» разорвались, Рефаат подал в отставку, его обвинили, уничтожили и стерли в порошок. Твой отец читал заголовки в газетах с возрастающим ужасом, мотал головой и бормотал:

– Не может такого быть, это неправда, они не могут с ним так, не могут.

Но они еще как могли. Помнишь?

Конечно, ты помнишь: папа сидит на кухне, зеленые обои, большая черная трещина на столешнице, в которой превосходно умещаются мелочи типа рисовых зернышек и крохотных плеймобилевских пистолетиков. Папины ноги в дырявых носках, папин низкий голос, это, наверное, первое сохранившееся воспоминание о Кадире, потому что у папы в гостях друг, и ты поначалу думаешь, что это кто-то из котов-аристократов, но потом понимаешь, что это папин старинный приятель из Джендубы, на нем джинсы с вытертыми до лоска коленями и скрипучий кожаный жилет. Он подарил тебе упаковку конфеток «пец» и ласково ущипнул за щеку, и ты помнишь его голос, он утешает папу, говоря ему: Иншалла лебес[86], Рефаат это переживет, Рефаат все умеет пережить. И папа отвечает: Конечно, умеет, но зачем они так, он же миллиард им дал, миллиард! А потом усталые мамины ноги в тапках, шаркая, ковыляют из спальни и просят помочь развесить на просушку тканевые подгузники, на что папа отвечает, что у него сейчас голова другим занята.

И, как люди обычно любят говорить, трагедия всегда приходит с аккомпанементом. Наш ремонт студии подходил к финишу, когда пули из анонимного пистолета продырявили грудь славного премьер-министра Улофа Пальме. Швеция пала в национальный траур, и твоей растерзанной матери понадобилось несколько дней, чтобы к ней вернулась хотя бы тень радости. Этот день наверняка не вытерся даже из твоей мимолетной памяти, ведь так?

Конечно, ты помнишь и это, но воспоминание такое странное, ведь это максимально возможное приближение к коллективному опыту переживания, потому что в ту субботу ты делаешь то же, что все вокруг тебя. Ты выбираешься из кровати и, хотя ты уже почти взрослый, берешь под мышку мягкого плюшевого тюлененка по имени Снурре, мама с папой спят, ты пробираешься к телевизору, встаешь на цыпочки, чтобы нажать на кнопку и посмотреть, во сколько сегодня в программе «Доброе утро, Швеция» покажут мультики. Но вместо программы выпуска экран показывает размытую фотографию, огороженный полицейскими участок и надпись, ты легко можешь ее прочитать по слогам, но выговорить такое все еще сложно, язык начинает заплетаться. Там написано, что передача «Доброе утро, Швеция» отменена из-за… ты снова и снова перечитываешь эти строки, чтобы случайно не ошибиться… пйемьей-министйа Улофа Пальме застйелили! Ты изо всех сил кричишь в сторону спальни, и мама что-то ворчит в ответ, а ты снова кричишь, что Пальме застрелили, и ты так рад, так доволен собой, потому что это ведь ты первый узнал новости, ты улыбаешься, глядя на мамино смятение, и уже собираешься повторить все снова, как вдруг мамин стон пронзает квартиру насквозь, младшие братья просыпаются и начинают орать, папа просыпается и начинает орать, все превращается в хаос и в центре этого хаоса – ты, осознавший наконец свои слова, ты пытаешься утешить маму, давая Снурре потереться носиком об ее щеки и стереть текущие слезы. Ты забираешься на диван, хватаешь фотографию Пальме в рамочке, мама прижимает ее к груди и раскачивается взад-вперед, а папа утешает ее, и ты утешаешь, а младшие братики все орут и орут.

У студии твоего отца так и не было имени. Но я детально помню один весенний вечер, когда мозг твоего родителя вдруг осветило идеей. Вот как все случилось: Пальме не было уже несколько недель, а твоя мама собрала обратно свои невеликие силы. Визит твоего отца в ваш переполненный подвал презентовал ему монструозную гору фотографий, которые он теперь хотел презентовать в витрине студии. И вот мы сидим на отдыхе в запахах намазанных красок со стонущими плечами и усталыми спинами. Я чищу ногти начисто от колера, а твой отец листает свою гигантскую коллекцию снимков. Он увяз в лентах негативов и фотографиях, с лупой у глаз инспектируя сотни снимков. А потом говорит:

– Аведон совершенно прав в своем цитировании. У фотографий есть реальность, которую не имеют люди. Я знаю людей именно через мои фотографии.

Я никогда не знал, как мне оппонировать на такие цитаты. Поэтому остался в молчании за полировкой ногтей. Твой отец же продолжил:

– Весь вопрос, какое имя студии будет влечь к себе клиентуру шведов. Я про то… Я никогда не поступлюсь своим талантом. Название у моей студии должно быть надежное и при этом приглядное… Оно должно вызывать курьезность, но быть знакомым…

Альтернатив имелось великое множество штук. Они блуждали между вариантами вроде «Ателье Перниллы Кемири» (как реверанс в сторону твоей матери, которая называла студию рискованным предприятием), «АО Студия Кемири» (профессиональная аура), «Художественный фотосалон Кемири» (артистический флер), «Земляничная поляна Кемири» (бергманианско-гурмански), «Ателье Пальме» (в честь Пальме) или «Очень дешевые снимки для всей семьи!» (как приманка для скупердяйных пенсионеров из соседних домов престарелых).

Твой отец вдруг подскочил, выставив к небу фотографию примерно как потный работник с Уолл-стрит.

– Придумал!

Мотивом той фотографии была деликатно-красивая женщина с черными волосами, бразильянка и немка от рождения, в желтой юбке с синим поясом и вышитыми цветами… На фото стояла она самая, королева Сильвия, твой отец сфотографировал ее на декорированной флагами сцене в парке Скансен в весну 1983 года. Стильный король Карл Густав с буклированными кудрями виднелся, размытый на фоне. Рука Сильвии навечно застыла в боковом махании, улыбка вежливо замерзла на лице, а оба глаза наполовину закрылись, выставив белые зрачки, как у демона.

– Ну конечно! – кричал твой отец. – «Студия Сильвия»! Вот как должно называться ателье. «Студия Сильвия, художественное фотоателье Кемири».

В тот же вечер твой отец построил планы, как мы пригласим шведскую королеву на церемонию открытия студии. Со свежим кофе, вином, цветными воздушными шарами и трескучими фейерверками, журналисты и журнальные критики будут брать интервью у удачливого человека из Туниса, который бросил работу в «Стокгольмском транспорте» и открыл приватное фотографическое ателье.

– «Важные гости фотографа»… Такие будут заголовки! «Фотовизит королевы!» «Новый придворный фотограф королевы». Вот увидят эти идиоты несчастные… (Моя уверенность не до конца уверена, про кого говорил твой отец: про семью твой матери, про отказавших ему галеристов, про его бывшего босса в метро или про арендователя помещения [видимо, про всех вместе]).

Насколько твоя мать обожала твоего отца, настолько она антипатировала названию студии.

– Ты же это несерьезно?! – вскричала она при своем премьерном визитировании почти отремонтированной студии.

– А почему бы не да?

– Бррр… «Студия Сильвия»? Звучит почти как порнография. Да и вообще меня от Сильвии трясет… У нее вид вампирши… Наша дражайшая наци-королева! И фотография эта мещанская, такая антинародная, некоммунистическая и империалистская! Пожалуйста, убери ты ее в мусорное ведро, а не в витрину!

Но твой отец указал ей на ошибочные рассуждения.

– Это делегирует студии высокий класс! – гордо сообщил он и демонстрировал золоченую рамку, которую он обрел для фотографии Сильвии. – К тому же это привлечет клиентов. И старых, и малых. В этом мое неколебимое убеждение.

Твоя мать посмотрела на твоего отца и, как ни старалась, не могла сохранить серьезный анфас. Она придвинула свой корпус близко к нему, скрючила спину и потерлась губами об его шею.

– Как же ты меня утомляешь, – пробормотала она по-французски, но тонировала свои слова теплом, и эффект от них был прямо диагонален их значению. Тут, как я помню, мы с тобой копировали друг друга. Наши щеки покрасились красным цветом от их стартовавшей череды поцелуев, и мы с тобой укрылись во дворе до конца опасного положения.

Протесты твоей матери по поводу названия ателье были ретардированы и не слишком-то мотивированы. «Студия Сильвия» стала тем именем, которое мы написали на деревянной табличке, чтобы она издавала свои скрежеты над входной дверью. Под этим именем наклоненными буквами стояло «Художественное ателье Кемири». Ниже твой родитель декорировал вывеску горными силуэтами.

Перед торжественным открытием твой отец при ассистенции твоей улыбающейся матери сформулировал грациозное письмо на самой элегантной бумаге. Оно адресовалось в королевский дворец. Твой отец возносил хвалу уму королевы Сильвии, ее мудрости и красоте, чествовал ее выбор новой родины, а также приглашал персону ее сиятельного величества визитировать церемонию официального открытия, которую будут аранжировать в ее честь.

«Студия Сильвия» открыла свои двери в апреле 1986 года. Это была феерическая суббота. Стены входного фойе экспонировали лучшее из фотографической коллекции твоего отца о Швеции. Там висела серия очень крупных планов замороженной блевоты «на утро после праздника». Там висели снимки сухих черенков листьев и сугробы пустых пивных банок. Там висело множество снимков опрятных костюмированных шведов, которые стоят на солнечном углу улицы с одинаковой блаженственной экспрессией на лице. Там была черно-белая размытая фотография «Вольво амазона», который врезался в мягко погнутый уличный указатель на Санкт Эриксплан. Там висели три колорированных снимка строительных уровней и масштабно максимированный портрет Сильвии. В самом углу была и фотография с его оригинально любимым сюжетом: заржавленным велосипедом под горой снега с проколотыми шинами, замороженным рулем и педалями в ледяных сосульках.

Наши приготовления были скрупулезны. Всем шведским газетам мы разослали пригласительные открытки на вернисаж, а соседей информировали листовками. Шведские издательские дома тоже были приглашены, потому что твой отец хотел инспирировать их на создание книги о шведах, равной форматом книге Роберта Франка об американцах. В журнале «Актуэль фотографи» под рубрикой «Анонсы» любой, кому интересна фотография, мог открыть вторую с конца страницу и прочитать: «Фотограф Аббас Кемири представляет “В кадре Швеция: Снимки, которые должны были победить” в Студии Сильвия в Стокгольме». Объявление лоцировалось между анонсами о юбилейной выставке к семидесятипятилетию городка Арвика и выставке учеников гимназии Свена Винквиста в гётеборгском фотоклубе.

Твой отец встречал гостей вином и кофе в пластиковых стаканчиках. Шарики декорировали собой люминесцентные лампы, в мисках лежала соленая соломка, ваша семья присутствовала в полном составе, даже твоя бабушка, которая приветствовала меня с вежливостью, позволила мне соучаствовать в ее сигаретах и оставила самое добродушевное впечатление. Скоро зал наполнился вокальным смехом и клубящимся сигаретным дымом, цветами и криками «ура!», поздравлениями и объятиями. Чтобы дать себя всего гостям, Аббас делегировал мне компактный фотоаппарат и комически назвал меня «придворным фотографом фотографа». Я старательно форсировал себя фотографировать всех присутствующих гостей. В одном углу – политические друзья твоей матери. Они легко узнавались по очкам в монструозных оправах, нагрудным значкам с протестами против ядерного оружия и бежевым плащам. Они размахивали поясами плащей и вели жаркое дискутирование про политику, почесывая при этом свои усы (и мужчины, и женщины). Ближе ко входу – тетушки-пенсионерки из соседнего дома престарелых, которых привлек бесплатный кофе. Они пили его быстрыми птичьими глоточками, прижимали к животам свои ридикюли и экспонировали демонстративно сжатые полоской губы. На полу припарковали свои тела друзья-хиппи, мужчины в мягких сандалиях с носками, женщины в пончо, они менялись друг с другом ласковыми свежесочиненными прозвищами вроде «Заряночки» и «Объективчика». В другом углу обосновали свои тела коты-аристократы, усевшись вокруг стола и повернув спины к остальным гостям: старый бывший боксер Набиль, Мансур с прямоугольным портфелем и Мустафа со станиолевым пакетом, содержание которого твой отец дирижировал курить на улице (после того, как ему самому дали немного затянуться).

Азиз отвечал за музыку, очень скоро ее громкость левитировала, и праздник стал фактом реальности. Совсем как предсказывал твой родитель, шведам нужен большой объем алкоголя, чтобы они вылезли из своего вежливого кокона и атаковали танцплощадку. Но появившись там, они принесли с собой тремор и психопатизмы, которые скорее всего можно назвать эпилепсией. Хиппи делали руками круговые движения и раскачивали головами, как маятниками. Любители политики сначала неохотно притоптывали, а потом фанатически топтали пол, пока пот не побежал по их антиимпериалистическим бородам. Даже коты-аристократы с энтузиазмом защелкали пальцами, когда Азиз пригласил танцевать твою бабушку. Сначала Рут репетировала отказ, но потом вдруг согласилась, и общие аплодисменты аккомпанировали инструкциям Азиза, учившего бабушку типичным танцам восьмидесятых: пируэт, хлопки ладошами, червяк (соедините-руки-вместе-и-сделайте-ими-волну), мим (как-будто-входите-в-невидимую-стену-и-отводите-ее-в-сторону), трясучка руками (трясите-руками-над-плечами-как-будто-у-вас-игральные-кости), а также глобально знаменитый «Майкл Джексон – филин» (очень-быстро-дергаете-головой-вбок).

Кто же там еще был? Я инспектирую мою память. Райно, разумеется, неотрывно привязанный к бару и чокающийся сам с собой. Два брата-чилийца, которых приняли в Швецию после путча, они проектировали театральное объединение где-то на зеленой линии метро (к сожалению, не помню ни их имен, ни названия станции). И еще она, красивая подруга твоей матери, которая училась в Каире и пыталась сообщаться со мной по поводу «иронической сатиры со шведским автопортретом» в фотографиях твоего отца. В то время, когда я пытался сообщаться с ней… про другие, гораздо более эротические предметы.

На большинстве от числа фотографий той субботы, которые есть у меня, сохранился невротический образ твоего родителя. Сначала утром: в отпаренном мятного колера костюме и узорчатом галстуке, он поправляет на нем булавку и зачесывает намоченные водой волосы перед зеркалом в прихожей. Потом с радостной улыбкой в компании тебя, костюмированного в белую рубашку и комбинезон. Потом обхватив рукой свою красивую жену в платье с золотыми деталями и в коралловом ожерелье. Потом обнявшего кого-то в благодарность за букет. Потом с задранным вверх большим пальцем перед фотографией Сильвии. Потом со спины в коридоре, когда он марширует в сторону кладовки. Потом более поздний снимок, твой отец снова в зале, большинство гостей ушли, танцплощадка пустая, несколько шариков лежат на полу, испустив воздух, щеки у твоего отца красные, запах немного видоизменился, наполнился уверенностью от определенных напитков, он не замечает недобрые взгляды своей жены на заднем плане. Потом последнее фото, где он, грудь колесом, провожает последних гостей (Азиз и Райно поддерживают друг друга, сформировав телами букву А). Улыбка твоего отца тут зажата, как кислородная маска у пилота истребителя, а хаотические движения руками смазаны в неясные серые облака, его голос анонсирует обещания, что мы все получим семейные фотосъемки по сниженной цене. Открытие имело полнейший успех. Ведь так? А кто же не пришел?

Журналисты.

Книгоиздатели.

Журнальные критики.

Королева.

Самые важные персоны сиятельно блистали своим отсутствием.

Дальше следует часть, которую мы можем назвать «”Студия Сильвия” в ожидании успеха». Мы терпеливо ждем внимания от журналистов. Мы просматриваем газеты в надежде на хвалебные рецензии, мы корреспондируем еще серию приглашений критикам. Результат? Монументальное молчание.

Через три недели после церемонии открытия твой отец получил письмо из королевского дворца. На конверте имелась официальная печать короля, и королева текстом, отпечатанным на машинке, «благодарила за поздравления». Твой отец разместил письмо под стекло в рамку и поставил в витрину, справа от фотографии, которая инспирировала его на название ателье.

Мои официальные задания в «Студии Сильвия» видоизменились очень быстро. Из фотоассистента и гримера в кофевара, игрока в нарды и главного ожидателя.

Твой отец пытался параллельно колдовать с новой художественной выставкой, но ему сложно было найти себе вдохновение. Он отмечал, что время сильно лимитировано, что он инвестировал наследство отца своей жены в ненадежную фотографическую студию. Будущее вдруг стало казаться ему ненадежно скользким, как водяная горка.

Летом 1986 года родители аннулировали твое место в летнем лагере ради экономии капиталов. Вместо этого ты проводил время в студии в нашем обществе. Помнишь те летние дни? Помнишь, как твои детские ручки помогали нам раздавать листовки в недавно построенном торговом центре, где половина магазинов все еще оставалась пустой? Помнишь, как мы тайком запускали тебя в дом пенсионеров, чтобы ты привесил листовку на доске анонсов? Ты трудился с большой эффективностью при своем детском возрасте. И хотя твой отец не вокализировал этого в твоем присутствии, он тобой очень гордился. Очень-очень гордился.

Помнишь наши совместно съеденные ланчи? Как мы ассистировали твоему отцу, когда он разбирал на части свой фотоаппарат? Как начинали экспрессировать грубые арабские ругательства вслед посетителям, которые входили в студию, встречались с приветственными криками твоего отца и по какой-то нелепой причине ретировались обратно за дверь с недовольным анфасом? А помнишь, как ты всегда имитировал твоего отца, когда он нервно барабанил пальцами по извечно молчащему телефону, ты барабанил своими пальчиками тот же ритм, и твой отец опоминался, замалчивал барабанную дробь и рассматривал тебя, детскую копию его самого, те же подозрительные фантазии, те же речевые проблемы. Он с любовью похлопывал тебя по щеке. Но телефон оставался в молчаливом отдыхе.

И ты помнишь тишину, тиканье кухонных часов, взгляд Сильвии с увеличенного фотопортрета, письмо в рамке и папу, который барабанит пальцами, солнце, которое переходит из одной части двора в другую и светит сквозь гардины, папиных приятелей, которые пьют кофе, дымят сигаретками и играют в нарды, шутят про подложные кубики, а иногда ненадолго занимают туалет, и Кадира, который хочет поменять прокладку у капающего крана, того крана, который уже несколько недель досаждает папе, но который папа теперь хочет оставить как есть.

Финансовый успех «Студии Сильвия» ждал своего часа, как заноза на деревянных качелях. Твой отец сказал:

– Не переживай, Кадир. Это премьерная фаза. Шведы имеют определенную долю стартовой настороженности, особенно к нам, шведам нешведского экстерьера. Но скоро, в любой момент, наше предприятие наберет разгон. Дай несколько недель, и они осознают мой художественный талант. Скоро сюда встанет очередь с гостевым списком, чтобы получить шанс воспользоваться моими фотографическими услугами.

– А что будем делать до тех пор?

– Подождем.

И ты помнишь ожидание, и никем не остановленное капанье крана, и Кадира, который предлагает затянуть его: это же просто, всего пара минут работы, но папа не хочет, папа не дает починить кран: хочу, чтобы капала вода! – вдруг вскрикивает он как-то чересчур громко, и ты помнишь именно это, хотя сам не понимаешь, почему.

Лето 1986-го, студия пустует, клиентов нет, ты проводишь дни в соседских дворах, исследуешь торговый центр, треплешься с алкашами и заводишь дружбу с работником химчистки. И где-то в середине лета ты видишь Мелинду. При первой встрече вы просто рассматриваете друг друга издалека, на второй раз Мелинда показывает тебе свой самодельный пояс с Супер Марио, на третий вы с ней играете в индийского укротителя тигров с ужасно длинным хлыстом и специальными усыпляющими таблетками. И кто-то наверняка рассердился на вас из-за этой вашей игры? Ты этого не помнишь. Но ты помнишь, что Мелинда очень скоро станет твоим первым настоящим закадычным другом, потому что она – совсем как ты. Мелинда понимает, что фантазировать весело, даже если уже учишься в школе, у Мелинды тоже куча выдуманных друзей, которые есть на самом деле, просто обыкновенные взрослые не всегда могут их видеть. Мелинда тоже считает, что играть в супербратьев Марио можно, даже если у тебя нет этой новой телеприставки под названием «Нинтендо», и твоя подруга ужасно злится на тебя, когда однажды ты предлагаешь ей побыть не Марио, а принцессой, которую нужно спасти.

И мы ждали. Запасшись долготерпимыми амбициями, мы позволили часам тикать в предверовании клиентского штурма. Дабы занять время, мы с твоим отцом начали чередовать партии в нарды с ностальгическими дискутированиями. Пока ты заводил дружбу с соседскими детишками, твой отец разделял со мной свои воспоминания об отце и о потерянности, которую он чувствовал из-за своей брошенности. Я помню еще, с какой поэтичностью он примерял на себя тоску по отцу, хотя у него не имелось никакого собственного знания о его персоне.

– Не странно ли это, Кадир? Что моя душа всегда носит в себе эту дыру. С тех времен, как я стал отцом, мне стало только хуже. Я думал, что последствия будут диагонально противоположные. Откуда быть дыре, если я даже не имею знания о том, чего мне не хватает? Как пустота может болеть? И как вылечить боль, выросшую из пустоты?

– Не знаю. Ты пробовал сообщить свои мысли жене?

– Не получается. Не могу. Не знаю, почему. Она все еще думает, что Шарифа и Файсал – мои натуральные родители. И она ничего не знает об одолженных тобой капиталах…

Его прервал твой штурмовой приход. Ты с потным лбом, голым торсом и длинным хлыстом из веревки просвистел вниз по лестнице и спрятался сзади твоего отца. Через секунду дверь открылась патроном соседнего с нами цветочного магазинчика. Он злобно искал «турков, которые охотились на кошку его бабушки с дротиками от дартс». Твой отец с эффективностью укрыл твое тело своим корпусом и отметил, что тех, кто сравнивает его сына с турком, может визитировать его мускулезный кулак, усвоил? Цветочный патрон промямлил: «куда катится наш квартал!». Он вышел из студии, а ты выполз с улыбкой из своего укрытия.

– На чем мы остановились? – примиряюще спросил я. Но твой отец не хотел продолжать. Он сигналировал в твоем направлении и дал мне понять, что наша дискуссия НЕ касалась твоих ушей. Твой отец поменял предмет разговора:

– Как бы ни было, я очень рад твоему сообществу в Швеции, Кадир. Но должен открыть тебе одну вещь. У меня нет никаких шансов вернуть тебе твои финансы. Увы. Не сейчас.

– Мне больно слышать.

– Мне больно признаваться.

– А моя зарплата?

– Твою зарплату я уплачу, даю тебе мое слово. Но с небольшим задержанием. Успех этой студии стал не совсем таким, как я ждал. Но я хочу презентовать тебе вот такое предложение: если ты согласен отложить оплату долга, то взамен от меня ты получишь несравненную пропозицию.

– Какую же? Бесплатное фото на паспорт? – со вздохом спросил я.

– Нет, гораздо лучше. Возможность выучиться основам шведской речи.

– И что мне это даст?

– Сам подумай. Шведский – это германский язык с обилием одолженных интернациональных слов. Если говоришь на шведском, то легко сможешь завладеть немецким и голландским, а потом и английским тоже.

– И?

– Если ты думаешь культивировать свою будущность отельного владельца, то ОБЯЗАН знать много языков, а в особенности – шведский. Потом можешь ретироваться в Табарку с идеальными задатками к отельному успеху. И как раз, когда я смогу отплатить тебе свой финансовый долг, ты откроешь двери в собственный отель и привлечешь в него нордических туристов. И нордических туристочек. Ну как тебе?

– Ну… Я бы предпочел вернуть назад свои капиталы.

Твой отец экспрессировал такую печальную унылость на лице, что я сейчас же пожалел о своих словах.

– Мне нечем тебя вознаградить, Кадир. Увы. Но зато я могу обучить тебя шведским основам. Это осветит твою будущность. И мою. Пернилла переживает от того, что мой статичный шведский отказывается сиять как золото. А шведский – единственный язык, который работает в Швеции. Ни в одной другой стране, что я визитировал, никто не видит такую грандиозную ценность в перфектности языка.

– Но… какие такие страны ты еще визитировал? Кроме Туниса?

– Многие и многие.

– Какие?

– Например, Перниллиных родственников в Дании прошлым летом. Ну так что?

– Ладно, – вздохнул я.

Аккомпанируемые превращением лета в осень, мы с твоим отцом принялись репетировать шведские личные прономены, усиления адъективов и тайны препозиций. Мы заучивали наизусть, что все шведские слова, которые относят себя к людям и животным, нотируются артиклем с неопределенной формой «эн» за исключением ребенка, перед которым ставят «этт»: «этт барн». Мы дрессировали наши языки, принуждая их к энигмам шведского прононса с его богатой палитрой выговаривания звука «у» и «йу» широкими и узкими губами. Перелетные птицы оставляют Швецию, зеленые листья меняют колер на огненно-красный, земля замерзает, песок в песочницх твердеет, а Стокгольм теряет свои грациозные ароматы. А мы нотируем, что шведский называют «языком двадцати девяти букв» или «дыхательным языком», потому что на звуке «х» они выдыхают в контраст к французам, которые на нем немеют, а в знак согласия вдыхают, свернув губы в трубочку.

То, что с нами происходило, я хочу описать следующим, выделенным особым шрифтом, словом:

Шведский язык заполнял меня. Распирал меня. Гармонизировал каждую частицу моего тела.

Откуда быть таким эмоциям? Может, от твоего отца. Это он с такой страстью говорил мне про шведский язык. Это он возглавил процесс моего учения, он делегировал мне свои древние распечатки с курсов шведского для иностранцев, он славил мой энтузиазм и хвалил мои штурмовые успехи. Иногда он бормотал:

– Ты очень легко схватываешь, Кадир, очень легко, – и это, кажется, заполняло его немалой дозой радости (приперченной щепоткой зависти).

Я сказал твоему отцу:

– Сначала я был уверен, что ты хочешь учить меня шведскому, только чтобы отсрочить оплату моих финансов. Но теперь кажется, что я ждал всю мою жизнь, чтобы заговорить на нем. Мой язык словно создан для него. Не для арабского. Не для французского. Шведскость – вот моя судьба, а мое учение двигается легко, как танцующее перышко на ураганном ветру. Ведь так? Тебе учение дается также легко?

Твой отец оппонировал на мой вопрос хмыканьем. Последнее тебя, наверное, поразит, но должен тебе открыть: иногда мне приходило такое чувство, что твой отец учится медленнее меня. Что некоторая деталь его опыта блокирует его познания.

Осенью студия продолжила звучать пустым эхом. Обретенное твоим отцом фотооборудование сияло почти нетронутое, телефон поджидал в тишине, пауки плели паутины в темной комнате. Фотографическая активность нашей студии мирно ленилась в безделье, и даже друзья твоей матери не рвались из своего обожаемого Сёдермальма, чтобы поддержать студию, несмотря на всю их бурно экспрессированную любопытность к «сочным мультикультурным окраинам», как они это обозвали. Я так никогда и не понял целиком содержание этой цитаты. Район, где лоцировалась студия, не был как-то особенно сепарирован от Хорнстулля, где располагалась ваша квартира. Те же дома-коробки, тот же бурый колер повсюду. Такое же светлое большеоконное отделение почты, такой же продуктовый «Консум», такая же вывеска аптеки. Такие же красноносые алкоголисты, которые сидят на скамеечках перед винным «Систембулагетом». Такие же ассирийцы, наоткрывавшие такие же пиццерии под такими же заковырнутыми итальянскими заголовками. Я иногда замечал, что сёдерцы получают натуральное удовольствие, когда нотируют любое решительное отличие между «окраинами» и «центром». Иногда мне казалось, что это напоминает туристов в Табарке, которые с удовольствием нотируют решительное отличие между «мистикой Востока» и «западноевропейской суетой и маетой». И иногда меня, как твоего отца, изгрызало до отчаяния регулярное желание многих концентрироваться на отличиях между людьми. Откуда берется эта зараза? Что, если твоя память о той осени может подсказать какой-то ответ?

И вот приходит осень с привычными осенними буднями, конец воскресным пикникам на берегу Трекантена, никаких больше демонстраций, мама перестала оплакивать Пальме, а папа перестал оплакивать Рефаата. Мама начала работать медсестрой, а папа по утрам, прежде чем отправиться в студию, отводит братиков в детский сад. Ты идешь учиться во второй класс, ведешь себя на отлично, ты один из лучших учеников в классе, в день соревнования младшеклассников на знание таблицы умножения приносишь домой похвальную грамоту. И все же это время некоторого раздрая, потому что у остальных ребят в классе есть машина, и фирменные шмотки, и собственные игровые приставки, и кабельное, и шикарные загородные дома, и списки рождественских подарков на целую страницу. И вот как-то раз ты, наверное, рассказываешь, что вы, между прочим, тоже провели себе кабельное телевидение, и тогда кто-то из ребят интересуется, какой у тебя любимый канал, и ты долго-долго думаешь, потому что точно знаешь, что должен быть какой-то улетный канал, где сутки напролет крутят клипы, и в самый последний момент у тебя всплывает название и ты с гордостью произносишь: У меня любимый музыкальный канал тот, где играют very много disco[87]. Ну, знаете, Disco-Very[88]. Они смотрят на тебя и начинают хохотать, а ты нескоро еще поймешь свою ошибку.

Получается, что тебе гораздо спокойнее после школы ездить в студию и устраивать там перекус в компании папы и Кадира, а потом тусить во дворе с Мелиндой. Совсем недавно вы стали предлагать друг другу «потусить вместе», а не «поиграть вместе». Но все равно встречаетесь каждый день и играете-играете-играете. Никто, кроме Мелинды, не понимает жизнь так глубоко, потому что у Мелинды есть самые желтющие кроссовки «пума» на свете, улыбка, блистающая всеми деснами, и самая плоская стрижка площадкой, даже если сравнить ее со всеми другими обладателями плоских стрижек у тебя в школе. А однажды Мелинда рассказала тебе, что какие-то шестиклашки поставили ей на голову свои стаканы из-под молока и велели отнести их в грязную посуду, и она так и сделала, но потом убежала домой и в слезах влетела в прихожую (слезы были понарошку, разумеется), секунду спустя сестры выскочили из своих комнат, о сестрах Мелинды в районе уже шла слава, потому что их было четыре, все они были великанши, все похожи между собой, с бугристыми ляжками, здоровыми как бревна, мощными бицепсами, в комбинезонах из вареной джинсы. Драться они умели как никто; в прихожей случился кавардак, когда все сестры Мелинды разом стали наперегонки натягивать ботинки, а потом побежали к школе: Олаинка, как была, с зубной щеткой в руке, Адеола, засучивая на бегу рукава, а Файола, самая спокойная из сестер, с самыми хорошими отметками, бежала позади всех и вообще присоединилась в основном, чтобы остановить остальных. Сестры Мелинды ворвались в столовую и стали переходить от одного стола к другому с вопросом: Это вы были? Это вы были? Это вы были? И когда они наконец добрались до того самого стола с замершими шестиклашками, на вопрос «Это вы были?» прозвучал ответ «Где были?» Больше сестрам Мелинды ничего слышать не требовалось: Монифа била коленом между ног, Олаинка работала кулаками, Адеола харкала слюной, а Файола пыталась их успокоить и оттащить, но потом какой-то шестиклассник пробубнил за ее широкой спиной что-то про бананы, и сестры поменялись ролями: Файола лезла в драку, а Адеола пыталась оттеснить ее и остановить.

Ты сидишь на качелях рядом с Мелиндой, глаза у тебя распахнуты во всю ширь. А дальше что было? Потом пришел охранник, а с ним мясистый трудовик, и дравшихся разняли, а шестиклашки ныли и жаловались: Они совсем чеканутые! А сестры Мелинды сборным отрядом покинули столовку, и кто-то успел обчистить чью-то куртку, а кто-то перевернуть стол в коридоре, а Мелинда шла позади всех сестер, и ты помнишь, что, когда она закончила свой рассказ, она улыбалась так, как люди обычно улыбаются, радуясь успеху, которого достигла их семья.

По пути домой ты думаешь, что у тебя-то нет армии из сестер, никаких родственников, которые могли бы прийти на подмогу; нет дяди, который крутит диски в афро-поп-клубе у Санкт Эриксплан. У тебя есть только папа и мама, да еще затасканный Микки Маус, который давно уже разучился стрелять конфетками. И младшие братья, разумеется, братья, которые быстро растут, меньше кричат по ночам, но пакеты с покупками становятся все тяжелее из-за коробок молока и консервов по цене три банки за десятку. И вот тебе уже покупают не сок с мякотью, а сок без мякоти, а потом только концентрат, а потом сок без мякоти только по выходным, потом только утром в воскресенье, не больше стакана на брата. А потом в списке покупок появляется четкое указание: «Кукурузные хлопья – ТОЛЬКО Эльдорадо, НЕ Келлоггз». С деньгами становится все хуже, папа все больше времени проводит в студии, а мама иногда говорит тоном, который подразумевает совсем противоположный смысл: Какое счастье, что мы с тобой оба привносим свой вклад в семейный бюджет, правда, любимый? И чуть позже той же осенью, все тем же тоном шиворот-навыворот: Что бы мы делали без папиного блестящего умения планировать финансы?

И в ту же секунду, что ты заканчиваешь писать слово «финансы» и вопросительный знак вслед за ним, ты вспоминаешь, что, наверное, как раз той осенью папа сформулировал новую стратегию по поддержанию студии на плаву.

Когда же папа представил свой план? Ты этого не помнишь, может быть, вы в это время сидели в студии с Кадиром под молчаливые мольбы телефона? Может, это случилось в тот день, когда Мансур пришел к вам в гости и показывал статью журналиста «Свенска Дагбладет» Эрика Лидена, где тот написал, что Рефаат – это, несомненно, уникальная фигура для шведской экономики, потому что «благодаря своему арабскому происхождению он имеет совершенно особый в сравнении с рядовыми шведами взгляд на жизнь». Да, видимо, это было как раз в тот день, когда Мансур снял очки и покинул потонувшую в клубах сигаретного дыма студию, Кадир молча сидел на месте, а папа произнес: Странная она, эта страна, сначала ты араб, потом швед года, потом опять араб.

Вы вместе поехали обратно домой на поезде, папа молчал всю дорогу. А потом за ужином посмотрел на маму и сказал: Я решил. Кончаем со всем нешведским. Ты права. С этого момента мы будем говорить ТОЛЬКО на шведском. И здесь, и в студии. Мы не будем морочить близнецов языковой путаницей! Никакого больше французского, никакого больше арабского. Мне надобится довести мой шведский до экселлентного совершенства, чтобы гарантировать будущее студии!

Мама аплодирует, ты выражаешь протест, а папа вдруг перестает понимать любые возражения на арабском или французском. По-шведски, сынок. Теперь мы тут все болтаем по-шведски!

Папы меняют язык.

Папы съеживаются самую малость.

Перехвачу себе штурвал рассказчика, чтобы описать следующую фазу нашей шведской учебы. Она инициировалась ранней весной 1987 года. Твоя мать нотировала, что это вряд ли гениальное решение, если твой отец учит меня шведскому (а я его). Она нашла в этом похожесть с мифом про «слепого, который слепого ведет» и рекомендовала нам прибежать к помощи внешнего ассистента. И кого же мы селектировали? Именно. Тебя.

Твой отец прервал твои дворовые игры, позвал тебя в студию и анонсировал свое желание:

– Нам нужна твоя ассистенция. Вместо траты времени на малолетних друзей ты станешь нашим гидом в шведский язык. Даккурдо?

Твой отец разъяснил, что мы нуждаемся в четких языковых правилах, которые дефинируют собой структуры шведского, ты кивнул головой, с трудом не скрывая сияние гордости. Уже на другой день стартовали наши уроки. Когда ты прибыл в пустую, как во все дни, студию, то принес с собой приготовленные записки, и мы запарковали за столом наши тела, полные амбиции добавить света в темный грот, который мы зовем шведским языком.

В следующие месяцы ты изо всех стараний вел себя как взрослый и помогал нам формулировать наши языковые правила. Тут можешь приписать, что это благодаря твоему отцу и Кадиру ты заразился писательскими амбициями.

И ты не можешь не согласиться: в словах Кадира есть своя правда, потому что, формулируя языковые правила, ты впервые взглядываешь на шведский со стороны. И, как знать, может, как раз тогда зарождается твое лингвистическое любопытство? Папа, который решил, что в языке есть система, и просит тебя о помощи, а бывает ли на свете что-то важнее, чем когда папы просят сыновей о помощи? Всю весну сразу после школы ты отправляешься в студию. Ты помогаешь им с грамматикой, тренируешь произношение и, вооружившись словарем, исправляешь их тексты. Изо всех сил стараешься придумать упрощенные правила, которые папа собирает в черную вощеную тетрадку. И ты помнишь это необыкновенное чувство – впервые в жизни знать что-то лучше папы. Это чувство опьяняет тебя, захватывает, и порой ты, может, даже исправляешь то, что на самом деле сказано без ошибки, а порой придумываешь правила, которых нет, но папа продолжает записывать всё в свою тетрадь, а Кадир продолжает подражать твоему произношению, и сейчас у тебя есть такая сила, какой не бывало никогда прежде. Проходит немного времени, и ты замечаешь, как язык начинает раскрываться, замечаешь, что языковые структуры – повсюду, что ты вот-вот поймаешь истину за хвост. Ты собираешь все больше правил с огромным количеством примеров. До того самого дня, когда папа вдруг отбирает у тебя блокнот, прячет его в быльевой шкаф и запрещает тебе продолжать сбор правил. Почему? Этого ты не помнишь. Но помнишь, что продолжаешь их сбор в голове, потому что даже папе не под силу контролировать содержание страниц внутри твоей головы, и ты строишь все новые системы и все новые структуры устройства шведского языка. И лишь однажды, перед самым отъездом Кадира, ты пытаешься убедить папу в том, что шведский вообще-то ужасно арабоненавистнический язык, папа со вздохом интересуется почему же, ты успеваешь привести всего один пример: А как тебе выражение типа «египетская сила»? Самое что ни на есть арабоненавистническое! Папа взмывает с места, а у тебя от оплеухи щека становится пунцовой, и папа шипит: Ты же швед, чертов ты идиот проклятый!

Сейчас я сижу на стойке моего отеля, а передо мной черная вощеная тетрадка. Экстерьер у нее протрепался, блеск пропал, а первый разворот татуирован отпечатком кофейной чашки. И все равно она для меня имеет монструозного размера ностальгическую валентность. Как же нам было весело, когда мы стали друг для друга астронавтами на просторах вселенной шведского языка! И как же не прекрасна была наша сообщность! Все получали по своей компенсации: ты тренировал свой мускулезный язык проговаривать звуки «р» и «ш» (наконец-то!!!). Я препарировал свои отельерные директорские способности. Твой отец тренировал свой шведский, чтобы служить своим фотоклиентам на правильном языке. Ну что, смогут наши языковые правила отстоять себе позиции в книге про твоего отца? Думаю, да. Тут ниже я перевел текст из тетрадки, примерно совсем как мы писали (приперчил немного дополнительной метафоричностью). И да, кстати, пока не забыл: если уж ты упрямо хочешь вспоминать одну оплеуху, которую твой отец по нечаянности тебе делегировал, то позволь напомнить тебе об истине. Это была такая «оплеуха», которую мы скорее назовем «хлопочком мягче любого рождественского свитера». И это было для твоей же пользы, заруби себе, пожалуйста.

ЯЗЫКОВЫЕ ПРАВИЛА КЕМИРИ (И КАДИРА)

Сформулированы в ожидании фотоклиентов весной 1987 г.

ИНТРОДУКЦИЯ

Шведский – это язык шведов. Шведский менталитет носит в себе большой интерес к разным феноменам. Менталитет отражается в языке шведов. Это витально важно. Чтобы понять шведов и их юмор с их странными манерами говорить о погоде и кивать в свое несогласие, нам нужно понять шведов. Менталитет и язык повязаны между друг другом, туда и обратно в том бесконечном зеркале, которое символизируется двумя поставленными перед друг другом зеркалами в пропотевшей раздевалке.

Юнас, это моя декорированная интродукция с поэтичной метафорой, которую я уворовал у твоего отца.

Кто же такие тогда шведы? Опишем их и сопоставим друг к другу их язык и их менталитет.

ПРАВИЛО 1 ДЛЯ ЗАПОМИНАНИЯ

Шведский – язык заимствований. Когда сомневаешься – возьми французский эквивалент. Или английский. Это сбережет тебе много времени в заучивании вокабуляра. Шведы – народ, который быстро отдается влияниям из остального мира.

Это было наше первичное языковое правило. Мы коллекционировали в тетрадь монструозное количество корреспонденций между шведским, французским и английским для эффективного конструирования нашего вокабуляра. В двойные колонки со стрелками мы ставили субстантивы, например, «рандеву», «авеню», «портмоне», «колер». К адъективам принадлежат слова вроде «витальный», «перфектный», «премьерный». Отдельный разворот посвятился большому множеству глаголов, там находим «анонсировать», «променировать», «оппонировать», «лоцировать».

ПРАВИЛО 2 ДЛЯ ЗАПОМИНАНИЯ

Еще шведский можно презентовать как язык мелодии – когда не уверен, обрати внимание на нюансы ударений. Шведы обожают песни и музыку. Никакой другой народ не поет столько в хоре, сколько это делают шведы. Пернилла, кстати, училась в музыкальном классе. Шведы поют песни в праздники, дни рождения и перед тем, как выпить алкоголь. Если что-то получилось, то говорят «как по нотам», а если кто врет и притворяется, то он «фальшивит». Все в шведском – музыка.

Это было наше вторичное правило, сформулированное, чтобы пытаться различить слова между собой, если они оказались конфузными копиями друг друга с ед. инственным витально важным различением только в ударении и прононсировании, и то не всегда. Возьмем для примера выражение «в душе» (когда речь идет про спиритуальную суть в человеке) и «в душе» (в струях воды). «Лук», овощ из магазина, мы сепарировали от «лука» оружия, мужского имени «Люк», уличного «люка» и поля за городом, которое называют «луг». «Белки» (звери) соревнуются с «белками» (в глазах) и «белками» (в продуктах). А «передохнуть» с ударением на «у» совсем не то же, что «передохнуть» с ударением на «о».

Можно «засыпать в кровати» и «засыпать вопросами».

Можно сказать, что я «накрою стол», и можно «стоять на краю».

Можно «испытать муку» и «покупать муку».

Смотри также «замок», «орган», «запах»…

Мы с твоим отцом с вниманием практиковали прононсы и ударения, чтобы добиться правильной мелодии, прежде чем перейти к последующему правилу.

ПРАВИЛО 3 ДЛЯ ЗАПОМИНАНИЯ

И даже когда мелодия целиком идентичная, поэтичная многозначительность в шведском сбивает с толка. Следи за контекстом! Шведы с большим придыханием относятся к платам в пользу государства. Так, долг означает денежную обязанность, а еще символизирует любую другую ответственность.

Тут идет много страниц эквивалентных этому примеров. В конце их твой родитель премирует похвалой свое любимое слово «крутить».

Эх, что за волшебное слово, оно в символичной форме показывает всю поэтичность языка! По контексту оно может носить в себе три диагонально противоположных значения. «Крутить» можно другими людьми, это значит, что ты ими командуешь со своей целью. Можно «крутить» по городу, то есть ездить или бродить без цели и понимания. А еще можно «крутить», когда хитришь и не хочешь сказать правду, или «крутить» романы и интриги, значит, тоже кого-то дурачить.

А когда твой отец закончил, ты сразу добавил:

– А еще можно крутить хвостом и головой! – и твой родитель закивал на это и вписал слова в тетрадь.

ПРАВИЛО 4 ДЛЯ ЗАПОМИНАНИЯ

Шведский язык любит музыку, в особенности птичьи песни! На радио тут есть паузы, когда играют записи птичьего пения, а актуальность птиц отражается в сотнях шведских выражений.

К этому времени мы заметили, что твой интерес к нашим языковым дискуссиям начал максимизироваться. На следующий день после формулирования этого правила ты пришел в студию с длинным списком примеров:

«Петушиться» значит задирать других и сердиться из-за пустяков, а «куролесить» – хулиганить. Шведы «пищат от радости», когда им что-то ужасно нравится, и «заливаются соловьем», когда льстят или врут о чем-то. Еще они «кукуют», когда ждут чего-то и «считают ворон» от рассеянности. Человек может быть свободен «как птица», взгляд бывает зоркий «орлиный» или «осовелый», когда хочешь спать. «Опериться» и «встать на крыло» говорят про тех, кто мужает, а артистическую карьерную вершину называют «лебединой песней». Кстати, в анкетах шведы ставят «галочки». А когда что-то подозревают, то говорят про «сов во мху». От холода люди покрываются «гусиной кожей», а когда сильно ссорятся, то «пух и перья летят». Фальшивую новость в газете называют «уткой», а сплетни приносит «сорока на хвосте». Неумных женщин называют «курицами», а красивую «цыпочкой». Хмурый человек смотрит как «сыч». Если у тебя мало прав, то у тебя «птичьи права», а мужские причиндалы называют «яйцами».

Юнас, я знаю, что в твоей коллекции еще больше слов, но этих хватит, я так думаю.

ПРАВИЛО 5 ДЛЯ ЗАПОМИНАНИЯ

Кстати, давайте-ка переформулируем. Для шведского менталитета витальны не только птицы. ВСЯ природа ЦЕЛИКОМ постоянно рядом с ними. У них одних есть их знаменитое Право всеобщего доступа. Природа – их главное ВСЁ.

С этого момента ты начал проводить еще больше времени с нашими правилами. Ты стал читать словари и сам хихикал с собой над старым шведско-французским лексиконом твоего отца. После чего сформулировал это правило и презентовал нам множества примеров. Твой отец был сильно восхищен и одобрял тебя. Вначале. Что, в свою очередь, похоже, только подкармливало твой голод, а не утоляло его.

Место, где шведам хорошо, они называют «земляничной поляной». Когда они запутались в очевидной вещи, то «заблудились в трех соснах». Подозрительного и неприятного человека называют «фруктом», победителям вручают «лавровый венок». Если кто-то умирает, то он «дает дуба», а старого деда называют «сморчок». Когда переходят к сути дела, то «рубят по свёкле». Про человеческую жизнь говорят «земной путь», простых людей называют «соль земли», а сюрприз – это «рояль в кустах».

В репродуктивной жизни природа тоже постоянно рядом. У красивой женщины кожа «как персик». Ее гладят по груди, грудь еще называют «персями» или «дыньками». Скоро после этого у нее намокает ее «кустик». Мужчина оплодотворяет ее своим «хреном» или «перцем». По-другому это называется «осеменяет». А про то, что мужчина и женщина делают вместе, говорят «вкусить запретный плод».

Эти фразы вызвали у всех нас троих много веселья. На этом месте заканчивается место для записи правила, но через несколько страниц инвентаризация природы продолжается дальше…

Кстати, не надо забывать про шведские имена: где еще уследишь влияние природы лучше, чем в фамилиях звезд? Есть пианист Ларс «Рооз» и поп-певец Лассе «Бергхаген» (а «берг» же гора), писательница Астрид «Линдгрен» («линд» – липа, «грен» – ветка) и лыжник Гунде «Сван» (а это вообще лебедь!). Есть еще архитектор «Асплунд» (осиновая роща), режиссер «Бергман» (снова гора) и лыжник «Стенмарк» (камень и земля, то есть каменная земля). Журналист «Лагеркранц» (а вот и лавровый венок) и политики «Пальме» и «Бьёрк» (с пальмой понятно, а второй – береза). Не забудем также ведущего Магнуса «Хэр-ен-Стама» (получается «Вот-он-ствол (дерева, само собой)»). Шведская природа везде рядом с нами! Иногда даже в именах людей! Какой другой народ дает детям имена «Стиг» (тропинка), «Бьёрн» (медведь) и [Х].

Тут не могу разобрать почерк. Перейдем к…

ПРАВИЛУ 6 ДЛЯ ЗАПОМИНАНИЯ

Хм… Мой сын говорит: конечно, шведам вся ПРИРОДА очень важна, но что разве не лес они идолизируют ПРЕЖДЕ всего остального? Лес, а прежде всего деревья. Шведы – Лесной народ! Швеция – страна деревьев!

Тут уже ты становишься слишком гиперактивным в своем коллекционировании языковых примеров. Все чаще твои пальчики сами тянутся к ручке и заносят в тетрадь новые словесные примеры слов.

Скажем, такие:

Все, что есть на дереве, может стать в шведском новыми словами. В слове «коробка» есть «кора», ведь коробка забирает в себя свое содержимое. Очень важного человека называют «шишкой». Вместо поспать можно сказать «соснуть». А когда очень холодно, то говорят, что на улице «дубак». Очень волосатые брови называют «кустистыми». Бывает еще «роза ветров». Можно «семенить» при ходьбе, «вязнуть» в проблемах. У слова есть «корень», тетради состоят из «листов», а линии метро из «веток». Когда чем-то недоволен, можно сказать «ёлки-палки». Уффф, пальцы устают писать.

… ты прямо так и написал в тетради…

Можно «лежать бревном» или «пустить корни». Когда ругаешь кого-то, то ты его «пилишь». Еще говорят вести себя «тише воды, ниже травы». Если ты сильно расстроен, то «теряешь почву под ногами». Если между людьми нет согласия, то про такое говорят «кто в лес, кто по дрова». Если у тебя мало денег, то про тебя скажут, что ты «на бобах». А у розетки есть свое «гнездо».

Когда ты вот это написал, я сильно закашлял горлом несколько раз подряд… Твой отец меня проигнорировал.

Ну и самое явное доказательство, что шведы помешаны на природе, это вот что: свою столицу они назвали «СтокХОЛМ»! И своей экономической валюте дали имя «КРОНА»! (Тут тебе холм, а растущее на нем дерево венчает, само собой, крона из листьев.)

Дальше следует отрезок, который мы можем исключить из текста, потому что он перечеркнут. Ты там пытался убедить нас, что шведы «алкогольный народ». Под всеми линиями можно различить, что «навеселе синонимирует хорошему проведению времени, шведы ходят на бровях и закладывают за воротник» и еще ниже «если швед просит тебя отъехать, он предлагает сдать на-зад», «а когда кого-то хочешь повеселить, ты его пытаешься под-зад-орить и…» После этого, похоже, твой отец остановил твое писание правила и забрал ручку себе.

ПРАВИЛО 7 ДЛЯ ЗАПОМИНАНИЯ

Что шведы любят больше, чем молочные продукты? Ничего! Молоко у них имеется в десятке всяких вариантов, и они его пьют как воду. Они Молочный народ, вот вам честное слово!

В этом разделе в тетради написано:

Если тебе хорошо живется, то ты «как сыр в масле катаешься». А если, наоборот, не повезло, то ты как будто «масло продал, а денежки потерял». Глупого и неопытного называют «молокососом». Когда что-то получается, то оно идет «как по маслу». Зубы у детей называются «молочные»! И здороваются шведы иногда словами «здорово, корова!» Еще они плачут «над пролитым молоком», когда что-то жалеют. И если у человека голос вкрадчивый, то он «масляный». И от скуки они «киснут». А еще, еще… есть много других слов, не сомневаюсь даже. ТОЧНО! Как называют лучших людей? Про них говорят «сливки общества»!

Где-то в этом месте твоему отцу дали заказ фотографировать комнату одного пенсионера с ее содержанием в доме престарелых после того, как он умер. Твой родитель выполнил этот проект с большим куражом и пунктуальностью. В темной комнате он нашел время спросить меня шепотом:

– Как, по-твоему, будет преувеличением, если я скажу, что мой сын… не такой, как все?

– Нет, а ты про что конкретно? Про то, что он поздно заговорил, про его корпулентность или про то, что он упрямо продолжает вести беседы с самим собой?

Твой отец со злостью откашлял свой голос.

– Постерегись, Кадир. Я о том, что он так много времени отдает нашим языковым правилам. Ты разве не видел его? Он кричит «Ой-ой-ой! Мои теории растут во всю ширь – шведский меня всего захватил, я вижу связи, знания несут меня вперед! Мои теории разрастаются с пылом и скоростью лесного пожара!» Меня тревожит его развитие! Нет ничего позитивного в том, что в моем сыне максимизируется страсть к чему-то, что имеет такую могучую мощь.

– Думаю, он просто напоминает тебе тебя самого.

Это заставило твоего отца прервать беседу. Мы продолжили работу в темной комнате. Я слышал твоего отца, который сказал:

– Это не обещает ничего хорошего в будущем.

Затем следуют пустые страницы (по ошибке?), пока не презентуется новое правило.

ПРАВИЛО 8 ДЛЯ ЗАПОМИНАНИЯ

Шведы, они же, кроме того, Климатический народ… Так? Да, наверное… ДА!!! Снег и лед стоят в центре понимания шведского мира. Когда кто-то внезапно приходит, он «сваливается как снег на голову». Главное блюдо на любой праздник у них «се-ЛЁД-ка». Ветер тоже очень важен. Хорошие начинания они называют «порывами». Еще они советуют «держать нос по ветру». И предлагают не устраивать «бурю в стакане» из-за пустяков.

На этом месте твой отец стал предлагать тебе больше времени тратить на уроки вместо языковых правил. Параллельно с этим я начал планировать свой вояж домой. Дальнейшие буквы в тетради перестают отражать полные предложения. Вместо этого они хаотически чехардуют друг за другом.

ПРАВИЛО 9 ДЛЯ ЗАПОМИНАНИЯ

Давайте не будем лимитировать себя интересом шведов к природе. Сказочный мир животных тоже стоит в центре и имеет важность. Быстро побежать у них – это «ломануться, как лось», а передразнивать кого-то – «обезьянничать». Когда громко кричат, то «визжат как поросята», что-то приятное называют иногда «поросячья радость», а про грязь и пачканье часто говорят «свинячить» и «свинство», а «окуни» окунаются, а «медвежья услуга» никому не нравится и «как рыба об лед» бьются от радости или, может, от злости, еще можно «дать леща» кому-то, а «с гуся вода» еще, а в «тюлене» есть «лень», от жадности «жаба душит», и «козлы», чтобы дрова пилить, а через «коня» прыгают в спортзале, громко кричат «как резаная свинья», содержимое носа называют «козявками», строгими бывают «в ежовых рукавицах», когда упрямятся – «быкуют», а когда ссорятся – «собачатся», а если влюбляешься – в животе «бабочки», а по коже «мурашки» ползают, и еще бывает «ни рыба ни мясо», и что-то съесть в одиночку будет «захомячить», а голодный «как волк», и рынок бывает «блошиный», а если что-то плохое, то оно «вшивое», и «вожжа под хвост», и ржать как «конь», а еще «птица высокого полета» и «как до жирафа» (высота по центру всего – шведы все оч. высокие!), и…

Тут твой отец стал уже входить в сильное раздражение из-за твоих регулярных дискутирований про языковые правила. Он сказал тебе:

– Поверни лучше внимание на свои уроки! Иди в футбол играть! Побудь нормальным ребенком! Эти правила мне были нужны с искрой в глазах, а не с тем накалом страстей, который ты нам презентуешь. Не надо притягивать за волосы все подряд!

И знаешь, какую странную штуку ты в итоге ему ответил? Ты посидел, зажав между губами желтый карандаш, подумал немного и анонсировал вот что:

– Это тоже можно вынести в языковое правило! «На бровях» тоже сюда подходит. Кто беспокоится о волосах больше шведов? Контуры истины все отчетливее для меня!

Твой отец отвернул от тебя тяжело вздыхающий анфас. На следующей странице вписано десятое и заключающее список правило:

ПРАВИЛО 10 ДЛЯ ЗАПОМИНАНИЯ

Шведы еще и Волосатый народ. Прически имеют в Швеции большой вес, профессия парикмахера носит статус стабильного благополучия, и все это мы, разумеется, наблюдаем и в языковом узусе. Без сомнений включаем сюда «притягивать за волосы», а еще прекрасную «шевелюру», и хрупкое «на волосок от» опасности, и ненадежное «висеть на волоске», пугающее «волосы дыбом», педантичное «волосок к волоску», и очень о чем-то жалеть – это «рвать на себе волосы», а сильно стыдиться чего-то – это «краснеть до корней волос». И если хоть «один волос» упадет с головы моего друга, и я «поседею» раньше времени, если не вытащу сам себя за «волосы», и «волосы на голове шевелятся, когда на волосок от седых волос».

Таким было наше десятое правило. Мы можем резюмировать главу, цитируя похвалу эксклюзивной поэтичности шведского языка, которой с регулярностью премировал его твой отец (хотя этого и нет в нашей тетради). Помнишь его слова? Он мог сказать как-то так:

Давайте же вокалируем во весь голос: Шведский – это язык заимствований, мелодий, молочных продуктов, природы, животных и шевелюр! И еще оптимизма! Шведский – это язык, в котором узкий конец тупиковой улицы не становится «дэдэндом» («мертвым концом»), как в английском, или «куль-де-саком» («задом мешка»), как во французском. В Швеции он становится местом для разворота, компромисса, отступа в сторону для бессчетных альтернатив. В шведском у такой улицы всегда есть пояснительное добавление… переулок с возвратом…

Хотя вообще-то наш учебник заключает страница, на которой кто-то злыми черными большими буквами написал:

НО ОН ЕЩЕ И ЯЗЫК АРАБОНЕНАВИСТНИЧЕСТВА: ВЕДЬ КАКОЙ ДРУГОЙ НАРОД РУГАЕТСЯ ЕГИПЕТСКОЙ СИЛОЙ!

Но эти слова были потом перечеркнуты твоим отцом.

В апреле 1987 года я принял решение ретироваться к себе домой в Тунис. Вера в экономический талант твоего отца съежилась в моей груди, а тоска по туристочкам Табарки выросла многократно. А с ней тоска по будням в отеле «Мажестик» и по моим партнерам по покеру.

Мои чувства к статусу вашей фамилии также стали отяжелять меня. Грязные туфли твоего отца и его дырявые береты, утомленный медсестринский экстерьер твоей матери, ваша любовь покупать всё габаритными упаковками в магазинах дешевых товаров, купоны на скидку в три кроны, закрепленные на магнит на дверце холодильника, ваш телевизор с антенной, перевязанной скотчем, наследованные ползунки твоих братьев, твоя комната с конструированными руками твоего отца книжными полками. Все это наполняло меня трагедийной неприязнью. Ведь не к этому разве же стремился твоей отец, когда покидал Тунис?

Твой родитель запер студию и эскортировал меня к Центральному вокзалу, чтобы там проститься. При расставании он делегировал мне скромную сумму от моей зарплаты и в плюс к ней нашу коллективную тетрадь с языковыми правилами:

– Вот, сувенир тебе. Лучше пусть ты возьмешь, тогда мой сын не будет дальше туманить себе голову своими фантазиями.

Я принял тетрадь. И анонсировал после этого фразу, о которой после сожалел и вернул бы назад в свой рот одним вдохом воздуха, как обычно показывают в рекламе спасительных леденцов от кашля. Если б только мог.

– Спасибо, Аббас. На будущую удачу. Надеюсь, ты преуспеешь в амбициях не заразить твоего сына изгойством.

– Как это?

– Ну, потому что ведь изгойство, оно, кажется, перебирается по наследству из одного поколения в следующее? И к тому, что заражает тех, кто рядом? В манере заразительной инфекции…

Эту мысль я успел выполировать в моем одиночестве и чувствовал гордость, потому что мог теперь фонтанировать это озарение на твоего родителя. Твой отец кивнул в ответ головой.

– Это самое мудрое, что я слышал за долгое время, Кадир. Изгойство как зараза. Надо запомнить. А если когда-нибудь тебя визитирует мысль о том, как мне максимизировать успех моей студии, сообщи ее мне… Гарантирую заплатить тебе мою долговую сумму вместе с добавленным процентом так быстро, как только смогу.

Мы взаимно помахали рукой на прощание. Этот образ – твой отец с небритыми щеками хмуро машет мне за окошком автобуса, который отвезет меня в аэропорт, – крепко отпечатался в моей памяти. Это последний раз, когда я видел твоего отца и мог автоматически узнать его.