Сердечнейше приветствую тебя!

Спасибо, что продолжаешь рассказывать про свои будни дебютного писателя. Ты не шутишь, когда пишешь, что отправился на поезде аж до Сундсвалля, чтобы «поболтать про книжку с тремя попивавшими кофеек тетушками и одним похрюкивающим бульдогом»? ХА-ХА, меня это очень повеселило! А ты не лукавишь, когда пишешь, что наслаждаешься каждой секундой? Не маловато гламура? Благодарю тебя и за усердные вопросы. И кто же транслировал тебе всю эту информацию? Я, конечно, признателен, что ты коллекционируешь факты из других источников, но… Не перегнись с амбициями! У семи поваров вместо нежной каши будет бурда на машинном масле.

Когда ты пишешь, что «некоторые источники» снабдили твоего отца в его годы в Табарке характеристиками типа «джендубского жеребца», «the Tunisian Stallion»[39] и «вечного изменщика», я заполняюсь тревогой. Эти твои источники наверняка дефектные! Скажи, это все разболтанные друзья твоего отца выложили тебе такие прозвища, пока ты проводил каникулы в Тунисе? Это все полуглухарь Амин или полугном Надир? Не верь ты людским разболтанным языкам! Да, конечно, твоего отца прозывали казановой, но это же НЕ ОДНО и то же, что водить романы с несколькими женщинами сразу. Уж точно не после того, как у него стряслось рандеву с твоей матерью! Ну а разговоры про то, что он приударил за твоей матерью ПОСЛЕ того, как его «знатно отшила» ее рыжеволосая крупногрудая коллега-стюардесса, это такой поклеп, который называется неправда и никак иначе!

Есть много женщин на свете, но только одна Пернилла. Есть много слухов, но только одна правда. И эта правда и будет презентована в книге. И ничего кроме. Мы с тобой друг друга поняли?

В последнее время меня все стесняет один вопрос: что ты дефинируешь как самую крупную угрозу качеству нашей книги? В моем понимании это читательская скука. Слишком много есть в мире книг, где сухость фраз так натирает глаза, что изнемогает читателя. Полагаю, твой взгляд на книги согласен с моим? Твой родитель детализировал мне в подробностях, как ты с руганью сбегал раз за разом с тяжеловесных литературных чтений и как кормил мусорное ведро свежими романами. (Кстати, а правда, что вы с Мелиндой разбили витрину редакции «Нурстедт» в начале девяностых, потому что разозлились на их сборник против расизма «Заговор чернокожих», в котором Том Йельте и Доктор Албан выбрали в роли «черномазых» для своих интервью Мауро Скокко, Яна Гийу и Изабеллу Скорупко?[40] Ты своему редактору Стефану в этом признавался? ХА-ХА, смешно же тебя клинило в юные дни… [Но я понимаю, почему твой отец не разделял твоего настроения.].)

Для того чтобы прикормить интерес нашего читателя, предлагаю вот что: пусть наша книга циклично меняет свою литературную форму! Давай же запустим теперь вторичную часть книги, где сначала представим читателю аутентичные письма твоего отца, а потом дадим тебе презентовать первичные твои воспоминания о нем. Как оценишь такую идею? Я вполне уверен в ее гениальности. Пусть этой частью рулит твой отец, я же упрячусь в сноски. (А ты станешь… Штурманом? Стюардом? ХА-ХА! Просто дразнюсь.)

В приложении найдешь письма твоего отца, переведенные на мелодичный шведский язык. Я выложил силы по максимуму и рассчитываю на твою признательную оценку.

Твой извечный друг

Кадир

Стокгольм, 2 февраля 1978 г.

Здоровья тебе, Кадир!

Многие почести воздаются тебе заглавными буквами из заснеженного угла Европы, который мы зовем Швецией. Я сижу в крошечной кухне Перниллы и составляю для тебя эти фразы. Мороз атакует дом снаружи, но сегодня холод немного гуманнее. Если сравнить со вчера. Даже по шведским стандартам зима была лютая, морозный рекорд побили, и как-то ночью температура свалилась до целых минус тридцати. Но в трехслойной одежде и недавно обретенном трехцветном шарфе я одолел зимний холод перед радиоактивно жарким огнем, который мы, поэты, зовем любовью.

Позволь описать тебе мое прибытие. Поездка прошла безболезненно. Письмо Перниллы пригласило меня пересечь граничную черту моей новой родины. Жилище Перниллы находится в очень современном районе вблизи Стокгольма. Ее дом стоит в ряду с еще восьмью такими же домами. Все они высоченные, с современными угловатостями, коричневого цвета, с лифтами в зеркальных декорациях и этажными кнопками, которые горят огнями, когда на них нажимаешь. Пока я поднимался на ее седьмой этаж, меня колотила нервозная дрожь. Я сигнализировал в ее звонок и подождал в тишине. Ничего не произошло. Я снова сигнализировал. Ничего не произошло. Я сигнализировал в звонок еще, и еще, и еще, и еще. Потом услышал топотливый шепот за дверью ее соседей. Я поменял стратегию действия. На листке бумаги я написал такую фразу:

«Je t’attends à Centralen… / Ton Chat Unique».[41]

Бумагу я опустил в почтовый ящик и потом возвратил свое тело на Центральный вокзал. Сидя многие часы в кафе с чашкой кофе, приперченного коньяком, я одолевался сомнениями. Может, мне надо было предупредить Перниллу о моем приезде? Может, гениальная идея представить ей мое наличие сюрпризом была не такой уж гениальной? Может, она уехала в отпуск? Может, она полнится злостью от того, что я молчал в корреспонденции? Все эти вопросы разрастались во мне, пока шло время. Обед, середина дня, вечер. Разочарование от моего фиаско, тягостное ворчание официанток, гора переломанных зуботычек и пакетиков из-под сахара. Она, наверное, забыла меня, все потеряно, что я наделал? Уровень алкоголя во мне добавил трагизма, и досада еще приросла.

И тогда… Сквозь сумрак разочарования от входа кафе раздался окрик:

– АББАС!

Там стояла она, в дымке контрового света. Пернилла. Ее вытянутое тело, огненный взгляд, нос богини. И она расцветает улыбкой. Эта ее улыбка налетает сквозь темное вечернее тусклое кафе, озаряет его новыми красками, отражается от стекла на прилавке с пирожными и слепит глаза панкам, бродягам и усталым контролерам.

Она изучает мой взгляд и качает головой, наши улыбки встречаются. Она подходит к моему столику, замечает мой алкогольный аромат, рассматривает мой потрепанный экстерьер и спрашивает шепотом:

– Ты что, не мог сперва позвонить?

И у меня не находится ответа. Все слова меня оставили. Есть только она. Она! Я вмиг протрезвел, погрузил бутылку себе в карман и эскортировал за ней в метро.

С того дня мы живем в магическом симбиозе в ее маленькой двухкомнатке, где на стене на афише расположился Боб Марли, а запах сигарет ласкает мне нюх. Пернилла летает на внутренних рейсах, так что я редко надолго остаюсь в изоляции. Когда она на работе, я общаюсь со своей записной книжкой, в которую коллекционирую наблюдения и поэзийные фразы. Вот, например, такую: «Швеция… Ах, Швеция. Страна бесшумных вагонов метро, изящных женщин и многих возможностей. Швеция – это воздушная чистота, водная поднебесность и умопомрачительные виды с мостов в центре города. Все в Швеции лишено запаха и цвета, точно выверено, бело, гладко и опрятно, совсем как кожа на руках Перниллы. Ах, кожа Перниллы. Всего одна из многих причин, по которым мой выбор пал покинуть лучшего друга и едва начавшуюся карьеру фотографа».

Рождественское празднование я пережил без серьезных затруднений. Перед праздником Пернилла сказала:

– Чтоб ты знал: у шведов рождественские традиции – это сугубо приватное дело, и может пройти много лет, пока человек получит такой статус, чтобы его пригласили как гостя.

Поэтому рождественский праздник я провел сольно, ожидая Перниллу в ее квартире. Весь квартал накрыла могильная тишина. Нигде не замечалось никаких признаков того, что сейчас тут час веселья. Я разнообразил свое общество телевизором, заставил себя различать отдельные шведские слова и смешал рождественский лимонад с алкогольным усилением. Включил обретенную недавно пластинку Стиви Уандера. Я усиленно курил сигареты на подснежном балконе. Время без Перниллы почему-то ползет для меня еле-еле. Я не понимаю, что она со мной сделала. Неужели это и называется любовью, Кадир? Когда в сольном состоянии чувствуешь себя таким надтреснутым, что каждый вдох дается с трудом? Пернилла вернулась от родителей через два дня после сочельника, и я заметил в ее глазах изменившийся блеск.

– Что произошло? – спросил я.

– Ничего.

– Скажи же.

– Нет… Не хочу про это говорить.

– Милая моя Пернилла, давай не будем ставить между нами секреты. Раздели со мной сейчас свои чувства.

Пернилла вздохнула глубоко в легкие и задрожала губой.

– Просто, понимаешь, это всё… Знаешь, каково это, когда тебя ранят предрассудки близких?

– Нууу, такое чувство мне, честно говоря, не слишком знакомо.

– Тогда ты не понимаешь, что я чувствую. Моя мать до смерти боится наших с тобой отношений. С тех пор, как я ей о тебе рассказала, она перманентно предупреждает меня об агрессивном темпераменте мусульман. Она вручила мне множественные статьи о мусульманском терроризме и отказывается называть тебя иначе как «авантюрист».

– Хм…

– И теперь не захотела пригласить тебя к нам на праздник.

– Но… Ты же сказала, что празднование рождества – это семейное приватное…

– Я соврала. Мой старший брат притащил своих чертовых дружков по теннису, и его подружку-американку тоже позвали. Весь квартал собрался на праздник. Соседи, двоюродная родня с собаками их детей в придачу. Но не ты, с которым я делю любовь и дом. Иногда я их просто ненавижу. НЕНАВИЖУ.

И тут она разразилась плачем, а я держал ее дрожащие плечи и прижимал к себе ее тепло. Я думал: Даже плач у нее со своим характером. Пернилла своим плачем сильно отличается от мажоритарной массы всех прочих женщин. Он не бывает у нее символом отчаяния или слабости. Нет, это вибрации вулканической ярости, прущей изнутри. Все слезы она мигом смахивает рукой, как машинными дворниками. Будто каждая несмахнутая слеза разъедает ее гордость. Весь вечер мы утешали горести друг другу, а когда уже засыпали, мои губы прошептали:

– Любимая моя Пернилла! Я люблю тебя больше всего. Мы справимся с этим, вместе мы им покажем, нас никогда не победить. НИКОГДА!!! Мы ошарашим твою чертову родню, мы разломаем все, что они себе напридумывали, насладимся их мольбами о прощении. Они меня видят исламским фундаменталистом, а тебя обдуренной дочкой. Вот тебе мое прошептанное слово, я так сейчас думаю и я готов это себе на лбу татуировать в наказание, если встану в лужу: после моего успеха твоя родня будет, рыдая, слизывать пот с наших шикарных новообретенных туфель. Мой менталитет станет таким шведским, что им и не снилось. Мой фотографический успех вспыхнет ярче, чем их поганые елки. Наши экономические ресурсы левитируют выше, чем их поганая телебашня. Давай начнем обратный отсчет к тому дню, когда Кемири построят большую шведскую семью с влиянием, как у Бонниер, и капиталом, как у Рокфеллеров.

Пернилла встряхнулась из сна и пробормотала, не поднимая с глаз ресниц в алмазах:

– Но… мы не должны забывать о народной борьбе.

Никто не был мне милее, чем эта странная женщина, Кадир. Я торжествующе заявил ей, что мы с ней вместе на все наше будущее будущее!

Наше новогоднее празднование искрилось присутствием всех друзей Перниллы, в большом доме в районе под названием Скарпнек. Там были деревянные паркеты и монструозный запас алкоголя. Друзья Перниллы были ко мне сердечно гостеприимны, тепло мне улыбались, интересовались моим взглядом на политику и рецидивно приносили свои поздравления «Пророку» Халиля Джебрана[42]. Под счет двенадцати ударов Пернилла утянула меня в сторону от всех, она прошептала мне в ухо слова, которые я не могу тебе записать, и мы разделили небесный поцелуй под аккомпанемент небесных взрывных огней.[43]

На восходе нового года мы с Перниллой променировали через тысячу стокгольмских парков, озер и мостов. Снег мягко шлепал с неба, воздух дымом шел из наших ртов, а мороз был такой холодный, что волоски внутри носа слипались вместе при дыхании (непривычное, но не противное ощущение). Снег хрустел под ногами, солнце было ослепительно прекрасно, а вода вся заледенела. Как-то раз мы наблюдали малышей, которые закинули себя спинами в снег, а потом барахтались там и извивались телами в диких конвульсиях. Пернилла указала на снежный рисунок и дефинировала, что они делают так называемых «ангелов». После этого мы взглянули друг другу в глаза и не говоря слов сказали друг другу слова, если понимаешь, о чем я.

Здесь я остановлюсь в надежде на твой скорый ответ.

Аббас[44]

Стокгольм, 15 апреля 1978 г.

Здоровья тебе, Кадир!

Благодарю тебя за красиво расписанное письмо и обстоятельный расчет того, как именно процент по моему долгу подрос за эти первые полгода. Моя шведская жизнь обрела наконец свою будничную рутину. Мы с Перниллой составляем друг другу непрерывную компанию, почти как мы с тобой в Табарке. Вместе мы протестуем за расширение прав женщин и выражаем критику атомной энергетике, капитализму, апартеиду и меховой промышленности. Вместе проводим вечера в кинозалах и гуляем до метро, наслаждаясь чудесными весенними ароматами – робко пробивающихся листочков, сосисочных киосков, лавандового мыла моей жены. Помнишь, как я называл Швецию страной, где все «лишено запаха и цвета»? Теперь это уже несообразно. Весна в Швеции пахнет и живет, люди отряхивают с себя спячку, улыбаются в метро и иногда (хотя редко) даже отвечают в лифте приветом на привет соседей. Весеннее тепло все переменяет.

Одновременно с прогрессированием нашей с Перниллой любви я отделяю время и для своей фотографической карьеры. Первым делом мне надо было обнаружить место ассистента. Я направлял шаги к одному фотоателье за другим, презентовал мои рабочие опыты из Табарки и предлагал себя за совсем небольшую или почти бесплатную цену. Успех не пришел внезапно. Мне все время встречались фотографы, которые поясняли, что они, увы, не могут взять себе ассистента, раз он не располагает шведским языком. Они игнорировали все мои аргументы о том, что мир изображений не требует автоматом языковой адекватности.

К моей удаче, коллега Перниллы познакомила меня со шведско-финским фотографом по имени Райно. Райно специализируется в тонком искусстве, которое мы зовем фотографированием еды. Его ресницы сияют, как белый мех над раскрасневшим носом. У него усы пожелтелого моржового фасона, а привычка выпивать не вполне умеренная. Зато студия очень современная, если сравнивать с примитивным обставлением студии Ашрафа. Она находится в премиальном районе Флемингсберг недалеко от Стокгольма. Я примерно двадцать часов в неделю работаю на Райно, проявляя кадры с картофельными запеканками, дымящие паром сосиски и деликатные паштеты. Я учусь всяким хитрым фокусам. Вот ты знаешь, например, как отснять элегантный портрет чашки кофе? Чашку надо наполнить соусом сои, помешав с ней несколько пенных капель посудного средства. Так убегают от неприглядного налета на кофе! Эти трюки еще больше укрепили мое восхищение магией фотографии. Каким еще формам выражения дано такое привилегированное отношение к реальности, что оно будит в тебе аппетит к чашке кофе при виде чашки сои?

Когда фотографических клиентов становится меньше, я ассистирую Райно с другими заданиями.[45]

Работа у Райно помогает укрепить мою рутину, но финансы она дает небольшие. Ценность ее в шансе отполировать собственные проекты. Позволь тут вновь принести мою благодарность за щедро делегированные тобой финансы. Благодаря твоему кредиту мой приезд в Швецию меня не обесчестил, мне не пришлось приобщаться к капиталам Перниллы, к тому же я обрел себе новый системный фотоаппарат.

Разнообразность мотивов для съемки в этой стране у меня катастрофически большая. В каждом квартале, и у каждой станции метро, и в каждом окне я вижу мотивы, которые сидят и ждут, чтобы я их документировал. Иногда меня это инспирирует, иногда нервирует.[46]

Сегодня в Стокгольм пожаловала себя весна. Солнце светило очень по-шведски: глаза слепит, но тепла хватает только чтобы кожу чуть подогреть. Пернилла была на работе, Райно меня пустил идти раньше времени, и я одиноко огуливал центр Стокгольма. Вскоре я приземлил свое тело на скамейку в парке, который у шведов называется Хумланс-горд – Шмелиный сквер. По ту сторону улицы стоял себе угол дома, облитый лучами солнца, птички щебетали, и вокруг была полная гармония. И тут я заметил прохожего, он жал портфель, развевал свой узкий галстук, озабоченно стучал каблуками и осматривал свое запястье…

«Настоящая конторская крыса, – подумал я. – Беги-беги, бедный раб, а мы, художники, будем услаждаться солнышком на парковых скамейках».

И вдруг что-то стряслось. Он повернул за угол, наткнулся там на солнечный луч и влип на месте будто под гипнозом. Как в замедленной съемке, он остановил ход шагов, поместил тело ближе к стене дома, вытянул шею, как принюхивающаяся собака, прикрыл глаза и… Остался стоять. Как статуя. И наслаждался с райским видом, а я, конечно, задокументировал его своей камерой. Самое интересное, что такой был не один. ВЕСЬ Стокгольм в этот первый день впал в похожую кондицию, в КАЖДОМ подсвеченном солнцем районе города, на каждой остановке, на каждой площади вдруг вставали вкопанными нарядно одетые конторские шведы, все с закинутой головой, блаженной улыбкой и закрытыми глазами. Сотни человек, как изголодавшиеся растения, искали первого благословения солнечных лучей. Рты у многих при этом испускали звук, который лучше всего передать как «мммм». Мой фотоаппарат документировал их странное поведение, и у меня теперь есть план назвать премьерную коллекцию «Стокгольм. Солнечные углы и зимние велосипеды». К лету, наверное, сделаю и выставлю.[47]

Я все слежу на расстоянии за недавними эпизодами трагедийной судьбы Туниса. Ты тоже соучаствовал во всеобщей забастовке? Глаза мои читали буквы в журналах, но разум отказывался понять размах. Погибли пятьдесят человек? Двести? Арестованы тысячи? Не дай себе затеряться в тупиках политики!

Понятно, что политический энтузиазм Перниллы и во мне теперь отражается. Но иногда я гляжу на ее товарищей, одетых в плащи: они стоят, разогретые красным вином, раскачиваются, скандируют свои мантры про ужасы американского империализма и угрозу капитализма, ерошат бороды и не устают по десять раз спрашивать меня про перспективы Ближнего Востока, про мой взгляд на Садата[48], про… Мои глаза наполняет презрение. И приходит мысль: что они знают о жизни, эти выросшие в роскоши политиканы по привычке? Почему думают, что у них патент на правду? Почему рассматривают меня с разочарованием, когда я экспрессирую нежелание называть Садата предателем только потому, что он ищет компромиссы. И почему упрямливо бьются, чтобы убедить меня в божественности пахлавы и глубокомысленности этого хренова «Пророка». У меня эта книга уже поперек горла засела, честное слово. Почему они только и хотят обсуждать, что Ближний Восток и пахлаву? Почему никто не хочет поговорить про Отиса Рединга? Почему хоть на один этот вечер не опустить из рук оковы политики, не забыть про голодающих детей Африки и не обрести совместным капиталом чашу пенящего пунша? И поговорить, например, о том, почему Отис в первом куплете поет «sitting on», а потом в последнем «sitting AT the dock of the bay»[49]. Почему нас, людей, никогда не радуют простые мелочи жизни?

Прости мне все эти буквы, Кадир. Но у меня нет других друзей, чтобы поделиться словами. А возможность ретурнировать назад в родные арабские сферы дарит райское освобождение. Мои шведские познания все еще сильно лимитированы.

Аббас[50]

Стокгольм, 22 июля 1978 г.

Здоровья тебе, Кадир!

Пришло лето! Птички щебечут, сирени благоухают, а Пернилла теперь моя законная жена! В своем робко растущем животе она носит моего будущего ребенка! Наше общее будущее теперь обнадежено!

Мы поклялись друг другу вечными клятвами на скромной церемонии в Ратуше, двое Перниллиных бородатых братьев стали свидетелями нашего с ней счастья, а вот ее родителей, к неудаче, настиг совместный грипп. Праздника это никому не омрачнило (в особенности мне). Друзья Перниллы приветствовали наш альянс и одарили нас многими презентами: самодельными половичками, пепельницами, индийскими платками и барабаном-дарбукой. После церемонии мы направили шаги домой и усладились там макаронами с лососем и бокалом вина.

Мы с Перниллой очень, очень счастливы, и наша счастливая радость максимизирует собой общественную радость.[51] После заключения нашего альянса шведские власти позвали нас с Перниллой расспросить о нашем браке. Нас провели в разные комнаты, меня с переводчиком, Перниллу – без.

Улыбающийся мужчина в костюме подал нам кофе и опросил о наших привычках. Что Пернилла ест на завтрак? Как часто она чистит зубы? В котором часу предпочитает отправлять свое тело ко сну? Какого цвета носит домашние наряды? В чем она была в наше первое рандеву? Их старания направлялись, разумеется, на то, чтобы гарантировать, что наш альянс не результирован моей тоской по шведскому ПМЖ.

Когда мы вышли из комнат наружу, щеки у Перниллы ярко краснели. Она назвала их вопросы унизительными и прокричала сочувственной секретарше: «Айнц-цвай-драй-нациполицай!» Естественно, эти расспросы и у меня тоже вызвали неприятное чувство. Но в метро по пути домой я напомнил ей, что Швеция – страна исключительных организаторских амбиций. И что нельзя считать автоматически неправильным их желание гарантий того, что наш брак имеет честные помыслы. А? Или я не прав? Пернилла мне не ответила.

И вот еще что я понял после начала законного альянса с Перниллой и после первого рандеву с ее неодобрительными родителями: капитал наиважнее всего, чтобы заслужить уважение среди шведов и выйти из рядов эмигрантов. Как поет АББА, победитель получает все. И победитель действительно получает все, и я буду победителем, Кадир. В этом я полновесно уверен, а мое желание добиться успеха подогревается манерой моей бонмаман сообщаться со мной как с имбецилом и изо всех сил не понимать мой английский. Он, конечно, кривоват, но уж НЕ ХУЖЕ, чем у нее.

Мою бонмаман зовут Рут. Косметику она носит густым количеством и часто мне повторяет, что родом происходит из знатной датской фамилии с глубокими христианскими устоями и что, конечно, ничего не имеет против эмигрантов в Швеции при условии, что те достойно ведут себя, учат шведский и не вкореняют тут свои традиции. Потом она улыбается морщинистым от перманентно зажатой сигареты ртом и сообщает, что в сегодняшнем ужине, вот несчастье, есть немного свинины и это, наверное, может вызвать усложненности у «наших из-заморских гостей».

Я, разумеется, говорю ей «no»[52], а Пернилла всем лицом показывает горячий стыд. Отношения с моим бонпапа Йостой у нас попроще. Он – престарелый дорожный строитель с бородой и скорченным телом, которое большую часть жизни провело за постройкой дорог и мостов. После несчастливого случая он отправился на пенсию раньше времени и теперь держит магазинчик на юге Стокгольма, где предлагает разнообразный ассортимент древних вывесок для коммерции.

Иногда я ассистирую ему в обновлении его склада, и тогда наше сотрудничество проходит в единогласной тишине, которая от его приветственного «Здрасьте» до его прощального «Бывай» аккомпанируется в основном языком жестов и пальцев. Но это скорее тишина добротная и взаимопонимательная, а не давящая, какая бывает в шведских лифтах.

Ради упрочнения семейной финансовой благополучности я еще работаю посудомоем в одном ресторане на Родмансгатан. Но эта работа совершенно кратковременная, потому что у меня вот-вот оформится моя премьерная шведская выставка. Она будет называться «Топографические улики Стокгольма» (как отсылка к «Les épreuves topographiques de Paris»[53] Атже[54]). Присовокупляю тебе несколько снимков для дегустирования. Согласись, мой талант прозрел со времени отъезда? Какой сюжет тебе нравится больше всех? Мне, пожалуй, плачущая девочка с цветочным лепестком в волосах.

Осенью я презентую свою коллекцию галереям, пусть побьются за то, чтобы представить публике мою артистическую премьеру. Надеюсь только, что те, кто отрицает мой талант, не слишком расстроятся.

Надеюсь, твоя жизнь найдет себе такое же счастливое развитие, как и моя!

Аббас[55]

Стокгольм, 20 января 1979 г.

Здоровья тебе, Кадир!

Узрей фотоснимки моего новорожденного сына!!! Я стал отцом!!! Его зовут Юнас в шведском варианте и Юнес в арабском. Национальность у него будет двойственная, шведская и тунисская. А мыслить он будет диагонально противоположно человеку, который умер в день его рождения. Согласись, ведь очень символично, что Хуари Бумедьен[56] умер как раз 27 декабря 1978 года? В тот самый день, когда появился мой сын! Этот день воистину сохранится в исторических анналах: смерть радикала и нарождение будущего космополита!

Прими извинения, если это письмо будет путаным. Счастье мое не описать. Скоро я поставлю на паузу мою работу посудомоя, чтобы стать домашним папой! Пернилла начнет свое медсестринское обучение, а я буду проводить все свободные времена с моим первенцем. Буду лично муссировать для него пюре и наслаждаться эксклюзивным шведским отпуском по уходу за ребенком. Буду с гордостью катать коляску по парку с щебетливыми птицами. А еще я скурил свою наипоследнюю сигарету! Подходящий момент, чтобы прикончить эту дорогую привычку.

Счастье мое не описать. Жену я люблю все с такой же силой. Единственные наши с ней конфликты касаются финансов. С рождения сына она мне деликатно маркирует большую важность улучшения моих шведских познаний. Она презентовала мне ворох анкет из школы для взрослых, повторяя мантру про то, как витально важно в Швеции знать шведский. Она приметила, что я тут нахожусь уже долго, а преуспел только в работе посудомоем на неполный день и в бесплатных заданиях фотоассистента.

Мы решили с ней вот что: если моя последующая фотографическая коллекция не принесет больше интереса, мой язык будет трудиться день и ночь, чтобы улучшиться в шведском. Шведский очень сложный, но такой элегантный с подпрыгивающими тонами, которые напоминают мелодичные трели мелких птичек. Счастье мое, кстати говоря, не описать!

Аббас

PS: Не тревожься о своих капиталах, скоро долг твой вернется. Не нужно тебе больше корреспондировать мне напоминания о росте процентов по нему.[57]

Первое воспоминание — из садика, ты спрятался в мягкой комнате и лежишь на подушках после ссоры с кем-то, наверняка с этим придурком Габриэлем. Ты прерывисто дышишь после того, как проревелся, ждешь папу, включаешь щит невидимости и думаешь о том, как разные родители отличаются друг от друга. Обыкновенные похожи на родителей Габриэля: пепельно-серые тени в коричневых плащах, со скрипучими голосами, приходят устало забирать своих детей и уходят в туман. Но иные папы затмевают солнце собой и своим ослепительно-ярким шарфиком фаната Юргордена. Совсем скоро папа будет оглушительно хохотать, войдя в твое убежище, на голове – берет, папа устроит тебе щекоточную атаку, будет понарошку фотографировать тебя, выставив пальцы рамочкой. Папа очарует притворно сердитых воспитательниц, а потом закинет тебя на плечи и донесет до самого дома. А еще у обыкновенных родителей есть очки для чтения, они зевают, смотрят конкурсы песни и футбольные обозрения по телевизору. Папа же выписывает «Актуэль фотографи», журнал с такими красивыми классическими снимками, что папа иногда не сдерживается и, прервав похвалы, начинает утирать глаза. И у обыкновенных родителей обыкновенная работа, и мечты у них про обыкновенный отпуск с чартерным рейсом и про обыкновенные «Вольво». А папа мечтает о том, чтобы изменить ИСКУССТВО на все времена, и когда он говорит «искусство», то всегда произносит слово по-французски и растягивает «а» так, что она звучит в четыре раза дольше. Ль’ааааааарт. Папа постоянно обсуждает новые планы, которые помогут ему пойти по стопам великих фотографов. Папа ведь и правда, совсем как Роберты Капа и Франк, Филип Халсман и Юсуф Карш, поменял родину, чтобы нести свой фотографический талант в другие страны. ВСЕ великие фотографы творят в изгнании, восклицает папа и перечисляет больше имен, чем ты в силах запомнить. Ведь у обыкновенных родителей и кумиры обыкновенные: футболисты, политики или комедийные актеры из «Монти Пайтона». А папины герои изменили историю фотографии. И не только фотографии, восклицает папа. Потому что фотография – это искусство, а искусство – это созерцание, а созерцание – это весь мир! И не только историю, потому что история – это будущее, а будущее – это история, ну и ты же помнишь, наверное, что Картье-Брессон сказал о наших отношениях с историей? Мы размываем прошлое, но оно возвращается отрыжкой. Ведь помнишь, да? И ты, разумеется, помнишь это и с гордостью киваешь, потому что обыкновенные родители не знают никаких цитат из уст фотографов, и когда они идут по городу, то вливаются в общую массу, а когда хрустят костяшками, то звук получается тише, чем от микрозубочистки, сломанной в безвоздушном пространстве «Звездных войн». Зато когда папы идут по городу, люди шеи на ходу сворачивают, а когда папы хрустят костяшками, хруст получается самый разужасный, такой, как от ломающихся веток или от монстр-трака, если загнать его в подземный ангар, захлопнуть двери, как в сейфе, и потом начать медленно тянуть ручник. ЩЕЛК-ЩЕЛК-ЩЕЛК, так что уши глохнут. И в этот момент ты слышишь в коридоре папин голос и точно знаешь, кто пришел, потому что голос восклицает: «Здорово, галоши фиговы!» А после этого все вокруг затихает, потому что воспитательницы никогда не знают, что на такое отвечать.

Второе воспоминание из тех времен, когда папа только начал работать в метро: он сидит у турникета и будит уснувших пьянчужек на конечной. В эти времена папы штампуют билеты и выводят немецких туристов из лабиринтов перрона на Кунгстрэдгорден. Это папы находят забытые кем-то вечерние газеты и гремят гигантской связкой ключей, с их помощью можно решить любую задачку: Г-образный ключ в ней открывает двери в купе для машинистов между вагонами, если поезд переполнен, ключик с квадратным сечением отпирает крышку эскалатора, если хулиганы нажмут стоп-кран. Папы открывают крышку, включают эскалатор и кивают в ответ на благодарные улыбки родителей с колясками.

В эти времена папы часто разрешают тебе прогуливать садик, хотя, конечно, понимают, что ты просто притворяешься больным, чтобы избежать встречи с Габриэлем и всеми остальными. Лишь только мама вылетает из дома, чтобы успеть на автобус, не доев тост с джемом и на бегу поцеловав тебя в щеку, ты подскакиваешь из кровати и показываешь папе, стоящему на кухне, вздернутый вверх большой палец. Потом вы вместе едете на работу, и папа гордо представляет тебя всем в столовой: Вуаиси-мон-фис[58] и компаньон. Вот Стефан, он знает про ставки на лошадей, и Джеффри, он пьет кофе из пластиковой бутылки, и Азиз, он ростом в половину папы, с копной волос в афростиле, и вечно рассказывает про поп-музыкантов, которых ты не знаешь. Потом вы спускаетесь к поездам, и ты держишь папину шершавую руку, а папа говорит, что все остальные, кто тут работает, – полные неудачники, им отсюда никогда не выбраться, они довольны: знай води поезда туда-сюда, они – «совокупность посредственности», говорит папа, и вид у него гордый от того, что он смог ввернуть в свой франко-арабский парочку изысканных шведских слов. Папа позволяет тебе отпереть Г-образным ключом боковую дверь кокпита, и вот вы уже едете по бесконечным туннелям и изредка, ну совсем изредка, тебе можно даже прокричать в громкоговоритель название станции. И папа обязательно выбирает такое название, в котором есть «р» и какая-нибудь шипящая, потому что тогда вам обоим делается еще веселее. Следусяя станция Унивейситет! Пйосим всех пассазийов освободить вагоны! И папа едва успевает выключить микрофон, прежде чем вы оба валитесь со смеху, и ты помнишь темноту, и тени, и тихое гудение ламп, и то, что, как бы вы ни хохотали, папа никогда не потеряет контроль над сдвоенным рычагом газа.

Папа в синей полиэстеровой униформе и фуражке, украшенной бляхой «Стокгольмского транспорта» с серебряными буквами СТ. Папа, который бережно откладывает мелочь от сдачи, которую оставили ему в качестве чаевых. Папа, который перестал предлагать свои альбомы фальшиво улыбающимся галеристам. Папа говорит: как впутаешься в чиновничью службу, так сразу теряешь всякую свободу, нужно оставаться одиночкой, чтобы суметь изменить будущее. Вот почему я открою собственную студию. Я устал зависеть от кого-то другого, и твой отец теперь сам воплотит в жизнь свою мечту и… О, уже приехали, готов?

И ты даешь ему поднять себя на сиденье перед ссутулившейся тенью микрофона, похожего из-за прорезавших его металлических полосок на железную маску, и кричишь строго по папиному сигналу: «Следусяя станция Эстеймальмтойг». Папа смеется так, что слезы выступают на глазах, а поезд со свистом несется дальше, летит сквозь туннели, подсвеченные лазерным сиянием белых ламп, и тут вы вдруг выходите за пределы Солнечной системы, вы с папой теперь одинокие космонавты в далеких галактиках, папа – Щубакка, а ты – Варт Дейдер, а вместе вам предстоит найти горючее на тайной планете, до которой лететь много световых лет, и это почти невыполнимое задание, но разве может что-то быть вам не по плечу, да, папа? И папа увеличивает скорость до сверхзвуковой, частицы деформируются, и вы из людей превращаетесь в жуков, потом в тюбики зубной пасты, потом в круассаны, а потом частицы складываются обратно в Щубакку и Варт Дейдера. Вы пересекаете внешнюю границу атмосферы и внедряетесь в пояс света, где по яркому белому коридору прохаживаются сотни двуногих горюченосов, и папа осторожно сбавляет скорость, штурвал отъезжает назад, и вы медленно приземляетесь в дальнем конце планетного перрона. Ты присоединяешь трубки подачи кислорода и снимаешь с предохранителя свой лазерный меч. Папа проворачивает гидрогелиевую штуковину, которая открывает двери, а ты в то же мгновение распахиваешь дверь в кабину пилота и начинаешь мочить всех нехороших охранников. Горючее загружается, и в ту секунду, когда нехорошие вот-вот очухаются и натравят на вас атомное чудовище, ты кричишь: «Остойозно, двейи закйиваются!» – и папа со свистом захлопывает заправочные платформы, а двери в кабину пилота с лязгом блокируются поперек, вы рвете с места к следующей станции на полном газу.

Третье воспоминание про одно воскресное утро, когда вы с папой гуляете туда-обратно в районе Танту[59], ты тащишь штатив, а папа щелкает своим нежно жужжащим системным фотоаппаратом, направляя его на заснеженные скамейки, вмерзшие велосипеды, заледенелые лужицы с отпечатком чьего-то ботинка. Между кадрами папа поправляет шарф и заводит разговор о людях с именами, которые тебе ничего не говорят, однако уже скоро обретают в твоих глазах больше красок, чем все живое вокруг тебя. Ты помнишь папины пламенные речи о Генри Пиче Робинсоне, который сказал, что фотография есть истинное искусство, ибо фотография способна солгать. И еще папа рассказывает про Августа Зандера и его групповой фотопортрет немецкого народа, и про серый Париж на снимках Этже, и про Эббот, которая уловила своим объективом все оттенки Нью-Йорка. А лучше всего в памяти отчеканивается, как блестят папины глаза, когда он рассказывает о Капе, Роберте Капе и его бархатном взгляде, о величайшем военном фотографе в мировой истории, который родился в Будапеште и в эмиграции придумал собственный язык, прозванный его друзьями капийским. На этом месте ты обязательно перебиваешь папу, чтобы воскликнуть: папа, да ведь и у тебя тоже есть собственный язык! И папа в ответ просто улыбается, ведь разве бывает что-то приятнее, чем когда тебя сравнивают с твоим кумиром? Да и, вообще говоря, так оно и есть, потому что обыкновенные родители говорят на шведском или нешведском, но только у папы есть свой собственный язык – кемирийский. Язык, в котором смешались все остальные, язык, который вмещает все и немного больше, в котором можно скользить из одного языка в другой и смешивать их, чтобы получились новые слова, особые правила и исключения на любой случай. Язык, который ругается по-арабски, задает вопросы по-испански, в любви объясняется по-французски, цитирует фотографов по-английски, а каламбуры сочиняет по-шведски. Язык, в котором «г» и «х» отдаются глубоко внизу живота, в котором за границу всегда «ходят», а не путешествуют, в котором игрушки надо собирать «с земли». Язык, в котором «даккурдо» означает «ладно», а «соль с травками» – синоним к «вкуснятине» (просто потому что мама обожает посыпать попкорн солью с травами). Лечение болезней называется «мазетерство», мазать кремом превращается в «пантенолить», а вместо есть мюсли говорят «есть СДЗ» (или «старый добрый завтрак»). Что-то мягкое становится «пернильным», печальное «сверхблюзным», а очень хорошее «перфектным». Здороваясь, кричат: «Здорово, галоши фиговы!» А при выходе из дома – «Беслема[60] вам всема!» Что там еще осталось? Да много всего, сотни особых слов: макароны называются «паттисы», конфеты «халлуа», газировка «газуз»[61]… И ты помнишь, что было время, когда папа называл тебя Маугли, а себя Багирой, и мама капельку сердилась, когда вы вдвоем салютовали ей, называя слоновьим именем Полковник Хатхи (а бабушку – Шер-Хан). Имена никогда не остаются в стороне, и даже в том, что ты есть на свете, виноваты имена! Ведь папа же объяснял тебе, что мамина фамилия раньше была Бергман, а наша Кемири… А что они обе значат? Точно! Человек с горы! Мы люди с горы, les hommes de la montagne[62], горные люди! Понимаешь, сын мой? Мы с твоей матерью были предназначены друг для друга, и НИЧТО, даже Шер-Хан не может препятствовать любви, которая предначертана судьбой.

Когда вы приходите домой после фотосъемки, пальцы ног у тебя превратились в ледышки, а в животе урчит, но, несмотря на это, ты торопишься вслед за папой в лабораторию, в его личный кабинет, который когда-то назывался гостевым туалетом. Теперь его обустроили по-новому: вкрутили светло-оранжевую лампочку накаливания, потому что красная для дилетантов (которым нравятся резкие контуры). С потолка свисают веревочки для просушки пленки, на металлическом столе высится фотоувеличитель, а на полу стоят жбаны с химикатами. Папа методично, шаг за шагом, повторяет подробную инструкцию: свет выключить, пузырьки простучать, чтобы выгнать весь воздух из жидкостей. На тебя он возложил почетную обязанность подклеивать скотчем щелки в двери, чтобы не проходил свет. А дальше вдруг становится совсем темно, эта темнота чуть не душит тебя. Ты слышишь, как папа заряжает пленку и наматывает ее на спираль до щелчка. Потом наконец-то возвращается свет, ты снова можешь дышать полной грудью, папа наливает проявитель и начинает его взбалтывать, рассказывая между делом, как однажды в Табарке его угораздило начать с фиксажа, а клиент был богатый немецкий турист, и папа хохочет и трясет бачок со спиралью, а ты блуждаешь взглядом по фотографиям, вырезанным из классической серии журнала «Актуэль фотографи» и пришпиленным булавками к стене. Вон на той моряк, тот самый, который уехал от своей невероятно гибкой жены-медсестры, а потом пожалел о своем поступке и вот вернулся в город, и сейчас они целуются в первый раз, а она выгнула спину мостиком, и люди на улице так воодушевились, что стали кидать бумажное конфетти, устроив целый карнавал. А вон размытая фигура несчастного солдата, его заставили залезть по пояс в серую воду в наказание за то, что он украл медаль у генерала, и видно, как сильно солдат рассердился, потому что позади него на заднем фоне мы различаем целые острова из металла – корабли – и берег. А вон там сидит седовласый бородатый бедняга-пенсионер, сцепив пальцы высохших рук, папа зовет его Эйнштейном. Он ждет своих внуков, а они никогда не заходят его навестить, потому что им надоело, как он вечно хлюпает, когда ест суп, и просит помочь, когда надевает домашние туфли или подстригает усы. Эй, ты вообще слушаешь? – спрашивает папа, и ты, само собой, киваешь, а он продолжает инструктировать: налить обратно фиксаж, хорошенько промыть двадцать минут, открыть, высушить, вымыть оборудование, приготовить все для увеличения. Проявитель в красной, закрепитель в синей, фиксаж в белой, и ни в коем случае не смешивай их, и смотри не используй один и тот же инвентарь с разными растворами, и не забывай об осторожности, потому что это все легковоспламеняющиеся жидкости, одна маленькая ошибочка может разрушить будущий шедевр, и… Воздух становится влажным. Зеркало запотевает. Химикаты воняют. Но нет такого другого места, где бы ты хотел сейчас оказаться.

Папа встал на коленях перед бутылками с химией, так что штаны сползли и видно попу. Папа чертыхается. А ты вернулся к деду Эйнштейну, он крутит усы и подмигивает тебе, он говорит, что ты такой храбрый мальчик, сидишь в своих рейтузах, скрючившись на туалетном бачке. И бояться ты не будешь, когда сейчас свет погаснет, так ведь? Ничего страшного, темнота, она совсем как свет, просто… ну… в ней света меньше. И он улыбается тебе беззубой улыбкой старого попрошайки, а моряк, который теперь доцеловался, показывает тебе большой палец, ущипнув другой рукой свою медсестру за попку, и солдат подмигивает тебе из воды, и… С кем ты там беседуешь? Слушай и не отвлекайся! Папа продолжает ругать дрянной фотоувеличитель, перенастраивает линзу, до седьмого пота накладывает маски, чтобы убрать лишние тени. И наконец, с четвертой попытки, на фотобумаге проступают контуры идеального снимка. Еще один занесенный снегом велосипед увековечен на фото. Экселлентно! – восклицает папа.

Кемирийский – папин язык, ваш семейный язык, только ваш и больше ничей, и ты никогда не расскажешь о нем никому другому (никогда, до этого самого момента…).

Сердечнейше приветствую тебя!

Спасибо, что корреспондировал три твоих ранних воспоминания. Хм… Подозреваю, мы можем классифицировать этот текст как черновиковый и ждущий хорошей доработки? Почему ты решил писать о себе с местоимением «ты», а не «я»? Почему местами пишешь «папы» вместо «папа»… Это неряшество или преднамеренность? Качество текста, по моему мнению, можно изрядно подтолкнуть к лучшему более классическими формами а-ля: «Дорогой мой отец, позволь изобразить тебе мои первые воспоминания о моем великом герое…»

И тебе надобилось три недели, чтобы это сформулировать? Теперь-то я начинаю понимать, что ты имел в виду, говоря, что тебе «ваааще влом» писать вторую книгу. Наверняка гораздо проще винить дорогих своих коллег по письму за нехватку честности и умения… Чем не привлекательнее маскировать личную свою неспособность агрессивным пикированием других людей? Ведь ты так и делаешь! В следующем послании, будь добр, поясни мне свою неясность. Сначала ты воздаешь похвалу поэтичным письмам твоего отца. Пишешь, что мои переводы напоминают тебе профессионализм вавилонской рыбки[63], и пишешь еще, что присовокупления в книге будут как «масло масляное». Но маслом разве можно что испортить? А потом твой тон вдруг огрубляется и перечит. Ты пишешь, что теперь твоя очередь больше участвовать в книге, и скоропостижно обвиняешь стиль писем твоего отца в «подозрительной похожести» на мой? Позволь так тебе на это оппонировать:

1. Твой отец писал мне на арабском. Я перевел письма на шведский. И вот уж сюрприз, который мы назовем вполне ожиданным, что мне не удалось модифицировать мои языковые нюансы в целиковости, чтобы ТОЧНО ухватить выражения твоего родителя. Я пишу, эксплуатируя те познания шведского, которыми располагаю. Практическое время моей шведской жизни имело свои лимиты, и я понимаю, что причиняю местами грамматические промашки. Ты меня холодной водой не обольешь, если найдешь три дефекта в каждом моем документе! Но ты меня обольешь ледяной водой, если эти дефекты породят в тебе сомнения в искренности моих амбиций.

2. Однако… Имея идеалом искренность, должен признать, что ты прав, когда пишешь, что письма твоего отца не СОВСЕМ объективно свободны от моего влияния. Конечно, кое-где я позволил присовокупить в них немного Кадира. Я, к примеру, нарядно расшил текст живописными метафорами (см. про плачущую руку твоей матери, которая «как машинный дворник»). Еще я изобразительно усилил некоторые сцены (см. сияющую улыбку твоей матери на вокзале). Но я НИЧЕГО не модифицировал, против чего твой отец бы воспротивился, в этом я имею твердокаменную убежденность. Вот насколько хорошо я знаю его душу. Он часто рассказывал, как улыбка твоей матери своими лучами способна растопить сердце всем вокруг, от теток из соцслужбы до контролеров в метро, полицейских и продавцов фотоаппаратов. Смотри, как он написал мне, например, в своем электронном письме в 2002 году, он тогда как раз ретировался домой после фотосессии с Далай-ламой: «Но сила его [Далай-ламы] улыбки все равно не сравнится с Перниллиной. Некоторые улыбки сияют как солнце, другие как звезды. И лишь одна излучает свое сияние с радиоактивной мощностью». Если я где и усилил письма твоего отца, чтобы в правдивости отразить его мысли, разве можно эти полеты фантазии назвать неискренностью? Что скажешь?

3. Само собой, пришла твоя очередь взять на себя эстафетную палочку рассказчика. Перед началом третьей части книги она от всего сердца передается в твои руки, и в самый подходящий момент, потому что в предстоящие годы ваши с отцом отношения замрут в неподвижности, почти как музыкальный диск, поставленный на паузу.

Прошу тебя, корреспондируй мне твой разрастающийся текст, и обещаю тебе в ответ свои массивные, если не сказать экзальтированные комментарии. Для вдохновения твоей продолжающейся работы присовокупляю текст, который изображает драматичное возвращение твоего отца в Тунис в 1984 году.

Твой интригующий друг

Кадир

В весну 1984 года старый Файсал покинул этот мир после долгой болезни. Аббас ретировался в Джендубу, чтобы соучаствовать в его похоронах. Сам я не мог освободиться от отеля «Мажистик» из-за недавнего периода трагедийных неудач в покере. Карты меня скорее тиранировали, а не тонизировали, и мне приходилось тяжело работать, чтобы закрыть свежеобретенные долги. Я терпеливо дожидался твоего отца в Табарке в надежде, что он вернет мне делегированные ему капиталы.

В холодных февральских сумерках у входа в отель «Мажестик» остановилось такси, и из его двери показался силуэт твоего родителя в очках «Рей-Бен» в темно-коричневой оправе, с отросшими волосами и в голубой футболке принадлежности журнала «Актуэль фотографи», буквы на ней гласили: «Фотографы делают жизнь незабываемой».

– Аббас! – вскричал я, и наши руки накрепко обняли торсы друг друга, что сопроводилось многократным констатированием взаимного доброго здоровья. Потом мы отпустили друг друга, и твой отец посмотрел на меня с вниманием. Он как раз собирался что-то сформулировать, губы его округлились, но звук не шел наружу. Секундой позже ноги его подвернулись вбок. Тело стало западать на тротуар, и его полуобморок стал моей проблемой. Я довел твоего отца на слабых ногах до фойе и усадил на кожаный диван, который вообще-то предполагался для гостей. Щеки у него покрылись бледным цветом, а разлепить губы он, казалось, мог только с большой для себя болью.

– Что с тобой такое? – причитал я его. – Это похороны Файсала тебя так подкосили? Или твой возвратный визит в Джендубу? Успокой мои тревоги, добрый друг.

Твой отец собрал силы, прочистил горло несколькими глотками воды и начал свой рассказ. Вот как я помню его слова:

– Прости меня, Кадир. Я очень рад вновь тебя видеть, не подумай другого. Но вновь увидеть Джендубу – дело довольно изнуряющее. Я хорошо понимаю, почему ты не ретируешься туда. Участие в похоронах Файсала разбудило в моей груди необъяснимо сильные эмоции. Слезы текли из моих глаз ручьями, а мышцы на ногах то и дело подводили, вот как сейчас. И то, что он не был мне настоящим отцом, не утешало нисколько. Сам не знаю, почему это на меня так сильно подействовало.

Твоего отца прервала компания пьяных голландцев, которые бурно ажиотировали в баре свой восторг по поводу забитого гола. Он же продолжал окрепшим голосом:

– После похорон я не находил себе покоя. Я, конечно, делил скорбь со всеми остальными, и, конечно, радостно вновь увидеть Шарифу. Но нашу скорбь каждый день нарушали визитирующие соседи и семьи бедняков в надежде, что мои накопленные в Швеции капиталы доросли до миллионов. Они стучали в двери и выспрашивали меня об инвестициях в поддержку покупки такси, о капиталах на сырную фабрику и заграничные поездки, на взятки для визы или на поддержание университетской учебы какого-нибудь племянника. Даже наши старинные друзья с детдомовской поры ждали, что я буду направо и налево раздавать роскошные презенты. Дхиб и Суфьян, Амин и Омар, никто из них не хотел понять, что у меня есть своя собственная семья и что мои финансы не соизмеряются с капиталами Джей Ара из сериала «Юинги». Ты, кстати, знаешь этот сериал?

(Твой отец назвал его «Юинги», но имел он в виду, конечно, «Даллас». Я не хотел его так сразу исправлять врасплох.)

– В общем, в Швеции он очень популярный, мы с Перниллой смотрим его каждую субботу, когда Юнас уснет. Там про Джей Ара, и Бобби, и алкоголичку по имени Сью Эллен. Мелодия там еще примерно вот такая даа-да-даа-дададададааа…

– Аббас… может, все же расскажешь об истоках утраты твоего ментального баланса?

Твой отец прекратил свою песню.

– Ты прав, Кадир. Прости. По правде, ты единственный в мире, кто может разглядеть мои увертки. Давай я лучше расскажу тебе истинную причину моего сумбура. Это случилось сегодня утром… В Джендубе был рыночный день. Город как обычно переполнился фермерскими семьями, которые торговали перцем и инжиром, яблоками и грушами, и целыми возами золотистых дынь. Голоса продавцов вкрик расхваливали сладость персиков, прочность лампочек, мягкость ковров. Бананы и зеленые кубики мыла, накидки и ведра специй, а еще свежайший козий сыр по скидочным ценам…

(И опять твой отец попытался увернуться в пространственном описании рынка. Ты же наверняка визитировал Джендубу в рыночные дни? Будь добр, присовокупи тут свои воспоминания о рынке, только не забывай, что на дворе 1984 год. А потому конфискуй из рассказа всю торговлю кислотно-желтыми мобильниками, батарейками и аккумуляторами, футболками с Эминемом и поддельными «Найками».) В конце концов я прервал твоего родителя:

– Аббас… Ближе к делу.

– Да. Прости. Уже близко. В общем, гулял я вчера утром кругом автобусной станции, довольный тем, что могу оставить этот город. Мой фотоаппарат, как всегда, соучаствовал мне, болтаясь у меня на груди. И тут я вдруг заметил, как уличный мальчишка и пузатый продавец кастрюль ведут живой диспут. Тут явный фотографический потенциал, решил я, поднял фотоаппарат и выбрал идеальный ракурс.

– Ну и?

Твой отец перевел дыхание, чтобы дойти до финала своей истории.

– Я настроил объектив и нажал на кнопку спуска, и в этот самый момент чья-то голова проплыла мимо и заблокировала мне кадр. На ней была скрученная и сильно заношенная куфия, а хозяин ее был костюмирован в синий пиджак мешком и висящие на ногах штаны. В руках у него размещался крепко взятый за лапы индюк, который энергично махал крыльями. Я опустил фотоаппарат, заготовив на языке ругательство. Наши взгляды встретили друг друга. Несколько секунд метаний, а потом меня водопадом окатило понимание. «РАШИД!» – вскричал я, да так, что пузатый продавец прервал серию пинков, которые выдавал мальчишке в коротких шортах. «РАШИД!»

– Твой старинный сосед из Алжира?

– Да! Сначала он принял меня еще за кого-то. Он убыстрил шаги до бега и сделал вид, что не слышит свое имя. Но я догнал его и ухватил за плечо: «Эй! Ведь это я! Аббас! Сын Хаифы. Которого ты спас от верной смерти!» Запыхавшийся Рашид остановился, разглядел меня от макушки до ступней и разразился улыбкой. «Мой милый мальчик, ты вырос в мужчину! И ты не злишься на меня?» «Злюсь? С чего мне злиться?» Мы долго обнимались, увлажняли глаза слезами и снова и снова приветствовали друг друга. Индюк тем временем кудахтал с удивлением и тряс головой.

– А он, что же, совсем не изменился?

– Ну, время от души пожевало его экстерьер, в уголках глаз под кустистыми бровями образовалась целая сетка морщинок, в черной бороде сияет седина, а плечи засохли до мальчишеских.

– А что было дальше?

– Мы совместно отправились в кафе, где сообщили друг другу подробности наших биографий. Рашид был восхищен моей судьбой.

«Кто бы мог такое подумать, когда мы с тобой прощались во дворе у Шарифы? – сказал он. – Представить, что ты станешь жить в Швеции, будешь такой статный и рослый, еще и фотограф!» «И что твой экстерьер будет выглядеть все так же, как раньше, такой же молодой!» – отвечал я.

«Спасибо тебе, прирожденный ты врун». Мы посмеялись на двоих, и атмосфера между нами была чудесная.

– По твоему рассказу это же замечательное рандеву, нет?

Улыбка твоего отца погасла.

– Это и было замечательное рандеву. Пока я не спросил Рашида, известно ли ему что-нибудь о новостях про моего настоящего отца. Я спросил, кончилась ли его жизнь так же, как жизнь Али Буменджеля[64], или же он все еще здравствует в элитарных условиях где-то в этом мире. Рашид уставил взгляд в горизонт и дал своим легким произвести тяжелый вздох.

«Твой отец… Дорогой Мусса. Как ни трагедийно ваше расставание».

«Прошу тебя, Рашид, трагедийности нужно одолевать. Это моя жизненная философия. Но есть ли у тебя какие-то сведения о его нынешнем существовании?» Лицо Рашида выражало стыд.

«Ведь я обещал твоему отцу… Способствовать вам, если что-то случится… Он дал мне задаток на это… Но у меня самого не было никакой возможности… Да… Я же не могу один о тебе заботиться… После всех слухов, которые Хаифа о себе распустила. И капитала того едва хватало, чтобы… Я надеюсь на твое обширное и вечное понимание…»

«Конечно, конечно… Мое понимание размером с футбольное поле, – нетерпеливо отвечал я, – но мой отец… Мусса… Ты не знаешь, остался он жив после своего отъезда?»

Рашид осмотрел свои плечи каждое в отдельности и приблизился ко мне с тихим шепотом.

«Думаю, твой отец жив… Но где-то в тайном месте под измененной личностью…»

Нервы у меня растянулись, когда я задавал следующий вопрос:

«А знаешь ли ты, какое у него теперь имя?»

«По слухам, он зовет себя… Как там… Рон Арм Стантех. Кажется».

С сильно бьющимся сердцем и прилипшим во рту языком я записал имя на бумажку. Рашид откинул свой корпус на спинку стула с видом человека, который вернул давний долг. Прежде чем мы…

– Кстати, насчет долга и платежа… – перебил я твоего отца.

– ЗАТКНИСЬ! – заорал он. – Не перебивай меня! Прежде чем мы расстались, я спросил Рашида, не знает ли он, зачем мой отец делегировал мне каштан при нашей встрече много лет назад. Рашид посмотрел на меня с печальным лицом.

«При вашей встрече?»

«Да, отец дал мне каштан, когда визитировал нас в моем детстве…»

«Но… Твой отец никогда вас не визитировал. Вы никогда с ним не ходили вместе в ресторан. И телоохранителей у него не было. Ты себе это, наверное, нафантазировал… Видимо, ты, как Хаифа, заразился той инфекцией, которая поражала всю вашу родню, – слишком вы оживляете все эти фантастичные образы, а они в худшем случае разбивают реальность».

«Но… как тогда ты объяснишь мне этот каштан», – отчаянно вскричал я и достал каштан из кармана.

«Гм… может, ты его сам в саду нашел?»

Эти слова сотрясли все мое существо. Все детали жизни вдруг поплыли и зашатались. Что я еще мог себе там нафантазировать? Что еще может оказаться неправдой из того, в чем я так уверен? Цепляясь за крошки уверенности, я задавил в себе оставшиеся вопросы, приблизил к себе торс Рашида и запечатлел нас на памятном фотоснимке. После этого мы распрощались. Рашид направил свои шаги обратно на рынок, юмористически помахав мне на прощание индюшиным крылом. И удалился. А я остался в одиночестве с моими сомнениями.

– Ну уж не в одиночестве! – возмутился я.

– А как иначе, Кадир. Я совсем один.

– У тебя же есть семья. И я!

– Да, но… Кто знает… Может, и ты ненастоящий?

Мы уставились друг другу в зрачки, а потом оба прорвали молчание резким освободительным хохотом.

– ХА-ХА! Эту шутку можно назвать весьма юмористической!

Твой родитель засунул бумажку с псевдонимом своего отца обратно в карман.

– И что теперь будешь делать?

– Не знаю… – устало оппонировал он на это. – Но если это новое имя Муссы, мне нужно попробовать локализовать его. Когда-нибудь. Потом. Отец и сын не должны разрывать отношений, какой бы широты ни был у них конфликт.

Мы с Аббасом провели в Табарке четыре совместных ностальгических дня. Мы визитировали рестораны, распаковывали воспоминания, со смехом перебирали наши древние растаманские привычки. Твой отец игнорировал секс с туристочками. Хотя предложений было много. Потом он сообщил мне, что все еще не в состоянии вернуть мне мои финансы. А после добавил:

– Но не отдавайся сомнениям, Кадир. Успех ждет нас «за углом», как говорят в Швеции.

И мы распрощались.

Можешь метафорически суммировать:

«Без своей семьи Аббас чувствовал символичную дыру в сердце, да не одну. Почти как тот сыр, который швейцары едят в горах, где продавцы часов поют йодлем и где живут мастера хитрых шоколадных конструкций. И Кадир вслед за ним ощутил похожие эмоции при мысли о том, что никогда уже не получит назад свои капиталы».

Прощальным подарком твой отец презентовал мне набитый фотографиями конверт. Там были несчетные снимки твоей стабильно растущей фигуры, вашей тесной квартирки, твоей матери в хипповской шали и циклопичных очках по моде семидесятых, умножающейся пластиночной коллекции твоего отца, загородного дома ваших шведских родственников. А также портрет, на котором твоего отца аккомпанируют его коллеги по метрополитену. Он стоит там с прямой спиной, позируя в кафетерии с холодным светом, костюмированный в рабочую форму, в синем пиджаке и фуражке с серебряным значком. Последнее фото меня немного расстроило. Рот твоего отца выражал улыбку, которая больше всего напоминала гримасу.

Теперь дело за тобой. Готов? Надеюсь, ты громко вокалируешь «ДА!» мне в ответ. Чтобы ты не заблудился на развилистом пути, предлагаю тебе структурировать воспоминания примерно так: начни с возвращения отца домой и с новости о беременности матери. Дальше, пожалуй, немного о «динамичном дуэте». Что это был за феномен на самом деле? Твой отец мне упоминал, но я так и не понял его точной сути. Заверши третичную часть описанием появления твоих братьев и трагедийной смерти твоего деда.