Сердечнейше приветствую тебя!

Ты занял сидячую позицию для чтения? Хорошо. Потому что мне была презентована эйфоричнейшая новость: твой отец жив и полон энергичных сил!!! Два часа назад я получил электронное послание, в котором он извиняется за глобальное молчание, потому что все прошедшее время занимался анонимной подготовкой одного проекта, который с весомой вероятностью обеспечит ему место в уникальном фотоагентстве «Магнум»! Я вручил ему мои сердечнейшие поздравления, что его никто не убил. Прямо сейчас он, кажется, снова в Нью-Йорке после нескольких жестких неделек в Руанде, где он документировал следы массовых убийств. Среди прочего он написал мне истории одной женщины, у которой беременность была на седьмом месяце – двое солдат решили держать пари на пол ее ребенка, ножом вскрыли ей живот, дефинировали пол и оставили женщину умирать в луже крови. Твой родитель сейчас восстанавливает силы у себя в пентхаузе и решает, что взять следующей целью своего объектива: безземельных в Бразилии или неприкасаемых в Индии.

В завершении письма он отметил, что, несмотря на грандиозный успех, бывают многие моменты, когда ему сильно не хватает его жены и детей. Признай сюрреальность совпадения! В согласии с твоими директивами, я не информировал его о наших с тобой отношениях. Может, ты все-таки попробуешь позвонить ему? Хоть ты, видимо, и остаешься верен своему принципу «хрен я сделаю первый шаг», я присовокупляю сюда номер его тунисского мобильного телефона. Он работает интернационально: +216-********. Это если передумаешь. Девять лет молчания между отцом и сыном это, скажу тебе, на девять лет больше позволенного. И даже если ты поймаешь его на конференции по вопросам мира или посреди интеллектуального тет-а-тета с Тариком Али, прими мое слово, звонок от тебя максимизирует его радость до шквальной мощности.

Теперь о присланном тобой тексте. Я понимаю, что ты прикладываешь все свои силы, чтобы выжать из себя литературные таланты. Ты учишься. Но до стабильности тебе пока далеко. Инспектируй с вниманием мои добавленные к тексту сноски, чтобы пересмотреть те случаи, когда ты присовокупил в текст слишком грубые отходы от правдивого рассказа. И с чего ты озаглавил весь документ «Монтикор»? Может, ты ошибся немного? Это ты ссылаешься на Мантикору, монстра с телом льва из твоей ролевки? Или ты там что-то другое зашифровал? Монте-кор вроде как горный корпус у военных? Или ты намекаешь на Monte-coeur, сердце гор, если брать французский? Успокой мое смятение.

Ты уже готов финишировать нашу книгу? В твоем животе порхает столько же бабочек, сколько в моем? Пришла пора описать то хаотическое время, которое мы называем девяностыми в Швеции. Вручаю тебе эстафетную палочку рассказчика и призываю свободно формулировать свои мысли. При условии, что в этой части ты позволишь моим комментариям состязаться в одном поле с твоим текстом, вроде как в форме дуэли. Ан гард[109], месье! Давай же вместе попробуем разобраться, как конфликт отца и сына мог вырасти до пределов радиоактивного взрыва, который результировал в вашем нынешнем молчании.

Твой однозначный друг

Кадир

Первое воспоминание – баскетбольная площадка во дворе у Мелинды, от студии до нее пройти три арки и пешеходный мостик, баскетбольная площадка – две корзины с драной сеткой, тут вы: ты, Мелинда и Имран, теперь проводите все время каждый день после школы. Иногда с вами Патрик, в основном, потому что круто, когда у кого-то есть деньги на конфеты и этот кто-то хуже всех играет в «двадцать одно». Потому что Патрик всю жизнь играл исключительно в теннис и на блокфлейте, его баскетбольный прикид в свежих магазинных заломах, от его бросков в прыжке можно оборжаться, а однажды в самом начале он сказал Мелинде: Чумовой трехтактный! – про классно проведенный лэй-ап. Но, конечно, никто не против, чтобы он остался, вы ведь не какие-то злопыхатели, и вообще все с чего-то начинают учиться.

Но теперь другое дело, весна почти перешла в лето, а Патрик освоил азы трэш-тока с наездами на маму соперника, он сменил свое великосветское произношение на весьма правдоподобный испанский акцент: вместо «х» нужно использовать «ч», а «с» проговаривается сквозь зубы с небольшим шипением. Иногда на площадку лезут какие-нибудь шведиоты, наряженные в одинаковые майки, и с кожаным мячом, украшенном логотипом баскетбольного клуба «КФУМ Сёдер», желая потягаться с вами, и тогда вы устраиваете трое на трое в одну корзину, ты центровой, Мелинда в защите, а Имрана вы ставите мощным форвардом, Патрик же тем временем греет скамейку, машет полотенцем в воздухе и кричит ЙУХУУ! при каждом вашем перехвате мяча. Втроем вы удерживаете полный контроль над корзиной, в ход идут трехочковые, блок-шоты, аллей-упы, и три могучих шведиота отправляются домой, поджав потные хвосты. Потом вы лежите на спине на прогретом солнцем асфальте, каждый подложив под голову по мячу, вы празднуете победу, распивая воду из Мелиндиной бутылки из-под колы, в которой неистребимо сохраняется привкус газировки, а солнечные лучи льются сквозь решето заборной сетки.

Иногда разговор заходит о папах, и тогда Имран говорит, что его папа был всемирно известным дизайнером одежды в пакистанском Белуджистане. Но потом мы переехали сюда, и папе не дали кредит, чтобы основать свою фирму, поэтому ему пришлось заняться импортом синтетики из Китая, и только поэтому он торгует этими погаными юбками в блестках, ведь в Пакистане у него было имя мирового уровня типа как Кензо, или Гуччи, или, там, Прада.

А Патрик, не забывая шипеть на «с», говорит: Мой папа журналист-анархист, он бежал из Чили, а маму повстречал в «Консуме», когда они оба потянулись за одним из тем же стеблем лука-порея, и он, весь такой галантный, сразу ей: Берешь лук – бери меня в довесок. Они с мамой не по-детски втюрились друг в друга, но потом он подавался типа на сотню работ в разных газетах, а в итоге его позвали на встречу примерно ноль раз, так что он свалил из Швеции, теперь у него своя фирма по перевозке стали через Атлантику и он рубит до фига бабла, живет в Чили, у него огроменный кусок земли, шикарная белая вилла с верандой, прислугой, новой женой, тремя или четырьмя любовницами, они все типа фотомодели в таких трусиках-стрингах и все спят и видят пожить у него на ранчо и покайфовать у бассейна. Они такие все «пожалуйста-пожалуйста, разреши нам потанцевать у тебя на пати с барбекю». А мой папа такой «посмотрим, у меня и так на этой вечеринке чикуль невпроворот…»

Все молчат некоторое время, а потом слово берет Мелинда, она начинает рассказ с того, что ее родители – дипломированные химики, которые приехали в Швецию из Нигерии по научному гранту, и у них тогда в прицепе были две Мелиндиных сестры, обе совсем мелкие. Они быстро решили остаться тут, потому что им понравилось, как тут спокойно и безопасно, мама быстро нашла работу, и вот, видали такое? Мелинда рывком достает из бумажника фотографию, на которой ее родители стоят в лаборатории, у обоих улыбки до того ослепительно-белые, что рядом с ними халаты выглядят замызганными, они оба просто как два ангелочка с немереным афро на головах и платформами с каблуком на ногах. Потом родились остальные сестры, последней родилась я, и папа хотел остаться, но не мог найти никакую работу, хотя искал везде, где можно, и шведский знал хорошо, и по-французски бегло говорил, и английский у него отличный, и немного португальского тоже. В итоге он устроился водителем грузовика на одном книгохранилище в Сёдертелье, но потом его достали коллеги по работе, потому что они все были адские расисты и клеили ему на шкафчик откопированные фотки из книг про животных, всяких бабуинов, и в первый раз папа просто не обратил внимания, ну знаете, он спокойный чувак, по ерунде не загоняется. Но потом это случилось снова, потом снова, и каждый раз, когда он приходил после ланча, у него на дверце висела новая фотка обезьяны, гориллы там, шимпанзе, а однажды долбаную, блин, панду повесили, и он в какой-то день просто сказал «гудбай» и работе, и Швеции, а теперь ездит в командировки по всему миру, он инженер медицинского оборудования, прямо сейчас он в Сингапуре, мы с ним поддерживаем связь, и на прошлой неделе он прислал мне крутецкую черную блузку из первосортного шелка. А как окончу школу, клянусь, тоже перееду из расистской Швеции. Это куда? – интересуется Имран. Мелинда улыбается этой своей особенной улыбкой. К папе в замок, который он построил в Нигерии в память о маме после ее смерти, он как дворец, который был у отца Эдди Мерфи в «Поездке в Америку». У него там слоны, и тигры, и газели, и куча фонтанов, и розовые лепестки на полу, и мы там всю жизнь можем протусить и никогда больше не возвращаться в эту долбаную Швецию…

А член там служанки тебе моют, ну, помните, как в кино? – уточняет Имран. Your royal penis is clean[110], правда же чумовая сцена!

Мелинда вздыхает: Сколько тебе вообще лет?

Все замолкают. Асфальт греет спины, бутылка с водой переходит по кругу. Твоя очередь. Ой-ой-ой, короче, папа у меня… И ты хочешь рассказать, что твой папа не просто какой-нибудь чмошный звериный фотограф, который фоткает пуделей. Папа не какой-нибудь старый растаман, который взял себе шведское имя в качестве псевдонима, чтобы привлекать клиентов. Нет-нет-нет, папа тоже человек с образованием, как все остальные чуркопапы. У папы тоже целая коллекция писем с просьбой взять его на работу и ответов типа «спасибо-за-ваш-интерес-к-вакансии»… У папы тоже крутое политическое прошлое, и он сидел в концлагере при Франко, и был грозой Пиночета, и Иди Амина по радио материл, да еще на аятоллу нассал в прямом эфире. По ночам папа читает запрещенные книги и учит тебя всему про революцию и организует демонстрации за свободу Кубы, за свободу Палестины, за свободу Кашмира, за свободу Ирака, за свободу Курдистана. Папа собирает наличку, чтобы открыть собственную радиостанцию и магазин интеллектуальной книги, у него следы от пыток и кошмары по ночам тоже от пыток, и куча припрятанных богатств в банковских ячейках в странах, куда нам нельзя возвращаться… Ой-ой-ой, папа у меня, короче…

И ты делаешь попытку, ты говоришь: Папа у меня фотограф, но не какой-нибудь там обыкновенный, он корифанится со всемирно известными французами Картье и Брессоном, а еще у него в друзьях один чувак по фамилии Капа и… Ты теряешь нить и говоришь: Но сейчас он в основном домашних питомцев снимает. Все лежат молча, сверху на вас светит весеннее солнышко, кто-то тихо откашливается.

Потом Имран говорит, что у его папы в Пакистане осталось множество заводов, которые носят его имя, а Патрик сообщает, что вокруг папиного ранчо есть такие кусты с кокаином: Можно собирать, сколько захочешь, а потом забесплатно нюхать на вечеринке. Мелинда добавляет, что у ее папы тоже есть такие кусты, и все согласно кивают, потом, помолчав еще немного, вы снова начинаете обсуждать матч. Стопудово, бро, у меня-то блок был чище твоего, а ты видел вообще, как я заслон поставил, а бэкдор мой видел, и вот честно, если б он только там не стоял, я б такой данк двумя руками на 360 градусов показала.

Как-то на заре девяностых я обычным образом телефонировал твоему отцу в студию, чтобы поинтересоваться моими капиталами. На звонок ответил голос твоего отца, и вот какой из этого вышел диалог:

Твой отец (на шведском): Привет-это-Кристер-с-вас-питомец-с-меня-камера.

Я (на арабском): Это Кадир.

Твой отец (на шведском): Алло?

Я (на арабском): Хватит меня дурить. Я знаю, что это ты, Аббас, я же слышу, это твой голос!

Твой отец (на шведском): Алло? Кто это? Кристер Хольмстрём у аппарата, чем могу служить?

Я (на арабском): Терминируй свои идиотские игры, это я, Кадир, твой единственный и стариннейший друг!

Твой отец (на шведском): О, вот забавно, еще один зарубежный язык, которым я не владею.

Я (уже кричу): Алло, чертов ты предатель, хватит меня разыгрывать, как твой отец тебя разыгрывал!

Твой отец (шепотом): Прости, Кадир, это была шутка юмора, в которой, увы, оказалось мало юмора. Извини.

Я простил твоего отца, и мы разгладили наш конфликт. Аббас принялся резюмировать список своих недавних событий. Понемногу голос его наполнялся радостью, бурлящей, как хорошо охлажденный «Дом Периньон» в серебряном ведерке.

– Я добился успеха! – провозгласил он. – Моя студия приняла форму, и теперь у меня есть регулярность в заказах!

Телефонная трубка вибрировала от эйфоричности твоего отца.

– Какие тебе предлагают заказы? – спросил я.

– Ты понимаешь?! Ко мне пришел успех. Совсем скоро мы сможем перемесить свой адрес в Эстермальм, в самом центре города, мои дети будут играть с детьми стопроцентных шведов, журналистов и политиков! Мои сыновья станут как мажоритарная масса обыкновенных шведов! Никакое изгойство никогда не заразит их души! Они перфекционируют свой менталитет и будут играть в теннис, репетировать на пианино, носить аккуратные футболки с воротничком, получать дипломы с высшими баллами и костюмировать себя в индивидуально шитые костюмы от «Хуго Босс».

– А что за заказы тебе предлагают?

– Всякие разные. В основном художественная модная съемка и фотографии знаменитостей и еще много тому подобного. И иногда портреты домашних животных.

– Приношу тебе мои глубочайшие поздравления!

– Не похоже как-то на искреннюю радость.

– Ну что ты.

– Точно.

– Ну… Может, это объясняется тем, что в твоей жизни столько видоизменений, а моя статично топчет дыру там же, где всегда. У меня случилась КРАЙНЕ серьезная покерная трагедия. Я ДОЛЖЕН получить назад одолженные тебе финансы. Иначе все кончится плохо.

Твой отец перестал самодовольно причмокивать губами и приперчил свой голос новым патерналистичным оттенком, прежде мне незнакомым.

– Дорогой Кадир. Я гарантировал тебе твои капиталы. Скоро. Но нельзя же винить меня в твоей статичности! Не следуй примерам ошибки других арабов! Действуй, как я! Левитируй свои позиции до максимальных, а не вини во всем контекст.

– Но…

– Посмотри на меня… Я аранжировал собственную фотографическую студию. Благодаря двум моим старательным рукам.

– Но…

– Если у тебя есть амбиция открыть свой отель, ты должен взбираться по ступеням того наклонного эскалатора, которым мы могли бы назвать твою карьеру! Понимаешь?

– В таком случае, черт побери, ты должен гарантировать мне ту же преданность, что я предложил ТЕБЕ!!! Если не вернешься домой с моими финансами в очень скорое время, то пожалеешь об этом!!!

Я понял, что смысл дискутировать с твоим отцом испарился (как вода в кастрюле), и со скрежетом запарковал трубку обратно на рычаг.

И ты помнишь другой случай, снова весеннее солнце, снова баскетбольная площадка, снова те же приятели и снова та же переходящая по кругу бутылка из-под колы, из которой никак не выветрится привкус газировки. И Имран начинает турнир словами: Ко мне тут, кстати, сегодня утром приходила мама Мелинды, было клево, она мою сперму глотала, как кефир, и, в натуре, раздулась вся от жира. А Патрик хочет показать, что уже понял правила, и подхватывает с лету, не забывая шепелявить: Ну да, вот только твоя мама была у меня на выходных, и она такая жирная, что фиг бы я ее из дома вытащил, если бы не выманивал «сникерсом» и не смазал косяки маслом. А Мелинда вторит им: Да обе ваши мамы такие жирные, что они в ширину такие же, как в высоту! И ты тогда: Не парьтесь, у вас у ВСЕХ мамы такие жирные, что им присвоили собственный индекс! И Имран на это: Заткнитесь вы, скоты, у вас у всех мамы такие жирные, что у них талию экватором меряют! И ты: Слышь, ты, сволочь, твоя мама такая страшная, что, клянусь, я ее как-то увидал и подумал, типа, ну ни хрена себе… страхолюдная… уродина!

На несколько секунд зависает полная тишина, а потом они разражаются хохотом: ФУУУ! Ты продул, бро, признай, что выбыл!

И продолжают турнир по всем правилам. Патрик говорит, что у Мелинды мама настолько тупая, что ее даже с панели уволили, а Мелинда, что у Имрана мама такая страшная, что ей надо жить в зоопарке, а Имран, что у мамы Патрика зубы желтее масла, а Мелинда, что у мамы Патрика зубы, как шахматная доска, на что Патрик сдается, подняв обе руки ладонями вперед. Имран, почуяв запах победы, кричит, что мама Мелинды такая жирная, что он потерял наручные часы у нее в жировых складках вчера, когда ублажал ее пальцами, а Мелинда тянет, Мелинда на волоске от проигрыша, Мелинда выбита из седла… У Мелинды помутнение и она брякает что-то про папу Имрана, который продает индийские шлюхошмотки из полиэстера.

Имран вдруг поднимается на ноги, глаза сверкают лазером из-под очков, атмосфера за мгновение из шутливой накаляется до сверхсерьезной. У Мелинды срабатывает рефлекс, и она вскакивает, потому что невозможно драться сидя, начинается шквал религиозных оскорблений про мусульманских выродков и дебилов католических, и плевать на твоего Мухаммеда, и в жопу твоего Папу, и ты шлюшка сомалийская, а ты урод, хренов писюн индусский, и вы с Патриком встаете между ними, но Имран уже снял очки, а Мелинда уже встала в стойку, и вот следует первый удар, за ним ответный, ты кричишь тише-тише, но оба угрожающе глядят друг на друга, дыхание у обоих сбилось, как у ныряльщиков, они вот-вот сцепятся, и ты вдруг слышишь собственный вопль: ВОЗЬМИТЕ СЕБЯ В РУКИ! БЛИН, ДА МЫ ЖЕ БРАТАНЫ! Твой голос эхом отдается среди домов-коробок, пара птиц вспархивает с деревьев, и Мелинда с Имраном осекаются, а ты повышаешь голос, и теперь, по прошествии времени, ты не совсем уверен, что там говорилось, но ты помнишь, что из тебя вдруг выплеснулись все те мысли, которые ты обдумывал и, может, даже не успел до конца сформулировать, и ты кричишь, что враги это враги, а друзья это семья, а братья это братаны, а сестры, они как братья, и мы должны стоять непоколебимо и не дадим себя рассорить, потому что расистов только больше становится, а чертовы бритоголовые тусуются под мостом в Гамла Стане, а нацики оккупируют город каждый год тридцатого ноября[111], и тут две стороны: мы против них, вы что, не понимаете?! Белые против черных, шведилы против чурок, и вот честное слово, если чурка ссорится с чуркой, он же хуже самого мерзкого Берта Карлссона[112], нам нужно перестать драться друг с другом, нам нужно объединиться и сеять любовь. И всякий раз, когда вы видите чурку, который проезжает мимо на крутой тачке, «мерсе», «бэхе» или «ауди», вот честно, нельзя нам никогда разыгрывать из себя шведил и завидовать, надо просто поднять в воздух кулак и показать респект, потому что расистам только этого и надо, чтоб мы друг с другом дрались, а мы этого не делаем, блин, да, кулак в знак респекта покажем, даже если это какой-нибудь жадный иранский барыга на «Фольксвагене Пассате», неважно вообще, иранец, ассириец, поляк – чурка есть чурка! Пожмите друг другу руку.

Друзья смотрят на тебя, а ты сам не понимаешь, откуда у тебя этот крикливый голос, только знаешь, что ты вдруг из обычного парня превратился в кого-то гораздо более важного, ты дипломат ООН, ты Малькольм и Ганди в одном флаконе, ты реинкарнация Улофа Пальме. Потом они начинают хохотать, сдаются, тыкают тебя в бок кулаком, и Имран говорит: Дай пять, пророк! А Патрик говорит: Хренов Лютер Кинг! Но говорят они это с огромной любовью и полным респектом, и Имран с Мелиндой мирятся и оба говорят «сорри»[113], а когда в сумерках вы прощаетесь, ты чувствуешь, что все вы внутренне стали немного старше.

И вот сейчас, пока пишешь эти слова при плохом свете в гостиничном номере в Гётеборге после творческого вечера в библиотеке Хёгсбю, ты задним числом силишься и не можешь понять, почему пап всегда защищают, а мам поливают грязью. Может, оттого что папино положение и так чересчур хрупкое, чтобы подвергать его испытаниям.

А может, оттого что ваши папы были вашими вечными кумирами и это никогда уже не изменится ☺?

Напиши ты мне вот что… Ты, конечно, волен формулировать мысли свободно, но… Шведский в той части, что выше, кажется мне менее гладким, чем в предыдущих частях. Это ты специально так или недоглядел?

В параллельном этому времени я тогда осознал, что положение твоего отца требовало от него больше, чем он хотел признавать. Он боялся, что близящийся кризис в Швеции станет угрозой для его студии. Параллельно тому он нотировал, что шведы все еще смотрят на него с подозрением во взглядах. Несмотря на успех, они все оценивали его в перманентном старании предугадать его действия. Ему все еще угрожали тесные сети стереотипов, и в понимании всего этого я простил ему опоздание с оплатой моего одолженного ему капитала. Эх, разве не трагедийно прозрачны все те люди на наших жизненных путях, которые не бетонируют наши стереотипы?

Я дал себе слово никогда не становиться тем человеком, кто не прощает ошибки, которые другие люди совершают в минуты слабостей. И как божественная награда, мою амнистию призировала удача в покере: сначала я отыграл мои долги, потом я подрастил выигрыш до заметных размеров, а в один вечер я вернулся домой с капиталом, адекватным для инвестирования в участок земли, на котором я с юных дней планировал построить мой отель!

На дворе девяностые, осень, и весь мир обратил взгляд на Ирак из-за вторжения союзников. Скоро ты начнешь учиться в старших классах, ты уже читаешь газеты с интересом взрослого, а по CNN война выглядит словно кино с кучей трейлеров, поставленными голосами рассказчиков-американцев, точным прицелом, наведенным на четко определенные цели и без потерь среди невинных жертв. В «Дагенс нюхетер» на первой полосе публикуют фото авианосца с горящим самолетом, стрелочками показана простота атаки, все так статично и бескровно, почти как в «Топ Гане». Ты чувствуешь: что-то здесь не сходится, и пробуешь поговорить с папой. Но папа заперся в студии и появляется только по выходным, сгорбленный, с покрасневшими глазами и постоянными приступами мигрени. Папа теперь пахнет по-новому, он словно онемел и не дает втянуть себя ни в какие обсуждения войны в Персидском заливе. Что-то стряслось в Тунисе такое, из-за чего папа пачками глотает болеутоляющее и на кухне растет гора пустых упаковок, а у мамы встревоженный вид.

И ты идешь к друзьям, чтобы поговорить обо всем, по вечерам вы с ними тусуетесь теперь в центре Стокгольма, обычно там ты, Мелинда и Имран – Патрику стало сложно выбираться в город, потому что родители встревожились из-за его изменившегося прикида и обогащенного словарного запаса.

У тебя теперь жиденькие усики, которых даже хватает иногда на то, чтобы тебе продали слабоалкогольное пиво в магазинчике «Севен-Элевен», ты носишь черную куртку из синтетики с принтом на спине, изображающим синюю пантеру, и косо стоптанные баскетбольные кеды от «Юингс». Мелинда отрастила пышное афро, у нее есть особый гребень из поддельного черного дерева, футболки с призывом сдать кровь с маминой работы и сильно затасканные кроссовки «Эл-Эй Гир», зашнурованные сдвоенными шнурками, черным и белым. У Имрана блестящая футболка из полиэстера, красная в клеточку бандана и черно-белая фланелевая рубашка, застегнутая на одну верхнюю пуговицу. Джинсы у всех троих супер-мега-экстрашироченные и свободно болтаются на талии, что идеально подходит для турниров по кикбоксерским ударам ногой наотмашь и для того, чтобы прятать бредбольную биту. У всех троих между большим и указательным пальцами нарисованная татуировка, а на шеях брякают недавно купленные массивные цепочки, которые поначалу сияют золотом, но после первого похода в душ начинают медленно, но верно менять цвет на зеленовато-ржавый. Вы устраиваетесь на спинках уличных скамеек или за столиком круглосуточного «Макдональдса» и задаетесь вопросами, важнее которых в те дни сложно что-то представить. Доктор Дре, он правда доктор? А Пола Абдул настоящая арабка (как с упрямством утверждаешь ты)? Где вообще находится этот Комптон? У Мадонны остроконечные сиськи или обычные тоже влезают в ее конический бюстгальтер? Как раздобыть фальшивое удостоверение личности подешевле? Чем заняться после школы? Правда ли, что можно напиться до чертиков, если смешать слабоалкогольный пивас с глюкозой? Как получше подготовиться к первому перепихону, когда придет пора? (Имран: Кароч, я тут слышал, но сам не проверял, но вроде как берешь апельсин, дырявишь в нем отверстие, потом варишь его, а дальше вставляешь хрен, и по ощущениям оно типа как самая сладкая киска, но вы учтите, сам я, кароч, не пробовал. Ты: Ни хрена ж себе апельсин должен быть. Вы оба вопите на два голоса: Да, точно, огроменный, сверхгигантский. Мелинда: Совсем долбанутые на всю голову. Ты: А может, лучше дыню.)

Иногда вы переходите на политику и сходитесь на том, что как-то нечисто со всеми этими военными фотографиями, потом вы переключаетесь на Швецию, Мелинда говорит, что опять видела скинхедов у Слюссена, а Имран рассказывает, что какой-то шведский алкаш плюнул в стекло их машины и обозвал маму шлюхой мусульманской, когда она на прошлой неделе подвозила сестру на тренировку по гандболу. И ты сразу вспоминаешь его красивую сестренку с железобетонной челкой и произносишь: Признайте, ведь нужна какая-нибудь организация, которая бы объединяла всех чурок и разъясняла бы, что чуркам ни в коем случае нельзя драться друг с другом, им нужно драться против системы. И они оба кивают в знак согласия, и пока ты вот так находишь единение с друзьями, папы, похоже, распадаются на части.

Папа молчит по вечерам за ужином, а мама пробует выманить его, прежнего, вином, закусками и праздничным макияжем. Ты пробуешь рассказывать про баскетбольные матчи, в которых вы разбили несчастных шведиотов, а когда и это не срабатывает, сообщаешь о том, как Патрик лажанулся, когда учитель труда неверно прочел его второе имя и назвал его Александром вместо Алехандро. Знаешь, что он сделал? Он откинул голову назад четким движением и заорал: Orale vato loco![114] Но с таким правильным испанским произношением и… Мама слушает, младшие братья слушают, но только не папа, и тебе уже не особо хочется продолжать рассказ. Папины глаза утратили блеск, папа словно скорлупа, папа теряет цвет.

И только раз, когда в новостях сообщают, что Саддам выпустил по Израилю ракеты «Скад», папа вдруг вскакивает из кресла так, что плед слетает на пол, и восклицает: Почему в арабских странах во главе стоят СПЛОШЬ ликующие идиоты? Папины щеки горят, кулаки трясутся, и вы встречаетесь взглядом.

На дворе девяностые, и анонсы газетных выпусков, которые вывешивают при входе владельцы магазинчиков и киосков, возвещают о близящемся экономическом спаде, а заголовки статей кричат о массовом притоке беженцев – иракцев, югославов, сомалийцев – тысячи и тысячи эмигрантов наводнят нашу прекрасную Швецию, будут грабить автодома и насиловать наших женщин. Пройдет совсем немного времени, и появится «Новая демократия» и другие подобные ей партии, журналисты тоже не будут отставать, появятся новые статьи, будут встречи с народом на площадях, башни из пластиковых ящиков в качестве наглядного материала вместо графиков и диаграмм[115]. И Йон Бувен[116] будет утверждать, что шведская гуманитарная помощь подталкивает мир к катастрофе, помогая африканским детям выживать (потому что раньше-то их сжирали дикие звери). Берт Карлссон скажет, что девяносто процентов всех преступлений против пенсионеров совершают цыгане, а еще пожелает дочери министра здравоохранения Бенгта Вестерберга[117] заразиться СПИДом от беженца. Лидер «Новой демократии» Ян Вахтмейстер со своим хищным носом, в рыбацкой шляпе, будет скандировать со сцены предвыборную песню «Засучим рукава» и заявлять, что всех беженцев надо тестировать на ВИЧ-инфекцию и что в Швеции не место мечетям, а шведилы будут радостно хохотать, и сборища будут иметь большой успех, ну а что папа?

Папа сидит и молчит.

Еще ты помнишь стопки газет в твоей комнате, ты сохраняешь вырезки со статьями о зажигательных бомбах, брошенных в лагеря беженцев, и о случаях насилия, учиненного расистами, ты читаешь автобиографию Малькольма Икса[118] и слушаешь песни «Public Enemy», а атаки на эмигрантов тем временем перемещаются с первых полос газет сперва в заголовки, потом в статьи, а дальше в краткие сводки происшествий, и полиция смотрит на них сквозь пальцы, считая «мелким хулиганством», ну а что папа?

Папа сидит и молчит.

Единственным, что хоть на секунду способно взволновать папу, оказывается проблема иммигрантов. Но не так, как должна бы. Папа ведь теперь говорит про иммигрантов «они», он заявляет: А и правда в Швеции стало многовато приезжих, и еще: Много все-таки тех, кто не может вести себя как следует. Я понимаю шведов, в восьмидесятые-то таких проблем вообще не было. И среди иммигрантов уйма ленивых идиотов, которые только и знают, что филонить и жить на пособие, да еще судорожно держаться за свои традиции.

А как-то раз, когда вы смотрите вечерний выпуск новостей, папа внезапно начинает кричать, что ВСЕХ, кто совершает преступления и не учит шведский, НАДО держать в ершовых рукавицах! И ты на это говоришь, еЖовых, а папа переспрашивает: ежовых? И ты повторяешь: ежовых, и папа опять замолкает.

В это время сон у твоего отца становится все эпизодичнее. Ночами он регулярно бодрствует, беспрерывный поток исторических образов атакует его мысли и угрожает ментальному равновесию. За часом час лежит он в мокром поту рядом с твоей мирно спящей матерью. Он рассматривает ее экстерьер. Пытается успокоить себя, гладя нежность ее кожи на руке. Он раздумывает, верно ли он поступал на жизненном пути. Правильно ли он сделал, локализовав свое тело в стране, куда его не звали? И больше этого, правильно ли он сделал, локализовав своих сыновей в тот же контекст? В отличности от тебя, он не находил опоры в простых ответах.

Ты помнишь газетные заголовки, которые кричат об экономическом спаде и падении кроны, у политиков паника, папа ничего не говорит, лишь шепчет: Только студия стабилизировалась, и сразу экономике нужно развалиться, типичный ход вещей. Кстати… Почему ты до сих пор общаешься с этими… Как их там? Мелиндой и этим толстым индусом? Почему ты никогда не встречаешься с другими приятелями? Обычными друзьями?

И ты совершенно не понимаешь, о чем это папа, просто в тысячный раз напоминаешь, что Имран вообще-то не индус, а белуджи.

И так до того вечера, когда за ужином ты объявляешь, что собираешь основать антирасистскую организацию ЧFL, Чурки For Life[119], мама считает это отличной идеей, младшие братья интересуются, можно ли им в нее вступить, ну а папа?

Папа сидит и молчит.

До того момента, пока все не поели, мама не вымыла посуду и с остервенелым стуком не захлопнула дверцы кухонного шкафчика, братья не отправились в гостиную возиться с игрушечными динозавриками, а папа, почесывая все сильнее выпирающее пузо и сдерживая отрыжку, не произнес потрескавшимися красными от вина губами: Слушай-ка… А кстати. Почему ты водишься с одними приезжими? Неграми, индусами, латиносами этими долбаными… Почему у тебя чисто шведских-то друзей нет? Ты что, расист? Избегай дружбы не с теми людьми. Шведы лучше. Приезжие, они только используют тебя всю дорогу, а потом, когда тебе больше всего нужна их помощь, получаешь вместо этого удар в спину.

И ты, наверное, не так что-то расслышал, потому что враг, он там, снаружи, у врага на ногах берцы, у него бритый череп, враг – это «Новая демократия» и БАС – Белое арийское сопротивление[120], Сохрани Швецию шведской[121] и ультраправые музыкальные группы вроде «Ultima Thule», а еще контролеры в метро и партия «Шведские демократы»[122], и красный «Вольво» с пляжа, и охранники с вахтерами, и полицейский патруль, который избил парня Файолы просто так, ни за что. Враги – это компания «Шелл» и американские империалисты, Пер Альмарк[123] и жители поселений, ЦРУ и «Моссад». Но не может враг оказаться частью твоей семьи, потому что тогда ведь всё еще беспросветнее, чем ты думал.

NB! Твой отец НЕ враг тебе. Он всего лишь человек, который пытается гарантировать своим детям благополучность в стране, отягощенной традициями! Он современный сольный космополит в варварском обществе. Потому что такова вся правда о стране, которую мы зовем Швецией, цивилизованной снаружи и варварской в структуре ее мышления. Но такое он НЕ решился бы сообщить тебе. Он боялся, что тогда ты еще больше укоренишь себя в твоих изгойских мыслях. По тем же причинам он предпочел не сообщать семье об атаках и на его студию…

В утро понедельника в конце лета 1991 года твой отец пришел в студию, где его встретили черные слова, экспонированные баллончиком, подтекшие и высохшие на его витрине. Это были фразы «БЕЛАЯ РЕВОЛЮЦИЯ – БЕЗ ПОЩАДЫ», «ХОРОШИЙ ЧУРКА = МЕРТВЫЙ ЧУРКА» и «СМЕРТЬ КОММУЗМУ!» (именно так и было написано). В тот день атаковали не только студию твоего отца, но и магазин видеокассет, китайский ресторан и ни в чем не виноватый, совершенно шведский цветочный магазин. Пригласили профессиональную фирму для полировки стекол. Все обещали друг другу внимательнее нотировать подозрительных субъектов. Потом Аббас запер студию раньше обычного и поехал домой. Но ничего не сказал семье о случившемся.

И вот наступает 2 августа 1991 года, в студента Давида Гебремариама стреляют в переулке Тропстиген в Стокгольме, и уже на следующий день начинают ползти слухи о красном огоньке и газеты придумывают подозреваемому кличку Лазермен. А вскоре после этого мама и папа сидят, освещенные тусклым отблеском телеэкрана, в ожидании результатов голосования, и наяву происходит то, чем мама иногда пугала в шутку. Консерваторы одерживают победу, и «Новая демократия» проходит в риксдаг, да так, что голоса их депутатов становятся решающими, и противоборствующие крупные фракции борются за них, чтобы проводить свои законопроекты, и слеза сбегает по фотографии Пальме в гостиной, и Рефаат тяжело вздыхает в тюремной камере, и Мансур все не дождется защиты своей диссертации, и Азиз все так же работает в метро, продав свою коллекцию дисков с хитами восьмидесятых, и Швеция меняется все больше, и твои ночные сны становятся все беспокойнее, и однажды ты просыпаешься, стоя коридоре, потому что ходил во сне, и видишь папу, который смотрит на тебя так, словно ты призрак. Тебя отводят обратно в постель, папа сидит рядом с тобой, пока ты не уснешь, и лишь на другой день ты задумываешься о том, а почему же папа ночью бодрствовал полностью одетый.

Твой отец хорошо помнит ту ночь. За несколько дней до этого на студию была аранжирована атака номер два. На этот раз политические лозунги загрязнили только витрину «Сильвии» и китайского ресторанчика. Кроме того, замочную скважину студии тоже препарировали с помощью жевательной резинки, а перед дверью поставили фигуру розового клоуна, который рекламирует мороженое перед магазинчиками, и клоун с улыбкой качался на пружине, приветствуя приход Аббаса. Кто-то стащил его от пиццерийного киоска, и только когда твой отец подошел плотно к его анфасу, он понял смысл этой дислокации. Смысл этот был арендован с помоек для мусора, текст рядом со ртом улыбающегося клоуна вокализировал обычные слова: «Содержи Швецию в ЧИСТОТЕ». Этот текст и сегодня презентует себя на тысячах помоек рядом с тысячами киосков (но для твоего отца носит навсегда видоизмененное значение).

В следующие дни сон твоего родителя стал еще эпизодичнее. Его терроризировали туманные воспоминания из детства. Он оплакивал политический проигрыш своих родителей. Болью давил на твоего отца растущий политический хаос в Алжире. Не желая ворочать свое потное тело в постели, он начал выходить на ночные променады по городу. Как раз по пути на свой променад он повстречал твою лунатическую фигуру. Ты яростно жестикулировал с полуоткрытым ртом и заявлял, что тебе беззамедлительно нужно двух адвокатов. Твой отец транспортировал тебя обратно в комнату и дождался у твоего буйного бока, пока ты уснешь. После этого он похлопал тебя по щеке и направил свое тело к лестничной клетке.

Потом приходит октябрь, а с ним два новых нападения, сначала на Шахрама Хосрави, которому простреливают челюсть, а потом на Димитриоса Карамалегоса, ему стреляют в живот, оба они чурки, и снова идут разговоры о красном огоньке, какой бывает у лазерного прицела, люди шепчутся о том, что Лазермен – расист, который свободно разгуливает по городу, тебя с друзьями это сплачивает еще больше, и ты чувствуешь, как становишься старше, пока папы молчат, как твои контуры проступают все четче, как внутри тебя прорастает что-то такое, что невозможно сдержать.

В эти дни вы с Мелиндой и Имраном шатаетесь по городу, охранники в «Меге», центральном магазине музыке, как обычно, не спускают с вас глаз, ходят за вами по пятам и растягивают губы в улыбке, когда вы направляетесь к кассе, чтобы заплатить за выбранные кассеты. Вы валите оттуда, проклиная сраную «Мегу» и обещая, что больше вы туда ни ногой. Потом вы заглядываете в многоэтажный универмаг «Оленс», там вас преследуют те же внимательные взгляды сотрудников другой охранной конторы, а когда вы под их неусыпным контролем проходите мимо кассы в отделе музыки, срабатывает сигнализация, время замирает, все вокруг пялятся, охранники несутся прямиком к вам, и ты думаешь: Блин, может, я взял чего? Вас досматривают и составляют перечень личных вещей, а дальше: Заткнись, не надо мне рассказывать, что сигнализация сработала на кассеты из «Меги». Потом вас ведут в клетку подсобки, взгляды окружающих, люди тычут пальцами, кто-то хихикает, швед-пенсионер посмеивается, и в его смехе ясно читается «так им и надо». Следует ожидание и новый, более тщательный досмотр, а потом вместо извинений девица-охранница заявляет: Окей, свободны. Еще на входе в метро, откуда веет теплым ветром и где двойное отражение в стеклах дверей превращает вас в бесконечную вереницу образов, ты оглашаешь свой план ответных действий. Два дня спустя вы снова приходите в «Оленс». Мелинда, Имран и ты вместе с ними, вы с воплями влетаете в универмаг и, используя максимально явный акцент, орете: Э, как сам, бро! в лицо всполошившимся пижонам из отдела парфюмерии, задираете испуганных стажерок, перекидываетесь баскетбольным мячом в отделе спорттоваров и примеряете девчачьи пиджаки в отделе одежды. Вы расфигачиваете таблички и рвете бумажки, а Мелинда машет нервно сглатывающему охраннику в форме. Другой, в гражданском, изо всех сил старается слиться с интерьером, и ему это вполне удается, пока Имран не подходит к нему вплотную и не щиплет за задницу, представившись Доном Корлеоне. Объявлен высший уровень чурко-тревоги, но вы дожидаетесь сигнала, чтобы уйти, и только после этого отчаливаете обратно в сторону эскалаторов, а охранники конвоируют вас до самого выхода на площадь Сергельсторг. Все облегченно выдыхают. И никто, разумеется, даже не заметил Патрика, который прогуливался чуть дальше по тому же залу, облачившись в узкие «Левисы-501», одолженные по случаю очки от солнца и топсайдеры своего притворного папаши. Никто, разумеется, не заметил его самодельное устройство для размагничивания магазинной защиты, никто не заметил его быстро увеличивающийся в размере фирменный рюкзак «Пик Перформанс». И, наверное, им потребовалось еще полчаса на то, чтобы обнаружить пустые полки, где совсем недавно лежали футболки «Чемпион», шорты с символикой НБА и целая гора брендовых кепок «Рэйдерс». Патрик выходит через обитые вентиляционной решеткой двери запасного выхода, щеки красные, насвистывает что-то, и вы мчитесь в сторону Кунгстрэдгордена, чтобы разделить добычу.

Всю осень твой отец совершал свои ночные променады. Он циркулировал рутинным кругом. Ночь за ночью. В основном он при этом задавал себе все те же репетирующие вопросы. Что я здесь делаю? Как может эта страна видеть во мне иностранца после стольких лет налогооплаченного проживания? И почему мой идиотский сын хватается за это оскорбление и приподнимает его до идеала? Бессонница толкала его на мысли такого вот характера: За что они атакуют мою студию, когда вокруг столько иммигрантов, которые не стараются себя вести как полагается? Может, это все другие иммигранты атакуют меня из зависти или имеют целями захват моей студии!

Потом наступает ноябрь, и Хеберсон Виейра да Коста получает две пули: одну в лицо, другую в живот, и это уже четвертый чурка за одну осень, и снова красный лазерный прицел, но на этот раз история получает международную огласку в новостях, и по приметам подозреваемый был в бежевом плаще, и весь город вдруг наводняется шведами в бежевых плащах, все они угрожающе зыркают вокруг себя, у всех подозрительно выпирает под плащом в районе подмышки, как будто там кобура.

И потом стреляют в пятого чурку, на этот раз впервые жертва погибает, студент по имени Йимми Ранджбар, выстрел в затылок перед входом в то самое студенческое общежитие, где жил Мансур, когда только приехал в Швецию, объявляется минута молчания, и демонстрация, и факельное шествие, и ты помнишь, как теперь красный огонек лазера мерещится тебе повсюду, куда бы ты ни посмотрел, он маячит в уголке глаза, и если поначалу вы просто дурачились, то сейчас все вдруг стало серьезно, вы настолько чувствуете угрозу, что Имран начинает таскать во внутреннем кармане нож-бабочку, а вы с Мелиндой оба добываете себе по пневматическому пистолету и больше не выходите из дома безоружными, и ты помнишь тот вечер в «Макдональдсе», когда Мелинда случайно уронила свой пистолет на пол, и как вы после этого с хохотом выскочили наружу, и ты помнишь, как начинаешь моргать на переходе всякий раз, когда зеленый свет гаснет и зажигается красный, и ты помнишь, как все светофоры в городе вдруг обрели совсем другой смысл, и как однажды, когда вы шли вечером по Норрландсгатан, рядом с тобой затормозил автомобиль и ты вздрогнул при виде красного света фар, а секундой позже тебя охватил мучительный стыд.

ТОЧНО те же эмоции переживал и твой отец! Но почему же вы никогда не сообщались друг с другом о вашем совместном страхе? Почему никогда не устраивали дискуссий про него? Твой отец стал регулярно запирать замок в двери студии, прятался среди реквизита, отменял заказы, он находил себя парализованным, как во сне. Он перестал функционировать, но не мог объяснить, почему. В некоторые вечера он все же выходил из дома и отправлялся на свои променады. Несмотря на свой страх ночных теней в бежевых плащах и с прицеленными красными огоньками. Все было лучше, чем проводить бессонные часы в одиночной борьбе с атакующими мыслями. И вполне возможно, сидела в нем и какая-то абсурдная часть, которую он не сможет никогда дефинировать, но которая почти что ждала прямой конфронтации. Больше он почти ничего не запомнил о той осени.

И ты помнишь январь 1992 года, и подростковые ощущения: лоб ноет от выскочивших на нем прыщей, кожа на ладонях стерлась от привычки дрочить. Папины контуры становятся совсем размытыми, папы теперь тренируют балетные па, папы в трико прыгают сквозь горящие кольца, папы фотографируют зверюшек и благодарно улыбаются аплодирующей публике.

Папы не могут решить, на чьей они стороне.

Папы трусливые предатели.

Папы приходят, папы уходят, и только мамы всегда остаются.

Потому что лишь когда папа начинает блекнуть и исчезать, ты вдруг по-новому открываешь для себя маму. Мама словно материализуется внезапно из своей безвестности. Мама, которая по-настоящему брала на себя всю ответственность, мамина невидимая борьба, которая все делала возможным. Это мама удерживает оборону, мама никогда не сдается и никогда не предает. Но теперь она стала уставать, и бывает, ты слышишь, как она плачет в спальне, а бывает, она обследует карманы папиной куртки, а как-то раз спрашивает, не думаешь ли ты, что у папы есть любовница. Но мама продолжает держать все под контролем и показывает слабину, лишь когда папа у себя в студии или уходит на эти свои долгие «променады».

Почему это «променады», а не променады? На что это ты намекаешь? Детализируй лучше вот так:

«Мысль о том, что у моего отца могли иметься параллельные любовницы, разумеется, совершенно немыслима, это все равно что восход солнца на западе или некомический Бенни Хилл».

Гм… эта формулировка заполнила бы меня гордостью в начале нашей книги. Но сейчас она заполняет меня грустью. Подбери ее себе, если хочешь.

Лазермен все так же сидит, притаившись со своим лазерным прицелом, на балконе кинотеатра, на переднем сиденье автомобиля, позади фонарного столба. Вон он, видишь… Нет, вон там! Все время где-то сбоку, позади тебя, и временами тебе кажется, что ты сходишь с ума. 22 января выстрел в щеку получает студент Эрик Бунгкам, а днем позже водителю автобуса Чарльзу Длакаме стреляют в живот, и сразу вслед за этим выстрелом в затылок ранят экономиста Абдисалама Фараха, а потом стреляют в инженера Али Али, и НУ ПЕЙЕСТАНЬ, ЛАЗЕРМЕН!!!

ВСЕ кругом знают, что это заговор, по городу идут слухи, что это не лазермен, а целая банда лазерменов, группировка расистских бойцов, которые объединились со службой безопасности СЭПО, полицейским спецподразделением Норрмальма и чертовой потаскухой Сильвией, чтобы хорошенько напугать всех чурок и выдавить их из Швеции. Папа сидит и молчит, и теперь есть только ты, Мелинда, Имран и Патрик против всего мира, вы против них или нет, нахрен эти ВЫ, это МЫ, МЫ идем по жизни, идем вместе, МЫ исключение, МЫ вместе плюем на их правила и на разложенный по полочкам порядок и на рассортированное по профсоюзам общество, МЫ подрываем их страсть все классифицировать, потому что мы не шведы и не иммигранты, мы те, для кого им никак не найти бирку. Наши папы родом из Чили, мамы шведские политики из партии умеренных консерваторов, а мы родились и выросли в собственном доме в Тэбю. Наши родители химики из Нигерии, наши сестры самые сильные в мире телохранители и защитники, наши папы шлют нам дорогие шелковые блузки из Сингапура. Мы родились в Пакистане, у нас очки в стальной оправе, красная бандана в клеточку, и мы мечтаем стать первым в мире рэпером, читающим рэп на белуджийском. У нас папы из Туниса и мамы наполовину шведки, наполовину датчанки, а сами мы не шведы и не арабы, мы что-то еще, что-то третье, и понимание того, что для нас не существует обычной общности, приводит нас к мысли создать свой порядок, собственный профсоюз, новую общность, у которой нет границ, нет истории, креолизованный круг, где все смешалось, комбинировалось и взаимно пропиталось. Мы напоминание им о том, что их время сочтено. Мы те, кто берет и коверкает ваш мерзкий язык. Мы те, кто никогда не смирится с языком, который построен так, чтобы отсеивать нас (и в котором к тому же самая красивая часть груди называется «соском»). Мы прём там, где вы ходите, мы берем верх там, где вы торжествуете, мы жарим там, где вы занимаетесь любовью, мы говорим «легавый» там, где у вас «офицер полиции», мы разгораемся ярче, пока вы ржавеете, мы взлетаем ввысь, пока вас тянет в трясину, мы сидим на спинках скамеек и сплевываем на тротуар целые озера, пока вы сидите там, где положено и вздыхаете, мы те, кто понимает, что баскетбольная майка именно так и называется, а вопрос «есть что почитать» совсем не про книжки, а у хорошенькой цыпочки есть красивая фигурка и нет никаких перьев и вообще никакой родословной. Мы – будущее! И эти последние слова произносит Мелинда, она улыбается своей сияющей улыбкой, демонстрируя блестящие десны, и ты помнишь ее силуэт в сумерках на баскетбольной площадке со свалявшейся афропрической и потертым гребнем в волосах, холод такой, что вы играете в варежках с отрезанным верхом; совсем недавно Файола, сестра Мелинды, умерла от рака, ей было двадцать два, и Мелинда редко говорит о ней, но даже рак ставится в вину Швеции, и Мелинда все чаще повторяет слова, сказанные ей Файолой, в основном это цитаты из Франца Фанона[124], и вам неважно, что вы понятия не имеете, кто он такой, неважно, что Мелинда просто повторяет за Файолой, неважно, что его фамилию вы произносите, как если бы он был шведом, с ударением на первый слог, а Эме Сезера[125] вообще называете Цезарем.

Все это неважно; важно только, что вы образовали этот симбиоз и заменили друг другу воинственных отцов.

28 января 1992 года: владелец киоска с хот-догами Иса Айбар. Пять пуль в голову, две в правую руку, две в левую. Лазермены продолжают отстреливать чурок, а политики в Шёбу, где бесчинствуют расисты, продолжают улыбаться, полиция прохлаждается, остальные политики наслаждаются тишиной, а бритоголовые празднуют ночи напролет радостными воплями и зигами на плавучей платформе под мостом в Гамла Стане.

30 января: Хасан Затара. Одна пуля в голову, район Хэгерстен. Все вы покупали конфеты у него в киоске, Затара теряет способность говорить, он остается парализован, и весна проходит в вечном страхе и вечном ожидании.

Наконец некоторые родители решают, что пора выбирать Борьбу. Кто-то выходит на улицы, чтобы выразить негодование, когда министр по вопросам миграции Биргит Фриггебу и премьер-министр Карл Бильдт устраивают шоу, взявшись за руки и исполнив хором знаменитую протестную песню «Преодолеем!» в эмигрантском Ринкебю. Кто-то организует митинги и факельные шествия, а еще общенациональные забастовки мигрантов. Кто-то убирает свои фамилии из телефонных справочников и говорит своим детям: Учитесь на кого хотите, главное, чтобы ваша профессия сгодилась за границей, потому что эта сволочная страна не захочет, чтобы мы были тут через десять лет, учитесь на врачей, учитесь на экономистов, а потом мы свалим отсюда, с великой радостью начнем работать в Великобритании и посмеемся над воспоминаниями об этой бескультурной варварской стране.

И папа. Который все так же мило улыбается шведским хозяевам, желающим сфотографировать своего пекинесика. Который не готов вступить в борьбу. Который смотрит на тебя щемяще запуганным взглядом, когда ты изо всех сил пытаешься пробудить в нем живой интерес.

«Изо всех сил пытаешься пробудить в нем живой интерес»? Позволь мне посмеяться заглавными буквами на целую строку:

ХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХА!!!

Ты не пытался пробудить в нем живой интерес. Твоя задача была сломать его гордость. Помнишь, например, тот февральский день, когда ты заявился в студию со своими нелепыми камрадами-неудачниками? Весьма трагедийный парад. Впереди ты: в джинсах, адекватно подходящих для пяти ног, на шее цепь с круглой эмблемой от «Мерседеса», на торсе незаконно обретенная футболка. Затем Мелинда с микрофоновидной прической и в широкообъемном спортивном костюме, минусовавшем ее тело до размеров прыща. И последний Имран, толстый, как японский борец сумо, драпированный в хип-хоп-палатку сочетающихся колеров. У всех на головах одинаковые кепки гангстерской марки «Лос-Анджелес Рэйдерс».

Без всякого уважения к клиенту, который арендовал талант твоего родителя, ты громким голосом заявил требование, чтобы твой отец сейчас же, сию же секунду аннулировал все заказы от «клиентов-шведил». Твой отец принес извинения посетителю и оппонировал тебе вздохом.

– И почему же я должен это сделать?

– А ты не слышал? У иммигрантов забастовка! Все приезжие должны прекратить на сегодня свою работу.

– Я НЕ иммигрант! Почему все зовут меня приезжим? Сколько еще мне ездить? Я швед. Я полжизни здесь провел…

– Это неважно. Забастовка покажет Швеции.

– Что покажет?

– Ну типа, что есть до хрена приезжих, которые, короче… работают. Типа… Чего ты будешь вкалывать на рабовладельцев? Чего ты позволяешь эксплуатировать себя шведским расистам?

(На этом месте твои замороченные друзья прокричали свою поддержку в форме громких хип-хоперских звуков: «Йоу, йе, респект, камон!»)

– Я не позволяю себя эксплуатировать! – воскликнул твой отец на повышенной громкости. – Я просто пытаюсь жить жизнь в мире и согласии. Почему никто мне не дает это делать? Почему вы упрямо навязываете мне свое поведение? Дайте мне просто жить!

Использовав силу, твой отец вывел тебя и твоих мизерабельных камрадов на тротуар. Потом запер дверь и, вздыхая, ретировался к фотографированию чихуахуа, которого хозяин хотел изобразить в картонке для яиц, потому что имя собаки было Омлетик. Клиент откомментировал происшествие одним словом:

– Подростки… – так он сказал и склонил голову набок с улыбкой в попытке презентовать симпатию. Твой отец отвечал ему таким же образом, и они улыбнулись тому, что понимают друг друга.

Напиши ты мне… Понимаешь ты теперь как взрослый, что ты действовал с логикой расистов? Что ты и расисты использовали одни словесные термины, когда вы прославляли все чурекское, а они – все шведское. Но твой отец, он оставался… твоим отцом? Он пребывал в своем сольном одиночестве. Он оказался изолирован изнутри и снаружи.

Тот хаотический день на этом не кончился. После дискуссии в студии у твоего отца не было желания идти домой. У него не имелось сил входить в дом, где он оказался бы пойман между обвинениями твоей бабушки в фундаментализме и твоими обвинениями в предательстве.

Без какой-либо вдохновенности он провел весь вечер за работой. Он сидел за рабочим столом с тщательно запертой дверью и слабослышным фоном ночного радио. Он пил глотки своего виски и параллельно улучшал до перфектности заказ для Шведской ассоциации заводчиков хорьков. Он проинспектировал фотопортреты членов правления ассоциации (все декорированные счастливыми улыбками со своими дорогими хорьками на руках). Он старался фокусировать все мысли на задании. У него получалось. Интервалами в тридцать секунд. А потом неспокойные мысли в его голове снова догоняли его.

Наконец он левитировал свое тело со стула, погасил лампы и направил медленные шаги к станции поездов. Была одна из тех зимних ночей с ее особенной тишиной, когда Швеция капсулируется в кокон и снег лежит кучами сугробов. Твой отец упрятал тело в кожаную куртку и сощурил глаза, чтобы скрепить силы перед лицом холода. Морозный воздух разбудил твоего родителя, и он уже почти вернул прежнюю витальность своих шагов, как вдруг заметил с одной стороны от себя нацеленный из куста красный огонек. Он застыл на месте, как испуганное животное. Медленно опустил голову вниз. И вон, на плече… Пульсирующая красная точка света… Сердце твоего отца остановилось.

С наивной детской реакцией он попытался смахнуть точку, но огонек просто улыбнулся на его старание и перенесся дальше с плеча к центру, вниз, на живот, к бедру, на ляжку, потом перескакнул на грудь, слепящий лазерный свет засветился у сердца твоего отца, и тело твоего родителя завибрировало от понимания, что его жизнь находится в нескольких секундах от своего завершения.

Он просто стоял, позволяя лучу лазера обшаривать свое тело, и ждал хлопка выстрела.

Но вместо него услышал из оживившегося вдруг куста сдавленное хихиканье, точка пропала, а два шутника бегло умчались к подъезду. Твой отец остался на месте со стучащим сердцем, слепленными губами и болезненной судорогой в голове.

И все же ни одно из преступлений Лазермена, ни одна простреленная челюсть, ни один продырявленный живот или парализованный владелец магазина не потрясли вашу семью больше, чем та апрельская ночь девяносто второго, когда какие-то злоумышленники вломились в студию со стороны внутреннего двора, разбив окно кладовки и пробравшись внутрь. Они прошлись по всей студии, громили все, что попадало под руку, разбили фотоувеличитель, скинув его на пол, вытащили из шкафов и разбросали по полу папки с негативами, разорвали плакаты. Нашли собачьи галеты и кидались ими друг в друга. А один из них сделал гадость посерьезнее: насрал в номер фотожурнала, с которым папа сотрудничал, а потом размазал дерьмо длинными полосами по белой стене студии. А кто-то сделал самую серьезную гадость: обнаружил канистры с отработанными реактивами, проявителем и фиксажем, и этот кто-то открутил крышку и сказал, что эта хрень воняет, как бензин, а еще кто-то выдвинул идею, и кто-то третий ответил: Ну конечно же, и они засмеялись, заулюлюкали, собрали в темной комнате все, что хорошо горит, смяли постеры, принесли старый матрас Кадира, пустые картонки, папки с негативами, засохший цветок в горшке, несколько деревянных подрамников. Потом залили горючей жидкостью, и еще, не жалей, туда плесни, больше, вот уже все промокло насквозь, они попятились к дверям, давясь смешками, кому-то надо отлить, возьми себя в руки, потом успеешь, тссс, там кто-то на улице, думаешь, смешно пошутил? да нет же, пасть завали, кто поджигает, ты, нет, я, ладно, давай, у кого зажигалка, ну чего, у кого-то должна же быть, да у КОГО-ТО, вашу ж мать, должна быть, ладно, спасибо, молодец, собрались, готовы?

Язычок пламени озаряет комнату, соприкасается с разлитой дорожкой реактива, торопится беззвучным синим огоньком к заждавшейся его груде мусора, ватага с фырканьем вываливает во двор, сдавленный хохот, кому-то все еще надо отлить, кто-то не может отыскать ключ от своего мопеда, кто-то замечает: Надеюсь, над ним никто не живет?

На следующий день мама подходит к телефону и долго стоит с трубкой в полном молчании. Мама не успевает толком ничего объяснить, а ты уже объявляешь сбор всем войскам. И в полном составе ты, Мелинда, Имран и Патрик, сжав кулаки и скрежеща зубами, перепрыгиваете турникеты на станции, проталкиваетесь вверх по эскалатору, с треском распахиваете заграждение на выходе со станции, взрывая гравий, печатаете шаг по торговой площади, беззвучно обмениваетесь проклятиями, завидев полицейскую сигнальную ленту и черные следы копоти, вырвавшейся из разбитых витринных окон.

И видите папу, который одиноко сидит на поребрике, папу, который бормочет что-то себе под нос, папу, которого укрыл пледом какой-то чужой человек, не догадывающийся, что папа всегда укрывает пледом ноги и никогда не накидывает его на плечи.

Все, что происходило раньше, было лишь подготовкой, а теперь шутки кончились, теперь они зашли слишком далеко, твои друзья притворяются, что не слышат папиного бормотания о том, что это как пить дать какое-то черномазое хулиганье, иммигранты во всей красе, они ненавидят других иммигрантов, которые преуспели в жизни и…

Очень ласково, потому что даже ты не готов проверять папу на прочность, когда он такой хрупкий, ты говоришь ему: Зачем бы шайке чурок выводить дерьмом на стене БАС?

Папа отвечает: А как раз для того, чтобы мы подозревали совсем не тех людей. Они, знаешь ли, умные, умнее, чем с виду кажутся… Или, может, они хотели написать… баста? Может, это латиносы были?

Вы так никогда и не узнаете, кто это был, потому что у полиции есть дела поважнее, а на твой вопрос, когда объявят тревогу, опросят всех соседей, снимут отпечатки пальцев и составят фотороботы подозреваемых, офицер по фамилии Нильсон смеется так, будто услышал забавную шутку. По одному его виду понятно, что он наверняка расист, что Белое арийское сопротивление завербовало и купило его с потрохами, ведь он же белобрысый до безобразия и до безобразия веснушчатый, и брюки у него подтянуты слишком уж высоко на талии, и нос он задирает до безобразия, да и вообще чего можно ждать от человека, которого зовут, как обезьянку Пеппи Длинныйчулок? Неужели ты говоришь это ему в лицо? Нет, верный привычке, ты проговариваешь все это в себя, а не наружу. Но друзья, они-то хоть с тобой согласны? Во всяком случае они не произносят ни слова против.

Вы молча плететесь следом за папой домой в вашу квартиру, папины покрытые шрамами руки трясутся, папа достает свой старый счастливый каштан, потом запихивает его обратно в карман, а после этого произносит слово, которое даже ты не можешь разобрать, и пока вы едете в поезде, папа не выдает ни звука, хотя его подбородок ходит вверх и вниз, вверх и вниз.

С того дня папа превращается в застывшую у телеэкрана статую. Папа смотрит «Дерзких и красивых» и «Магазин на диване». Папа начинает воспроизводить старые фотоцитаты в новой интерпретации. Сыновей криком сзывают в гостиную, чтобы переключить канал на телевизоре или чтобы напомнить им, что Картье-Брессон был, несомненно, прав: Второе место не считается, no points for the second pla…[126] Потом папу затягивает реклама сверхмощного пятновыводителя, и обрубленная цитата повисает в воздухе.

Папа раз за разом путает имена близнецов и зовет их не тем именем.

Папа в одиночестве сидит в гостиной и комментирует качество костюмов у актеров массовки в сериале «Династия».

Папа как зачарованный сидит перед закольцованной рекламой «Абдоминатора», чудо-тренажера совершенно нового типа, который подтягивает мышцы живота тремя различными способами одновременно, его можно хранить под кроватью, вы можете тренироваться перед экраном телевизора и посмотрите на всех этих людей с загаром, как после солярия, и подтяжкой лица, все они смогли снизить свой вес и начать новую жизнь, тренируясь всего по десять минут в день.

Младшие братья идут в школу, у них выпадают передние зубы, они уже выучили все буквы алфавита, и иногда тебе в голову приходит мысль, что близнецы сейчас в том же возрасте, что был ты сам, когда вы создали Динамичный дуэт. И отчасти ты просто не можешь поверить, что ты, который был тогда таким большим, почти совсем взрослым, на самом деле был таким же малышом, как братья сейчас, с щербатой улыбкой, с мальчишечьими руками-тростинками. В этот же период братья начинают задавать тебе вопросы о папе. Им интересно, почему папа стал таким странным и почему считает, что ведущая передачи о животных на первом канале должна ему ответить, когда он комментирует пищеварение гиен или раздражается из-за очевидного дилетантства оператора. Братья только иногда смотрят на него с испугом, чаще просто с любопытством, а если им нужна помощь с уроками, идут за ней к тебе. Потому что папа принимается рассказывать о том, что Магдалена была подружкой Иисуса, а Иисус, фигурально выражаясь, был вроде как первым в истории фотографом, а ученики – его лакеями-невидимками, они для него были то же, что ассистенты у фотографа, они сняли Иисуса с креста, оттащили тот камень, ну вы помните, и в целом все в жизни можно объяснить с помощью фотографов. И ассистентов. Но несмотря на перемены в папе и несмотря на его упрямое нежелание показаться врачу, он ни разу не позволяет себе ударить маму. И не трогает даже волоска на головах младших братьев, такой ошибки он не допустит. Зато случается, надо наставить старших на путь истинный, и чаще всего папа сначала пребывает в отличном расположении духа, мурлычет какую-нибудь мелодию из рекламного ролика, сидя перед теликом, а потом его настроение стремительно меняется, никто не успевает среагировать, и тут он неожиданно атакует с быстротой рептилии, чаще словами, а иногда затрещинами, втолковывая тебе, что никакие твои старания не изменят того факта, что ты навечно позор семьи, потому что проводишь время в компании негров, мерзких рабов, вонючих потных обезьян, а должен бы время свое проводить со шведами из Эстермальма, которые играют в теннис и на рояле. Но нет, ты будешь в баскетбол играть и гробить свою жизнь с публикой с городских окраин, с мерзкими жирными индусами и обезьянами, папа выплевывает слова, а ты просто принимаешь их в себя, потому что знаешь: папа умолкнет, как только кончится рекламная пауза и продолжится очередная серия «Дерзких и красивых», а еще знаешь, что на самом деле не папа говорит все эти обидные слова, папы нет, его украли, и виновата в этом Швеция.

Четыре недели спустя папа пропадает в прямом смысле. Мама сначала злится, потом тревожится, потом стервенеет, потом в слезах обзванивает друзей, потом снова злится, снова тревожится, а потом наступает душераздирающая тоска, которая стирает румянец с ее щек и заставляет ее сесть на таблетки, которые помогают ей хоть как-то вернуть сон, но настолько замедляют движения, что иногда ей нужно четверть часа на то, чтобы выкинуть помойку в мусоропровод. Студия сгорела, а папа собрал свои потрепанные чемоданы, оставив у себя за спиной семейные обязанности.

Думаешь, твой отец целил своей поездкой получить люксовый отдых или визитировать филеи туристочек? Фигушки! Эта поездка была обязательным условием для выживания твоего родителя! Видоизмененная Швеция напугала его до ночного плача, у него появились прежние тики, и до вандального взлома он каждый день видел собственную кончину. После пожара получилось так, как будто он был тогда прав. Он хотел остаться ради вас, но… не мог. Можешь ли ты простить его?

Я четко помню предрассветное утро 1992 года, когда снова увидел образ твоего родителя. Я провел ночь в том месте, где в будущем открылся мой отель. А тогда работа остановилась на несколько месяцев по мотивам финансового дефицита. С рвением сторожевой собаки я контролировал, чтобы никакой ночной криминал не украл мои стройматериалы. Я спал во временно построенном домике, и любой щелк и треск будил меня из сна. И вдруг на восходе – топот чьих-то шагов. Ага, кирпичный криминал, подумал я, притянул в руки палку и закрался тихим шагом во двор. Рядом со стеной, лимитировавшей участок от улицы, бродила бородатая тень, и первая мысль у меня в голове была, что это один из бездомных табарских попрошайцев. Я вскинул палку к небесам и заорал «СТОЙ!» Секундой позже я понял мою промашку. «Будешь меня вот этим атаковать? – улыбнулся твой отец и поставил на землю свой чемодан. – Куда бы я ни поехал, везде со мной эскорт драматизма».

Я был сильно доволен заново видеть твоего родителя. Даже если он удивил меня из-за своего подросшего живота и кустистой бороды. Аббас рассказал, что планирует устроить длинную паузу в Табарке, и я, естественно, пригласил его визитировать мой перманентный дом. В последующие недели мы проводили время в регулярной ностальгии. Твой отец детально описал мне, как его студия доросла в фотографических кругах до национально знаменитого фотоателье. Он рассказал о своем штабе ассистентов, о своей приватной дружбе со многими интернациональными фотографами и сообщил об интересе шведских журналов к его фотосессиям с разными знаменитостями вроде Ингмара Бергмана, Курта Улсона[127] и Эдди Мерфи.

– Ого! – импонировался я. – Почему же ты тогда не можешь вернуть мне мои капиталы?

– На рассвете любого предприятия витально важно заново инвестировать прибыль. Твой отель тоже должен последовать этим принципам.

– Как же ты получил этот внезапный успех?

Твой отец почесал свою дикорастущую бороду и гордо заявил:

– Я следовал за тем методом, которому научили меня мои кумиры. Я создал артистическое фотографическое имя и дрессировал мышцы моего языка до идеального прононса местного языка.

– И… Какое же у тебя теперь имя?

В этом месте твой отец перешел на английскую мелодичность:

– Кристер Хольмстрём Аббас Кемири, this is my name, photography is my game[128].

– Кристер Хольмстрём?..

Твой отец кивнул.

– Ого, Кристер – это, наверное, еще и имя с сильной христианской традицией, – снова импонировался я. Твой отец не понял моего комплимента и нахмурил морщины на лбу.

– На что ты намекаешь своим языком? Почему это я не могу сформулировать себе собственное имя? Почему это метод Капы не может стать моим?

Я усмирил мой язык, чтобы случайно не максимизировать странное раздражение твоего отца.

По вечерам мы бродили по набережным Табарки, где растущая туристическая коммерция начала предлагать верблюжиные катания длиной в пять минут в аккомпанементе с фотографическим документированием на полароид. Мы проходили мимо старого отеля «Мажестик», чей экстерьер выглядел тускло и затерто в контрасте с большими отелями, которые белыми рядами зубов выставились вдоль морского берега. Мы проходили мимо прилавков, где торговали плюшевыми верблюдами, футболками с надписью «Coca-Cola», декоративными кальянами и экстремально колорированными открытками. Твой отец с широко открытыми глазами высматривал все встречные фигуры, так что в конце концов я спросил у него:

– Чей взгляд ты там ищешь?

– Я? Да ничей… Просто нотирую все видоизменения. Мир все-таки странный. Здесь в Табарке продают копии дисков Майкла Джексона и футболки с «Грязными танцами». А в Стокгольме мой сын читает Коран, проводит время с неграми и игнорирует свинину.

– Что?!

– Ничего, – обрубил твой отец, прекратив на этом разговор.

А в Стокгольме осталась мама с тремя сыновьями, которых надо воспитывать, остался старший брат, который этой весной станет взрослым. По-настоящему взрослым. Ты берешь на себя ответственность, ты мужчина в доме. Ты объясняешь братьям, что вы с ними теперь Динамичное трио, потому что на пап полагаться нельзя, а в нашей семье приходится рано принимать на себя ответственность. Вместе с братьями ты ездишь в Шерхольмен за покупками, учишь их, где какой хлеб брать, показываешь, как без обмана платить за все, кроме чеснока, который ты, согласно доброй семейной традиции, уносишь в кармане куртки. По пути домой ты втолковываешь братьям: Для нас, шведов, которые не похожи с виду на шведов-блондинов, действуют особые правила, для нас No points for second place, второе место не считается, мы всегда должны быть на первом, поняли? Братья синхронно кивают, и вы продолжаете свой путь домой, чтобы испечь придуманный вами вариант ленивого блина в духовке, в который вдоль края вы подкладываете порубленную мелко шоколадку. Ты забираешь заболевших братиков с занятий, позже срока возвращаешь кассеты с фильмами в видеосалон и даже сам спускаешься в стиральную комнату в подвале дома, хоть тебе иногда мерещатся там привидения, а, засыпая, ты до сих пор слышишь голоса. Но и голоса в скором времени становятся другими, из пугающего шепота призраков они превращаются в основу для историй, которые ты начинаешь записывать за ними; лежа на боку в своей кровати, ты слушаешь рассказы голосов, всю жизнь эти голоса нагоняли на тебя страх, не давали спать, будили посреди коридора, куда ты вышел во сне, и вот только теперь ты понимаешь, что они могут сгодиться для чего-то полезного. Придумывание историй помогает держать фантазию на привязи, а когда становишься взрослым, у тебя уже нет времени на то, чтоб быть рассеянным, взрослые сыновья должны помогать мамам ехать в приемный покой больницы, когда измученный стрессом желудок у мам не выдерживает, и мамы падают лицом на кухонный пол, и еще взрослые сыновья всегда рядом, всегда ободрят, когда мамы дают слабину, прошепчут слова поддержки и пообещают, что папы совсем скоро вернутся домой, что они никак не могли забыть свою семью. Ведь правда же? Но почему же тогда он не звонит? Почему не пишет? На эти по-детски сложные мамины вопросы нелегко ответить, у нее царапина от падения рядом с виском, мама закрывает глаза, когда ты обрабатываешь рану, кусочек ворса застревает в уголке, и где-то глубоко внутри тебя растет нестерпимая злость на папину способность приходить и уходить, когда вздумается. В тот самый момент, когда он больше всего нужен здесь.

Недели обернулись в месяцы, а твой отец все так же безвозмездно делил мое жилище в Табарке. По ночам он сольно бродил по улицам города. Возвращался на рассвете с замутневшими глазами. Даже здесь, на старой родине, его не оставляли в покое ночные демоны. Иногда я думал у себя в голове такую мысль: «Из трех возможных родин у него как будто бы не осталось ни одной».

Твой отец презентовал собой меланхолию той глубины, которую я никогда прежде не наблюдал. У меня складировалось чувство, что для своего перманента (физического, а не парикмахерского) он избрал себе Тунис. Параллельно с этим он тосковал по своей семье, и тоска тянула его назад. Как-то ночью мы совершали долгий променад под аккомпанемент шумных туристов в пляжных барах и аккуратного плеска воды вдоль берега.

– Прости мое молчание, Кадир. Но я должен сказать откровенно. Последние эпизоды моей шведской жизни не были такими уж эйфорическими, как я тебе их резюмировал.

– Не хочешь поделиться своими проблемами?

– Их слишком много набралось. Но я могу попробовать. Обеспечивать семью финансами за счет художественной съемки оказалось труднее, чем я себе проектировал. Мне пришлось фотографировать домашних питомцев, чтобы выжить. Сначала моя жена жаловалась на перманентный дефицит капиталов, потом вместо этого она стала жаловаться на перманентное максимизирование моих рабочих часов. Никто из родственников моей жены не смеется больше над моим трюком с хрустом пальцев. Шарифа каждое лето поджидает подросшую финансовую помощь. В последнее время меня одолевает тяга к алкоголю. К тому же Швеция сильно видоизменилась с тех пор, как лишилась Рефаата и Пальме. Десяток шведов с нешведским экстерьером были прострелены этой осенью и весной. Расистские атаки растут с регулярным постоянством. Страна, которая всегда протягивала руку поддержки, кажется мне, теперь вытягивает вверх средний палец. Или грозный кулак.

Тут мы остановились постоять несколько секунд в тишине. Твой отец продолжал:

– Но самую большую тревогу аранжирует во мне мой сын.

– Который из них? Старший? Но ведь он никогда не доставлял никаких проблем, кроме скоро растущих ног, широкого корпуса и сильного аппетита на сладкое?

– Он тоже поменялся. Он упрямо хочет проводить время с детьми других эмигрантов. Его тело играет в баскетбол и сторонится моих предложений игры в теннис. Его уши слушают негритянский хип-хоп, и он загрязняет свой шведский сленговыми недоразумениями.

– Зачем?

– Не знаю. И параллельно к этому он обвиняет меня в том, что я взял для своего фотографического псевдонима «шведиотское» имя.

– Может быть, он просто проживает свой подростковый бунт?

– Нет. Его душа словно изменилась. Он читает автобиографию Малькольма Икса, и знаешь, какой подарок он попросил на день рождения? Карту Туниса из золота, чтобы носить на шее. Он не захотел учиться экономике и называет меня предателем «арабских идеалов». Один раз он цитировал Коран мне в лицо. Ты можешь такое понять?

– Коран? Твой сын? Но… Он же шведее картошки… Его арабский скорее инновативно комичный, чем полноцельно академичный. Как такое приключилось?

– Не спрашивай меня. Я не знаю. Но в этом НЕТ моей вины. Я постоянно декламировал ему важность шведской интеграции и рискованность сообщения с другими эмигрантами. В особенности с неграми. Я внимательно следил за собой, чтобы не делать больших акцентов на его происхождении. Я не раз предостерегал его от выбора политического пути. И все-таки именно в этой грязи он и хочет пачкать себя. Он где-то ходит до поздней ночи, вдруг обзывает Швецию расистской страной и планирует в будущем переезд в Тунис… Он безумен. Говорю тебе, безумен.

– Мне больно слышать.

– Мне больно видеть.

Нашу паузу молчания вокалировали мелодии предзакатных птичьих криков.

Потом Аббас произнес:

– Одно по крайней мере гарантируется.

– И что же? Что ты вскорости вернешь мне мой кредит? – пошутил я.

Твой отец посмотрел на меня с экспрессией секундного помешательства, которого я не видел в нем со времен нашего детского дома.

– Что я никогда не репетирую ошибку моего отца. Я не позволю политике встать между мной и сыном.

На этом месте мы оставим двух друзей там, где они стоят, просевая песок между пальцами ног, пока динамики пляжных баров скандируют «А-ла-ла-ла-ла-лонг» группы Inner Circles, а красное солнце отправляется ко сну в Средиземном море.

А в Стокгольме осталась еще и лучшая в мире бабушка с сигаретой в мундштуке и сеточкой нежных морщинок вокруг глаз, которая, разозлившись на то, что кто-то посмел замарать помещение, принадлежавшее ее супругу и зятю, начинает патрулировать район вокруг сгоревшей студии. В те дни, когда она не разъезжает по округе на своей «Тойоте» в поисках злоумышленников, она помогает разгребать помещение. Ты, Имран, Мелинда и бабушка вместе беретесь за дело, начисто оттираете пятна сажи и растаскиваете обломки. На свалку отправляется все, кроме тех вещей, которые, может быть, удастся починить, а папки с негативами вы складываете в подсобке. Сотни серий фотографий в формате крохотных вывернутых наизнанку картинок, силуэты собак и хомячков, змей и попугаев.

В бабушкином гараже вы берете оставшуюся от других ремонтов краску и все вместе перекрашиваете интерьеры студии, и ты помнишь, как тебя потрясает бабушкина неиссякаемая энергия. Старушка в заляпанных краской «биркенштоках», с двумя рядами жемчужной нити вокруг шеи, оборачивается вдруг семидесятишестилетней революционеркой, в которой пробудилась жажда борьбы. Бойцом, который никогда не сдается, который теперь, похоже, сожалеет обо всех своих обвинениях в адрес папы и его лености. Твой отец хороший человек, я это всегда говорила. И это совсем непросто, если человек приехал из страны третьего мира, попал сюда, и ему приходится разбираться в наших обычаях. Но он хоть попытался, за это он заслуживает похвалы. Все остальное время она делится с тобой воспоминаниями о своей жизни с дедушкой, о том, как они встретились на той свадьбе в шхерах, когда она только недавно приехала в Швецию, и какой дедушка был стильный, и как чуть не боднул ее, когда нервно дернул головой, кланяясь ей, и как сделал комплимент ее брошке. И ты слушаешь и спустя какое-то время перестаешь разыгрывать интерес, тебе становится по-настоящему интересно, потому что очень многое в дедушкиной жизни напоминает твою собственную: все идет по кругу, и да, конечно же папа несмотря ни на что – хороший папа, и да, конечно же несмотря ни на что папа старался изо всех сил. Ты заставляешь себя понять папины действия, ты защищаешь папу в бесконечных баттлах, которые ведешь сам с собой, ты говоришь, что папе вообще-то нелегко пришлось, и я могу его понять, и я обещаю, он совсем скоро вернется, и я то, и я се, и тут понимание, и там понимание, и ты всю свою жизнь, черт возьми, проявлял понимание, ты проявлял понимание к идиотам-чуркам, которые без конца жалуются на Швецию, и понимание к идиотам-шведиотам, которые жалуются на чурок, что те присосались к социальным благам, и понимание к арабам, которые ненавидят иранцев, потому что те вечно хотят казаться лучше всех остальных чурок (но только если не надо, чтобы тебя посчитали как чурку по какой-нибудь квоте), и понимание к иранцам, которые ненавидят арабов за вековой срач, и понимание к сербам, которые ненавидят боснийцев, и к боснийцам, которые ненавидят турков, и к туркам, которые ненавидят курдов, и к курдам, которые ненавидят всех, и ко всем, кто ненавидит цыган, и единственные, кого тебе немного сложно понять, это черные африканцы, потому что они как-никак стоят ниже всех в чурковской иерархии, но, в отличие от цыган, кажется, никогда никого не ненавидят в ответ, и ты понять не можешь, почему же их не привлекает возможность использовать ненависть как движущую силу. Ведь что ни говори, а нами движет ненависть, думаешь ты, когда помещение студии отремонтировано и выкрашено в свежий голубой цвет, а папа все не появляется.

Проходит шесть месяцев.

А потом ты прощаешься с пониманием, говоришь привет ненависти, и у тебя случается приступ стыдливости, если кто-то спрашивает тебя о папе.

Ты серьезно? Ты правда хочешь написать в книгу о своем отце с «приступами стыдливости» за него? ПРИДАВИ это СЕЙЧАС ЖЕ! Мы оба должны быть готовы к компромиссам. Я, к примеру, могу представить, что ты возмутился, когда я позволил себе сделать про тебя этот вот комментарий:

«Коран? Твой сын? Он же шведее картошки».

Эта фраза отреставрирована. Теперь я говорю:

«Коран? Твой сын? Он же шведее селедки!» Так она звучит для тебя адекватнее?

Пока у твоего отца была пауза в Табарке, я часто вступал в посредничество и пытался убедить его ретироваться в Швецию.

– Давай же, мой друг. Хотя бы позвони им! Оппонируй на их письма! Свяжись хоть со старшим сыном, я же вижу, как тебе больно от его потерянного отношения к тебе!

Твой отец ничего мне не отвечал. И тогда я анонсировал то, что должно было, по моему подозрению, дать эффект:

– Возвратись в Швецию. Или ты и правда хочешь повторить ту трагедийную ошибку, которую твой отец совершил с тобой?

Через несколько недель после этого твой отец заказал себе обратный вояж в Швецию. Он ментально фиксировал себя на одном: он будет просить прощения у семьи за свое отсутствие. Такой была амбиция твоего отца, и НИЧТО бы его не остановило. Мое прощание он принял с такими словами:

– Мне будет тебя не хватать, но в моих надеждах я надеюсь не скоро еще увидеть тебя снова. Теперь я буду стараться найти себе возврат в семью!

Я пожелал твоему отцу благополучности и помахал рукой на прощание.

Уже в тот вечер он снова стоял у моих дверей с алкогольным амбре и с извинением сообщал, что по пути в аэропорт случилась неудача.

– Что такое? – поинтересовался я.

– Знак судьбы, – ответил твой отец и воздел глаза.

Перекладывание отъезда твоего отца домой повторялось с педантством традиции. Всякий раз знак судьбы останавливал отъезд твоего родителя. Солнце не так сочилось сквозь листву каштана, каштан в кармане с подозрительным стуком бился о монетки мелочи, заголовок в газете что-то предвещал про… каштаны? Параллельно с искренним желанием твоего отца вернуться домой он не мог туда вернуться. Бывала ли в твоем жизненном опыте такая двойственная амбиваленция?

Папы исчезают.

Папы растаяли как дым.

Как ни парадоксально, именно в его отсутствие папино присутствие ощущается сильнее, чем когда-либо.

То вдруг папины силуэты вырисовываются за тонированным стеклом кабины вертолета. Вот папы, пригнувшись от вихря, поднимаемого винтом машины, обмениваются рукопожатиями с президентами и широкоплечими генералами. Вот они восходят на трибуны, приветственно машут ликующим толпам, обещают ввести новые антидискриминационные законы, результатом которых станет волна отставок, а предприятия, где людей подвергают дискриминации, самоликвидируются, и президенты аплодируют, генералы командуют дать праздничный салют, народ ликует, а папы платком вытирают со лба струящийся пот, войска стоят навытяжку с рукой на сабле, когда пап проводят к лимузину и усаживают на заднее сиденье студеного, как холодильник, салона.

А вот папы на тренировке в освещенном лампами накаливания зале. Папы тягают железо, едят макароны из овсяной муки, колотят кулаками до пота по мешкам с песком, к которым приклеены эмблемы движения СШШ («Сохрани Швецию шведской») и физиономия Берта Карлссона. Папы берут мерную ленту двойной длины, чтобы измерить бицепсы и бедренные мышцы, они смазывают маслом свой «Глок», подпиливают пули (аккуратно-аккуратно), чтобы добиться нужного разрывного эффекта. Папы учат сыновей, где какие болевые точки в кунг-фу, и показывают смертоносные удары и захваты пальцами. Папы без промаха стреляют по чучелам скинхедов и, собравшись группой, выходят на охоту на бритоголовых и на шведских демократов, и уж конечно они отловят того самого чертова засранца из богатых южных предместий Стокгольма именно в тот момент, когда этот Лазермен на пике своей безнаказанности тычет красным огоньком в прохожих и наверняка хохочет при виде чурок, которые в панике валятся плашмя на велодорожки, в кровь царапая себе подбородки.

И смотрите-ка! Вот папы возвращаются домой, открывают двери своих студий, но не для того, чтобы фотографировать собачонок, теперь они документируют правонарушения полиции в отношении чурок, снимают вахтеров-расистов и налоговые махинации шведских демократов. Или нет? Чем же на самом деле заняты папы все это время? Ты понятия не имеешь.

Поймет ли читатель, если вышестоящий отрывок никак не относится к действительной реальности, а скорее к твоим фантазиям? Поймет ли читатель, что твой отец никогда НЕ ЖЕЛАЛ оставить свою семью, а был принужден к этому видоизменениями шведского общества? Поймет ли вообще кто-нибудь хоть что-нибудь в такой истории, которая не их собственная? Сомнения начинают грызть у меня в груди. В последующие месяцы твой отец содержал себя тем, что фотографировал туристов на пляже в Табарке на полароидную камеру. Он приготавливал себя к поездке домой. Он думал о твоей матери. Если ты ломаешь свою голову над тем, как он позволил себе сепарироваться от Перниллы, я должен сообщить тебе: конечно, ему не хватало твоей матери. Больше, чем кого-либо. Во всей вселенной нет ни одной женщины прекраснее и умнее, чем она, такое его глубокое убеждение. До сих пор. Но в том-то и заключается трагедийная правда жизни, что любая любовь в один из дней трансформируется в нормализованную рутину. Даже такая любовь, которая начинает с земледрожания, рукодельных небесных огней и громких криков мужчины, который ночь за ночью входит в свой пайот со словами: «Ее зовут Бергман! Пернилла Бергман!» Даже такая любовь, которая крушит стены в порошок, только чтобы иметь возможность к существованию. В один день ты просыпаешься, и человек, от которого у тебя язык нервозно прилипал к нёбу и пот выступал от вожделенности, вдруг стоит с потяжелевшими бедрами и обвисшими грудями перед туалетным зеркалом и с жуткой гримасой на лице чистит нитью между зубами. В один день ты просыпаешься, а прекрасный юноша, который цитировал стихи в свете факелов и палил костер жизни, чтобы видоизменить Искусство, вдруг стал корпулентным фотографом низколапых мопсов. Таков трагедийный ход жизни, и такие мысли посещали твоего отца в приготовлении к поездке домой.

Но вот что наконец заставило твоего отца набраться мужества и ретироваться назад – письмо от твоей матери. Она писала, что задушила в себе ярость и порционно поняла резоны бегства твоего отца, но что развод теперь неизбежен. Она писала также, что волнуется за тебя. Ты проводишь слишком много ночного времени в блужданиях по городу. В одну ночь тебя транспортировали домой два полицейских, которые обвинили тебя в метровагонном вандализме. В своих телефонных беседах с друзьями ты все больше эксплуатируешь сильный акцент в шведском, а с приближением 30 ноября твоя мать переживала, что ты захочешь соучаствовать в традиционных конфликтах расистов с антирасистами.

«Прошу тебя. Приезжай домой, чтобы мы смогли оформить развод. А ты смог здраво побеседовать с сыном». Твой отец запаковал чемоданы, глубоко решив для себя, что он наконец возвращается домой. Я пожелал ему благополучности и помахал рукой на прощание. Само собой, я бы непромедлительно остановил его, если бы знал, к каким трагедийным последствиям приведет его визит…

На дворе девяносто третий, и папа уже полтора года как пропал без следа. Скоро 30 ноября. Главный праздник расистов. Они пройдут факельным шествием прямо перед королевским дворцом и возложат венок к памятнику Карлу XII. Они будут славить лазерменов и партии «новых демократий», будут горланить патриотические песни и сплевывать снюс, зиговать и топать берцами и сапогами. В нашем городе! В папино отсутствие ты вырос и объявил войну. Организация Чурки For Life основана, и ожидание слишком затянулось. Теперь мы против них, мы – неподдающиеся определению креолы всех помесей, порубежный люд, который не рассортируешь по полочкам в профсоюзы. А они? Они ищут опору в простом делении на черное и белое, они хотят защитить «древнюю-свободную на мифы плодородную»[129].

Место, которое некогда было «Студией Сильвия», а позже Ателье Кристера Хольмстрёма Аббаса Кемири по фотографированию домашних животных, превращается теперь в центр собраний Чурок For Life, штаб-квартиру организации, где встречается новое поколение солдат, которые НИКОГДА не выберут для себя папину предательскую дорожку. Именно здесь происходит воссоединение всех со всеми: жителей окраин с ребятишками центральных районов, проституток-феминисток и активисток с дредами на голове, уличных головорезов с домоседами, анархистов с сапатистами[130], негрил со шведилами, черномазых с бледнорожими, сербов с хорватами, курдов с турками (!), иранцев с арабами и с евреями (!!). И все по одну сторону без ненависти к самим себе.

Место, которое некогда было гнусным ателье для съемки домашних питомцев, превратилось теперь в нечто намного, намного большее.

Напиши ты мне… Понимаешь ли, как комически было то, что вы в своих амбициях редуцировать вашу шведскость начали приписывать национальной валентности решающий вес? Ведь что может быть более «шведиотским», чем сшивать людей с их национальностью? У кого это получается лучше, чем у шведов? И кого расисты обожают больше, чем тех, кто дефинирует мир как их и нас? Кто может быть безобиднее, чем «чурка», который принимает себя как «чурку»? В момент писания я вдруг понял, что «комически» стоило бы скорее поменять на «трагедийно» (граница между ними размывается все больше в моем понимании).

Твой отец приземлился в Арланде в ноябре 1993 года. Впервые в жизни ему посчастливилось пройти таможенный контроль, НЕ притянув к себе подозрительных взглядов! Это для твоего отца стало знаком в добром направлении. На Центральном вокзале он запарковал свое тело за столиком своего старинного завсегдатайного кафе, чтобы насладиться ностальгическими чувствами. Интерьер кафе пережил ремонт, теперь там предлагали многое множество сортов кофе с аккомпанементом чиабатт и итальянских салатов с макаронами. Курение стало строго нелегальным, и он не заметил в зале никого из старых котов-аристократов. Твой отец спросил у официанток, знают ли они новости о Мансуре или Мустафе, а может, об Азизе? На это все они замотали головами.

Прежде чем с отважностью искать прощения у твоей матери за свое отсутствие, твой отец хотел инспектировать состояние студии. Он направил свои шаги на платформу к поезду, пересек турникеты и меморировал свою старую рабочую роль в Стокгольмском общественном транспорте. По пути на поезде из центра твой отец ностальгировал по всем дням, которые вы с ним провели в кокпите поезда метро, по всем выходным в Танту, по всем часам в туалетной лаборатории. Поезд относил его дальше, через мост с фантастическими панорамами на осеннюю красоту Стокгольма, сиятельную, наполовину заледенелую поверхность воды, красно-шуршавую крону деревьев и многочисленные островки городских огородов. Эти виды немного успокоили нервозность, которая поедала его изнутри.

Еще с дистанции Аббас заметил, что вывеска его студии демонтирована. Он отпер дверь и заглянул в темноту. Встретив новый колер своей студии, твой отец взмахнул рукой у себя перед носом, как будто вид этот был отвратительным запахом. Состояние студии было совсем не таким, как раньше. Она, конечно, была полумерно отремонтирована после пожара. Но вместо белого стены обрели светло-голубой колер! Стены декорировали постеры с людьми вроде Малькольма Икс и целым ассорти хип-хоп-негров. (На одной стене этот ваш Айс Ти, или Айс Куб, или Айс Мэн, или Айс Берг? Твой отец не помнит.) На полу накидано подушек и одеял, полных пепельниц и засохших яблочных скелетов. На столе потрепанные книги с незнакомыми твоему отцу именами типа Малека Аллулы[131] и Патрика Шамуазо[132].

Все руины жизнедеятельности твоего отца были теперь локализованы в кладовке. Там следы пожара оставались очевидны. Как обычно, ты постарался ремонтировать фасад, но сил для экселлентного завершения задачи у тебя не хватило. Твой отец листал свои старые снимки, и собственные древние работы делегировали ему состояние гипноза. Все там смешалось в одну кашу: портреты питомцев, негатив с пятнами от перегрева, на котором твои младшие братья костюмированы в Бэтмена и Супермена, до черноты обгоревшие фотографии с выставки собак в Экспоцентре в Эльвшё, желтушные мотивы с силуэтом твоей божественной матери в солнечном контрасте. Живая жизнь, которая теперь редуцировалась в чахнущие воспоминания. Наверное, твой отец отер себе щеки от слез. Наверное, миновали целые часы времени. Внезапно в двери звякнул ключ. Кто-то вошел в студию.

Твой отец осторожно выглянул из кладовки и сначала увидел только тень. Потом материализовалась длинная фигура в черно-белой куфие, лицо, густо покрытое прыщами, бритый череп и армейская куртка. Фигура стояла в студии и прочищала горло, нотировала что-то в блокнот и параллельно с этим глубокомысленно инспектировала свой нос большим пальцем. Это был ты.

ЧFL объявляет общий сбор в штаб-квартире, я прихожу первым, потому что я – самопровозглашенный генерал, возглавивший Борьбу (кодовое имя: Юный Лев ака Доу Юнас ака Высокий кхмер). Это я ключевая фигура, это я основал нашу сеть. Я автор всех статутов, я придумал сверхсекретный условный стук в дверь. Скоро появится Имран, за ним Мелинда, последним Патрик. Внутренний круг ЧFL, точнее, центровой квадрат. Это мы начинаем каждую встречу с того, что вносим коррективы на карте Швеции, где булавками указаны подразделения БАС, центры СШШ и коммуны, в которых «Новая демократия» получила слишком много голосов на выборах. Это мы вывешиваем на доску фотографии новых врагов, пишем манифесты борьбы и намечаем директивы на будущее.

Потом мы рассаживаемся на полу, сворачиваем косяк и составляем план вечерней встречи и ночных действий. Лишь в редких случаях мы отправляем Патрика на улицу проверить, нет ли поблизости подозрительных машин, которые могут принадлежать СЭПО. Мелинда раскуривает косяк, и он переходит по кругу из рук в руки. План делает свое дело, в груди появляется успокаивающее свистящее ощущение, и воздух густеет от дыма. Вы ждете прибытия остальных, на сколько вы договорились? На восемь, но уже без пятнадцати слышится условный стук в дверь.

Вот они заходят, все, кто посвятил свои жизни Борьбе. Полиэстеровые сестры, баскетбольные братья, послушные сородичи, поколения миллионников. Первыми покачивающейся походкой спускаются по лесенке сестры Мелинды, потом баскетбольная команда Имрана в полном составе, за ними Ханин, которая руководит силами в Мальмё, и Чиа, которая отвечает за молодежные войска. Потом кое-кто из детей котов-аристократов: Элиф и Дафне, Кай и Мине. Следом Мохаммед из параллельного с тобой класса, который обещал вымарать всю ахинею из дискурса об интеграции.

Твой отец слышал стуки, громкие голоса, открывание и закрывание входной двери, многократно репетированное. Он с педантством закрыл дверь в кладовку, чтобы никто не раскрыл его нахождение там.

Дальше вваливается целая компания тех, кто прибыл на поезде без пяти восемь: сборные войска журналистов, Оиввио и Лавен, Деврим и Ваня. Вон машет рукой Шанг, отвечающий за правовые вопросы, а там встречают Эмму и Фарназ, которые откроют театр, а вон там Понтикис, он возглавит киноиндустрию. А вот заходит Эрнесто, он пробьется в МИД в компании Давора и Юлиуса в качестве техподдержки. Макки командует наступлением на Стокгольмскую школу экономики, а Рина тем временем штурмует основы политологии. А там приветствуют, раскрыв объятия, кричат: Как сам, Мозес, когда уже будешь ректором Королевского технологического? И киф халек[133], Карим! метишь скоро стать профессором философии. А там Надя, будущий директор на канале СВТ, а тут Звонко, этот скоро станет главредом «Дагенс нюхетер». А вон Ченгиз, и Горан, и Мустафа, и Гольбарг, и Ксения, и Бенхаз, и он, и она, и они, и вы, и мы…

Наконец все рассаживаются в тесноте на полу, становится жарко, окна запотели. Мелинда поднимается со своего места и объявляет собрание открытым. Она рассказывает о результатах последних проведенных операций, все увенчались успехом, нацикам разосланы бомбы в конвертах, к скинхеду, который напал на курда в Леруме, совершен ночной визит, обидчику связали руки за спиной и оставили его в сгоревшей овощной лавке. Глава ВС Швеции скоро пожалеет, что отстранил Карла Густава Бельмадани от работы водителя министра обороны, буквально назвав причину: он темный, и имя у него странное (то есть, фамилия). Парку развлечений «Скара Соммарланд» объявлен бойкот из-за владельца-расиста. Газете «Экспрессен» объявлен бойкот за заголовок на первой полосе «Вот что думают шведы о приезжих: Гоните их прочь!» Расистский Шёбу в осаде. Вивиан Франзен находится под неусыпным наблюдением. Все кричат «ура», аплодируют, чокаются и хлопают друг друга по спине.

Сладковатый запах марихуаны сочился в кладовку, где спрятался твой родитель. В аккомпанемент к нему все громче вокалировали голоса и вибрации, когда ты крикливым голосом объявил:

«Мелинда поднимается со своего места и объявляет собрание открытым».

Какое еще собрание? недоумевал твой отец. Чем они вообще там занимаются?

После Мелинды слово переходит к Имрану. Он встает, рассказывает о предстоящих операциях, показывает карты и чертежи, стратегии на будущее, которые помогут чуркам внедриться в одну сферу за другой, медленно, но верно утвердить в них свое влияние, а затем втянуть туда еще больше чурок.

Все кричат «ура», аплодируют, чокаются и хлопают друг друга по спине.

Через примерные полчаса твой отец приотворил дверь. Он слышал, как ты хрипло проорал: «Все кричат “ура”, аплодируют, чокаются и хлопают друг друга по спине». Твой отец собрал весь свой дух, еще больше открыл дверь и выглянул в комнату, чтобы посмотреть, кого ты вовлек с собой в твой декаданс.

Потом Имран передает слово мне, и вообще-то моя задача просто сказать заключительную речь, весь этот вдохновляющий треп, который я всегда выдаю в конце каждого нашего собрания, и, как обычно, в начале все молчат, а я, как обычно, закольцовываю выступление вокруг старшего поколения, которое сплошь трусливые отступники. Я говорю, что папы – долбаные предатели, поганые Дяди Томы, домашние негры и Бенедикты Арнольды[134], это относится ко всем папам, клянусь, были бы они настоящими папами, они были бы сейчас здесь, потому что настоящие папы никогда не предают своих детей, настоящие папы встают во главе восстания и плюют на деньги, и, сжав воздетые к небу кулаки, я завершаю клятвой, что мы НИКОГДА не будем как наши родители, передо мной море вскинутых вверх кулаков, и все мы торжественно клянемся, раздаются крики «ура», кто-то громко кричит, кто-то берет под козырек, и хор голосов скандирует: Бис, бис и ЮНАС, ЮНАС, но я раскланиваюсь и говорю: Хватит. Для этого раза.

В завершение встречи мы поем боевую песню в ознаменование грядущей революции, обещаем НИКОГДА не сдаваться, что бы ни было, а потом войска отправляются по домам.

Мы с облегчением выдыхаем, захлопываем журнал с протоколом встречи, пьем пиво за ее завершение и проливаем капельку на пол в память о погибших корешах: капельку за деда, капельку за Йимми Ранджбара, две за Файолу. И вот уже мы восполнили силы, и их хватит нам на то, чтобы выполнить настоящую нашу миссию этого вечера. Это будет тайное нападение, и лучше нам самим его провести. И генералам иногда приходится принимать огонь на себя.

Но Юнас… ВЕДЬ НИКТО НЕ ВХОДИЛ В СТУДИЮ! Не было никаких «войск». Только ты и три твоих замороченных камрада. Мелинда, Имран и Патрик дислоцировались на подушках на полу, пока ты держал долгую речь, в который марал своего отца, и делали взмахи руками в сторону невидимой армии. Твой родитель запрятался обратно в кладовку, со всхлипом опустился на пол и почувствовал, как сердце его вянет от лицезрения этого мизерабельного спектакля.

Что же увидел твой отец? Вот, значит, что имел в виду его сын, говоря, что нельзя никогда бросать борьбу? Сидение под замком в комнате голубой расцветки, которая была когда-то ателье домашних питомцев, и фантазировать о революциях? Выходит, что его сын поставил под сомнение его жажду борьбы, только чтобы самому проводить время в ложном мире фантазий?

Твой отец подумал: Мой сын утерял свой ментальный баланс. Он безумец. Он запутался в тумане ролевых игр. Твой родитель сидел в кладовке, его отчаянность максимизировалась вместе с его маленькой нуждой. Снаружи у вас играла бахающая музыка в стиле хип-хоп, а вы с регулярностью издавали вопли, обращаясь друг к другу «хей, бро» или «хей, чурка», как будто это были комплиментарные выражения. Потом музыка утихла. Наступило шуршание пакетов и твой голос в третий раз сравнил жизнь твоего родителя с существованием «негра Дяди Тома». И тогда твой отец испытал такую ярость, какой он в себе не чувствовал со времен своей юности. Это была злость, которая включила в себя все годы унижений, все годы невидимых устремлений, борьбы, заботы о семье, которые теперь смылись в унитазном отверстии его безумным сыном, полном галлюцинаций о невидимых фигурах, которые он именовал «моя армия», циклически выкрикивая:

– Теперь за дело, братва! Пришло время чурковской революции без пощады! Запихнем им фэт кэп[135] по самые помидоры.

И я помню ту ночь, потому что на чистом по-киношному небе сияли звезды, мы дунули травки, выпили пива, и я, как и всегда, был ведущим в этот вечер, и, как и всегда, успех был ошеломляющим. Мы давно уже забросили «Драконов и демонов», теперь пришло новое время, новая борьба, и на смену Мисс Супер Сестренки-Зулуски и Эм-Си Мустаккио пришли мы сами. Почти что. Только с капелькой лишней силы, запасом храбрости и талантом на максималках, чтобы управляться с кистями по ночам. Мы готовы к новой миссии, на улице черное небо и осенняя мгла, холодный ветер продувает окоченевшие руки в перчатках, ведра спрятаны в полиэтиленовые мешки, заранее куплены широкие кисти.

Дверь заперлась, ваши вопли затихли, и студия осталась в молчании. Твой отец выкрался из своего убежища и облегченно опустошил мочевой пузырь в туалете. После этого он вышел из темноты ателье и эскортировал четыре ваших черных силуэта в сторону станции поездов. В своем организме он ощущал слишком большую дозу чего-то неясного. Его вытолкнуло за предел границы. Может быть, виной стали твои повторяющиеся инсинуации, которые жгли его болью. Может быть, эти слова стимулировали его самые утаенные страхи? (Ведь согласись, что еще жжет нас сильнее, чем самые искренние оскорбления?)

С мостика над путями Аббас видел, как вы разрисовывали пустой ночной перрон множествами голубых слов. С быстротой крыс вы, глупые идиоты, понаписали на полу и по окнам зала ожидания ЧУРКИ 4 LIFE и пожелание БАС отправиться по известному адресу. Твой отец сатирически подумал: «Ну да, это, наверное, будет иметь широкий политический эффект». В ту же секунду он заметил собственный фотоаппарат у себя на шее. Это не было спланированным замыслом. Он просто там висел. И не думая, зачем и почему, твой родитель обнажил объектив и начал документировать.

Твой отец следовал за вашими шагами всю ночь подряд. Он видел, как вы рисуете свои идиотские буквы на белых треугольниках плитки на площади Сергельсторг, на случайных трансформаторных будках, на шахматных клетках, расчерченных на аллее Кунгстрэдгордена. Он видел, как вы пачкали памятник Карла XII своим голубым колером и как Патрик писал ВЛАСТЬ ЧУРКАМ на лестнице у памятника. Он видел, как вы буквализировали мост, который ведет в Гамла Стан. Он видел, как вас чуть не застукали у дворца, как вы декорировали вашими буквами древнюю дворцовую стену, как спрятали кисти и с присвистом ретировались к Слюссену, когда маршем приблизился ночной патруль. Камера твоего отца документировала все.

Этой ночью мы помечаем город нашими словами. Я, Мелинда, Имран, Патрик. Мы расцвечиваем все нашими красками, мы везде оставляем следы. Я помню колотящееся в груди напряжение, пар изо рта в осеннем воздухе, тепло на затылке от капюшона толстовки, запах краски, липкие от нее кисти, усталость в правой руке, дыхание с запахом курева под скрывающим лицо шарфом.

Мы почти управились за несколько часов, и краска стала подходить к концу. Осталась лишь одна не атакованная цель, самая рискованная из возможных. Хотя, что скажете, может, хватит уже? Мелинда поправляет гребень и смотрит на нас. У нее на подбородке крошечная голубая капелька, и в это мгновение нет на свете никого красивее, потому что она стоит в желтом свете фонарей и кричит: Хотите сдуться, ну и пожалуйста, а я продолжаю.

Конечно, мы тоже продолжаем. Кучным квартетом идем под мост на плавучую платформу, где обычно тусуются скины. Никто уже не хихикает. У Имрана кадык ходит вверх-вниз, Патрик оглядывается через плечо, ведра постукивают, таксисты высматривают клиентов. Мелинда идет первой, мешок весь в пятнах голубой краски, злобно подпрыгивающий гребень поблескивает в холодном свете туннеля. Мы выглядываем из темноты, пройдя его насквозь, и там – звездное небо, там – плещет вода, там – покачивается на воде платформа, и на ней следы бритоголовых. Пустые пивные банки, трепещущие на ветру пакеты из алкомаркета, расистские граффити. Справа высится силуэт острова Риддархольмен, из далекого ресторанчика доносится музыка чьей-то вечеринки. Но тут мы одни. На платформе никого. Мелинда громко шипит: Действуем! и мы неуклюжими в перчатках пальцами сдираем покоробленную крышку с банки с краской, мы с Патриком начинаем, а Мелинда и Имран стоят на стреме и смотрят в разные стороны. Вода плещется, верхняя губа становится мокрой от пота, а я окунаю кисть в почти пустую банку и начинаю зачеркивать накрест всю нацистскую символику. Дальше нужно вывести кистью буквы, краска стекает слезами по бетонной стене, слова отчетливо светятся, они останутся тут навечно, они проступают, словно в трансе, и я сам едва ли помню, что пишу, просто вывожу одно слово за другим, за другим третье, и страх исчезает, потому что есть только я и краска, и еще неизбывное чувство долговечности написанного. И само собой, было бы круче, если бы я мог утверждать, что набил руку бомбингом на стенах, а не тегал бы в стиле, над которым ухохатывались Мелинда с Имраном, называя его бабусиной писаниной. И само собой, было бы круче, если бы у нас были настоящие банки с кэпами, мы стояли бы под звездным небом Комптона и красили в несколько цветов, в окружении звездной пыли, дополняя надписи идеальной обводкой и тенями снизу. Но есть своя особая красота в том, чтобы заляпать любимый уголок скинов надписями, намалеванными широкими кистями и остатками бабушкиной голубой краски из гаража. Вскоре мы меняем диспозицию, мимо пролетает ночной поезд в искрах электропроводов. Патрик следит за туннелем, я приглядываю за набережной, все готово: Действуем! Я прислушиваюсь, не раздадутся ли топот сапог и выкрики бритоголовых, не раздастся ли рваное бормотание полицейских раций, которое всегда напоминает мне Р2-Д2 из «Звездных войн». Но слышен только плеск воды и далекие басы музыки чьего-то праздника. У Мелинды буквы светятся отчетливее, чем мои: СРАНЫЙ СШШ! А Имран пишет БАС, ТРАХНИ СВОЮ МАМКУ! А дальше добавляет совсем не такую крутую фразу БЕРТ=ЧЕРТ! И вдруг чьи-то шаги. Или послышалось? Я, щурясь, вглядываюсь в плотную темноту. Может, заблудившийся собачник или алкаш, а может, десяток бритоголовых, которые сидели в засаде? И тут меня ослепляет вспышка. Что там за хрень? – кричит Мелинда, у Имрана кисть выпадает из рук, а Патрик вопит: Это поезд! Но все понимают, что на путях царит полнейшая тишина. Мелинда начинает дергаться, оглядывает набережную: Там, что, кто-то есть? Я припадаю к земле и уже собираюсь возразить ей, но тут вдруг загорается новая вспышка, одна, две, три: Кто-то нас снимает! Мы с воплями несемся в туннель, слишком поздно натянув на нос шарфы, а армия скинхедов в берцах на толстой подошве дышит нам в затылки и выкрикивает расистские призывы за нашими спинами.

Мы как раз успеваем вынырнуть из туннеля, когда позади раздается рокот мотора. Сбавив шаг, пытаемся идти спокойно, никто не торопится, а потом мир вдруг окрашивается голубым цветом, кто-то вызвал мусоров, мы вмиг рвем когти в переулок в Гамла Стане, дыхание сбилось, грохот двигателя, шум раций, голоса в громкоговорителе, мигающий синий свет, крик Мелинды: Бросайте ведра! Хотя они остались стоять на платформе. Мы несемся по переулку, мимо кафешки, булыжная мостовая, задний двор, выдыхаем, выглядываем, затаившись за водосточными трубами. Ждем их. Все тут? И в ту самую секунду, когда мы думаем, что оторвались, посреди хохота, который сильнее всего одолевает, если ты чуть не попался, но сумел в последний момент улизнуть от копов, вот они снова тут как тут, две машины, мы бежим кучным квартетом, Имран отстает всего на пару шагов, нас преследуют сирены и шум ускоряющихся машин, наш топот эхом скачет меж узких фасадов и не замирает, пока нас не ловят в конце глухой улочки в месте для разворота, киношная концовка, голос тени в динамике кричит ОСТАНОВИТЕСЬ! И мы останавливаемся, глотаем воздух ртом, замерев на месте, а голубые огоньки слепят нам в лицо.

Напиши ты мне… Как это решились вы, трое тощих подростков (и один огромно толстый), позиционироваться у места сбора скинхедов? Вы разве не понимали все риски? Твой отец нарочно включил вспышку на фотоаппарате. С тем, чтобы задать вам урок. И он наслаждался видом ваших фигур, которые мигом трансформировались в трясущихся зайчат и ринулись по туннелю в Гамла Стан.

Но в одном ты должен мне поверить. Это не твой отец вызвал полицию. То, что он корреспондировал туда готовые фотографии, – совсем другой разговор. Он сделал это в помутнении мести. Он сделал это в порыве разочарованности. Он сделал это ради заботы о ТВОЕМ будущем. Он был предельно аккуратен, чтобы не включать те фотографии, где задокументировал тебя с кистью в руке. Там экспонировались только Патрик, Мелинда и Имран. А эти три персонажа все равно не были достойным тебя эскортом. Этим троим не мешало бы подумать, прежде чем поощрять растерянные фантазии моего сына! Раз уж они пытаются культивировать в голове моего сына семена изгойства, пусть платят за это! (Такими были слова твоего отца.)

И это последняя осень, которую мы проводим вместе, потому что весной проходит суд над Патриком, Имраном и Мелиндой и приговор оказывается жестче, чем ожидалось. Может, оттого что мы пытались скрыться. Может, оттого что они проследили весь наш путь в обратном направлении от площадки к дворцу, к памятнику и дальше до студии. Может, оттого что мы до последнего всё отрицали (несмотря на пятна краски на ботинках, ладонях и рукавах курток). Может, из-за пачки фотографий, которые кто-то подкинул полицейским, – на них в дымке, словно заплывшим слезами объективом, был запечатлен весь наш путь от перрона на станции до площадки под мостом. Наверняка главную роль сыграли фотографии, ведь они же не могут лгать, как сказал судья, чмокая губами и внимательно глядя на Мелинду, которая сидит, опустив худенькие плечи, на взрослом стуле, она смотрит на всхлипывающую маму и своих сестер-телохранительниц, ее афро опрятно зачесана назад, а позеленевшая цепочка спрятана под сингапурскую блузку, на руке почти смытая татуировка ЧFL, а голос едва слышен в зале суда, когда он не моргая берет на себя вину за мои надписи и говорит: Конечно, это я написала, что все нацики должны трахать своих мамок, конечно, я написала В ЖОПУ МУСОРОВ и ту странную штуку с краю, кривым почерком, который я даже разобрать не могу и объяснить, что там написано, это, конечно, тоже я.

Папы держат удар.

Последнюю сцену я припоминаю с трудом. Наверное, смутный образ мамы, которая скручивает замок с папиного быльевого шкафа, папа вернулся в Швецию, папа снова работает дежурным на турникете, договор на студию расторгнут, папа спит на диване в ожидании окончания развода. Что еще я помню? Мамины вздохи? Мамины краткие всхлипы?

Мама стоит с конвертом, набитым негативами, и оттуда выпадают свидетельства того, что папа так отчаянно отрицал. Ты сама-то веришь в это? Чтобы я изменял? Или чтобы я следил за собственным сыном и потом старался помочь с арестом его друзей? Никогда в жизни!

Но вот они, негативы, на одних безликие фигуры, на других вывернутый наизнанку мир ночных красок, где моя спина с синей пантерой выводит что-то кистью на перроне, Мелинда с Имраном разукрашивают Сергельсторг, а Патрик пишет «Власть чуркам» на ступеньках лестницы, и все четыре силуэта, выстроившись в ряд, пачкают краской глухую стену дворца.

Мама, как обычно, демонстрирует железную непреклонность. Мама не оставляет шанса для малейшего компромисса. Младшие братья отправляются в подвал за папиными чемоданами, мама берет в руки оранжевые кухонные ножницы и начинает паковать вещи.

Когда папа вечером приходит с работы, в коридоре стоят собранные чемоданы, в них сложены галстуки, носки, трусы, рубашки, брюки и футболки, все – заботливо продырявленные ножницами хотя бы один или пару раз.

И я помню, как папа стоит в прихожей в своей куртке работника метро, с вечерней газетой в правой руке и в сдвинутом набекрень берете. Папа смотрит на маму, смотрит на сыновей и поначалу, похоже, принимает все за шутку и начинает нервно смеяться. Ты же не можешь так разозлиться из-за маленького вранья и пары ошибок? Кто не жалел о том, что сделал когда-то? Папа развязывает шнурки, а мамин голос поднимается до визга, от которого зеркала идут трещинами, младшие братья разражаются слезами, папа пытается объясниться, пытается найти оправдания, пытается сказать, что сделал это ради блага нашего сына, а те женщины, это все было давно и ничего не значило. Но мамины слезы падают тяжелыми каплями, как тот внезапный дождь на пикнике в дюнах, а щеки у нее вытянулись как когда она увидела Берта Карлссона, сложившего пальцами V в знак победы на выборах, папа пытается просить прощения на самых разных языках, он мешает французские признания в любви с арабскими нежностями и шведскими извинениями, но мама не дает ему успокоить себя ни на одном из языков, а когда папа пытается погладить мамину щеку, она делает шаг в сторону и отпихивает его к дверям, и щеки у нее такие красные, что лоб светится белизной, и папин голос вдруг меняется, он говорит: Я не смогу. Очень даже сможешь. Папа смотрит на меня, а я на него, наши взгляды встречаются, мы смотрим друг на друга в упор, но я не пасую, не в этот раз, потому что не дам ничему встать между мамой и сыном. Наконец папа завязывает шнурки, берет чемоданы и выходит на общий балкон. Младшие братья рыдают еще громче и намертво вцепляются в папины ноги, папа закусывает нижнюю губу, а мама опускается на корточки, запустив пальцы словно вилы в копну волос. Я машу папе на прощание и произношу слова, которые никогда не забуду и которые хочу, но не могу включить в эту книгу.

Вот как? Ты, конечно, можешь что-то исключить, но только не твоего отца. Сюда нужно присовокупить в точности то, что ты сказал, потому что это была витально важная фраза для вашего долговременного молчания. Ты прокричал отцу прощание словами:

* * *

Когда твой отец ретировался из Швеции, я почти совсем не узнал его анфас. Его волосы посеребрились, а в некоторых частях его прическа напоминала лысину. Мешки под глазами надулись, и он хромал после того, как ушиб ногу в баре аэропорта во Франкфурте при пересадке.

– Ну, как прошло твое воссоединение с семьей? – поинтересовался я с беспокойством.

– Очень хорошо. Моя жена сожалела о своем решении и снова захотела иметь меня своим супругом. А с сыном мы теперь лучшие друзья.

– Так… и что ты тогда тут делаешь?

Твой отец плотно сжал губы.

– Не расскажешь?

– Ну…

– В другой раз?

– В другой раз.

– А сейчас?

– Не знаю.

Твой отец остался в Табарке на перманентное жительство. Он взял себе старое фотоателье Ашрафа, модернизировал его и предлагал туристам шанс запечатлеть себя с головами, сунутыми в дырку арабских пейзажей. У него была кулиса с пустыней, где турист видоизменялся в погонщика верблюда, кулиса с гаремом, где турист видоизменялся в толстого султана, кулиса с Каабой, где турист видоизменялся в мусульманского пилигрима.

Аббас носил в себе постоянную тоску по семье, по деликатесной шведской воде из-под крана, по видам с мостов на солнечном закате, по летним ароматам сиреней. Но жить в изолированности этой страны, которой он отдал все, было для него невозможно. Он трансформировал свое имя, он дрессировал свой язык ради перфектного шведского. Он даже сына своего назвал Юнасом, а не Юнесом! Чего еще можно было требовать? Но Швеция все равно оставалась страной, где он смотрелся постоянным чужаком.

Я должен признаться тебе, что в последующие годы он считал твое предательство самым жгучим горем. Поздними ночами, когда мы делили общество друг друга за стаканом виски, он мог сказать о тебе что-то вроде:

– Какое право у этого змея говорить, что это я предал мои корни? Что знает этот чертов замороченный идиот о корнях? Что он знает о борьбе? Человек, который проводит все свое постоянное время в процессе замешательства. Ведь как ты иначе назовешь человека, который родился в Швеции от шведской матери, а время проводит все равно в сообществе с одними идиотскими эмигрантами и яростно декламирует себе целью борьбу против расистов? Как еще назовешь человека, нарочно коверкающего себе язык, в котором он вырос? Мой сын – мизерабельная фигура, у которой не хватает культуры. Он не швед, не тунисец, он НИЧТО. Он вечная пустая дыра, которая варьирует свое содержание по контексту, как полномасштабный хамелеон.

(Прости меня, Юнас, но я обязан написать тебе правдивые слова твоего отца.) Я оппонировал ему так:

– Но… разве ты не такой же?

– Да! Но для меня в этом есть гордый престиж. Я свободный космополит! А для моего сына в этом стыд.

В последующие годы я вел себя дипломатом. Я пытался переубедить твоего слишком гордого отца не удушать своих отношений с сыновьями. Позвони им! Корреспондируй им свои начатые и так ни разу не законченные письма! Твой отец только отрицал все мои предложения. Гордость блокировала его всего целиком. И чтобы ты знал: это я инструктировал твоему отцу отправить те открытки твоим младшим братьям осенью 1997 года. Это была моя ошибка. Прости! Я подумал, что будет хорошо, чтобы твой отец выпустил немного своего злого пара, поэтому мы вместе сформулировали тексты открыток в дурмане алкоголя. Твой отец пожалел уже на другой день. Но, как и всегда, его гордый престиж блокировал его от звонка тебе с извинениями за это.

И ты помнишь тот день, потому что это было незадолго до дня рождения пары братиков, ты поступил в гимназию и вернулся домой на ланч вместе с приятелем из класса Хоманом, вы хотите посмотреть по телевизору запись вчерашнего выпуска «Yo! MTV Raps», а твой дом ему как родной, так что вы скидываете ботинки в коридоре, Хоман начинает отматывать назад видео, а ты просматриваешь полученную почту. Хуже всего, что на одну секунду тебя охватывает радость, когда ты видишь открытки с панорамами Табарки и тунисскими марками, радость от вида папиного красивого почерка с буквами, написанными классическим шрифтом, и завитушками цифр в индексе. И хотя ты предчувствуешь, что пожалеешь об этом, все равно начинаешь читать текст двух открыток, адресованных младшим братьям, и, хотя ты знаешь, что никогда уже не сумеешь выветрить из памяти эти строки, ты читаешь повторенные слово в слово фразы в обеих открытках:

Все в этом мире меня предали. Кроме вас двоих.

И ты помнишь это папино особое уточнение «вас двоих», и несмотря на то, что ты не комкаешь листки, не ругаешься вслух, Хоман замечает и понимает все без лишних вопросов, потому что его папа тоже предатель, его папа начал бить свою жену, потому что переживал из-за внимания ее новых коллег по работе и потому что сам отчаялся получить приглашение на собеседования, а теперь работает продавцом попкорна в кинотеатре, и Хоман хорошо понимает, почему на глазах могут выступить слезы, а спину может продрать озноб просто от вида чужих пап с их сыновьями на станции метро или почему на коже всегда выступают мурашки, когда слушаешь, как Трича из Naughty By Nature[136] читает свой рэп: I was one who never had and always mad, never knew my dad muthafuck the lad[137]. Хоман понимает, что можно испытывать злость к той стране, которая украла твоего папу.

Шли годы, туризм процветал, твой отец жил, сильно изолировавшись в своей работе и своих воспоминаниях о Швеции. В 1998 году мы завязали сообщение с одним американским туристом по имени Алекс Болдуин (его прямо так и звали, почти как знаменитого голливудского актера). Вместе с ним мы приняли большое множество напитков в отельном баре, а потом Алекс рассказал нам, что у него много связей в эротическом бизнесе в США. Он сказал, что порнография всегда искала новые рынки и пока что не была презентована только в арабском мире.

– Не хотите ли ассистировать мне в создании локальных арабских эротических фотографий? Это позволит вам коллекционировать серьезные капиталы.

Алекс сделал паузу, чтобы посмотреть, как твой отец примет его идею.

– Но, может, у вас на это есть религиозные протесты…

– Не беспокойтесь, – прервал я. – Наши спины не утяжелены никакими традиционалистскими рюкзаками. Так ведь, Аббас? Но вы, наверное, можете найти себе американских женщин, которые готовы эротизировать на камеру? Почему нельзя просто эксплуатировать реквизит и актеров и не фотографировать закутанных тряпками женщин в Лос-Анджелесе и в Беверли-Хиллз? Зачем искать сложные пути, чтобы делать это здесь?

Алекс улыбнулся моей наивности.

– Разумеется, мы можем задействовать актеров, разумеется, мы можем постараться по максимуму фальсифицировать арабскую атмосферность в лос-анджелесской студии. И сейчас уже есть много таких фотографий. Но наши-то клиенты не обычные обыватели. Наши клиенты – элитные сливки общества, очень разборчивые и с большой жаждой к аутентичности. Наши клиенты сразу раскусят фальшивую феску или американскую студию. Но вот это, все, что здесь, невозможно симулировать!

Алекс дирижировал пальцем руки на треснутый выключатель кнопочной формы, который регулировал барную лампу.

– Понимаете? К тому же эротика – это такая отрасль, которая вибрирует в такт с политикой. Мы, еще когда закончилась война в Персидском заливе, заметили у наших клиентов рост интереса к арабской порнографии. Будущее выглядит очень позитивно.

– Только один момент… – сказал твой отец. – Для меня чрезвычайно важно, чтобы наши фотографии никого не оскорбляли. Я хочу делать только эротические снимки, никакой порнографии. У меня, в конце концов, широкий талант, и я не хочу его тратить зря. Мы должны нести вперед факел, зажженный такими фотографами, как Вестон[138], Кертес[139] и Билл Брандт![140]

– Конечно же, – отвечал ему Алекс. – А кто они все такие?

– Это трио делало достойные фотографии в стиле ню.

– Доверьтесь мне, – успокоил нас Алекс и делегировал свои визитки.

Тут я должен признаться, что в последующие несколько лет твой отец коллаборировал с Алексом. И я ему в этом ассистировал. Вдвоем мы контрактировали с тунисскими студентками и женщинами удовольствий, которые в обмен на увеличение капиталов сексуализировали перед камерой. Поначалу твой отец просто фотографировал одиночных сексуальных женщин, замотанных в ткани, раскрывали широко ноги, надували губы и зазывали камеру прельстительными приглашениями. Но вместе с экспансией глобальной сети я убедил твоего отца экспансировать и наши фотографические приемы до съемок женщин, которые сексуализировали перед камерой вместе с мужчинами.

У меня был четкий мотив: конфликт между западным и арабским мирами экспонентно растил спрос на наши фотографии. Каждый нефтяной конфликт, теракт или вторжение в Персидский залив подогревали голод к фотографиям, на которых сексуализировали женщин в покрывалах. В конце концов твой отец сдался, и нас настиг тотальный публичный успех. Первое признание получила юмористичная серия «Аладдин и его волшебная лапа». Потом к нему прибавились «Лоуренс Оргазмийский» и «Касабланка. Версия XXX». Очень популярной, особенно во Франции, была серия с ректорами, которым замотанные в ткани студентки, желавшие левитировать свои оценки, до экстаза ласкали их одноглазных змеев («Офис ректора», «Семь покрывал и на зачете завал», части 1–6). И еще комбинация военного формата с мусульманской кулинарной эротикой («Буря в пустыне – голодные солдаты»).

Наши фотографии получили стабильный продажный успех и в США, и в Европе. Почти для всех серий находились свои собственные потребители, и только редкие потерпели фиаско (например, неудачно названная серия «Саддам и Гонорея» имела лимитированное хождение [разве только среди особо селективных клиентов]). Вскоре у нас появились собственные фотогерои, которых мы репетировали в разных сериях. Нашу первую женщину-героиню звали Мисс Медовый Милк-Шейх, женщина-нимфоманка. Она была владелицей нефтяной скважины и с удовольствием разрешала связывать себя и троично сексуализировать белым мужчинам, подобранным ею на брошенных бензиновых колонках. Наш американский успех взлетел ракетой, а женщину, с которой мы работали, вскоре позвали в Майами для сольных номеров с гигантами эротики вроде Питера Норта[141]. Мы заменили ее мужским героем, для которого одолжили формат у комика Роуэна Аткинсона. Вместо мистера Бина мы сотворили мистера Бедуина, очень юмористического мужского персонажа, который с регулярностью локализировал себя в безвыходных сексуальных положениях. Он снимал номер в отеле и его с большой заботой принимали две близнецовые дочки хозяйки («Горячим девчонкам школа не нужна»). Заблудившись, он попадал в оазис, где его с большой заботой принимали семь инструкторш по аэробике («Тысяча и одна ножка»).

В скором времени мы заметили, что особой народной любовью пользовались те серии, где мы позволяли мужчинам пенетрировать женщин в покрывалах, попавших в вынужденную ситуацию. Желательно, чтобы мужчина был белее некуда. И чтобы женщину форсировали, чтобы ее покрывало рвалось на клочки и чтобы пенетрация не пропускала всех пунктов в строгом порядке. Мужчина мог быть, например, солдатом, который входил в эротически парящий хамам, или директором компании, который звал к себе в кабинет замотанную в ткани сотрудницу. Сценарий центральной роли не имел, витальным элементом было, чтобы покрывала порвали, волосы оголили, а результат мужских усилий оказался на женском лице.

Я отвечал за все практические детали, а твой отец фотографировал наши серии с той послушной равнодушностью, которая характеризировала его со времен отъезда из Швеции. Его финансы процветали, но его совсем нельзя было назвать счастливым. И причина пряталась совсем НЕ в моральной неоднозначности. Запомни, что все женщины в наших снимках самолично выбирали себе эту работу. И им щедро платили за каждый глоток и за каждую фрикцию. И какое у кого легитимное право сомневаться в праве женщин на собственные тела? Твой отец образованный человек западных взглядов, который никогда не поймается в ловушку декларирований о наивности моделей, с которыми он коллаборировал. Так что не мораль мрачнила его настроение. Но его странное положение. Весь свой жизненный путь он боролся за экономическую благополучность, чтобы порадовать свою семью. Он мыл посуду и собирал собачьи какашки, водил поезд в метро и фотографировал животных. А когда наконец его капиталы расцвели, у него не было никакой семьи, чтобы с ней их разделить. Он о многом жалел в своей жизни и вскоре начал получать омерзение от того, что тратил свой фотографический талант на незначительности.

В 2000 году произошел тот магический день, когда твой отец смог вернуть мне весь долг с экспонентным процентом. И хотя теперь он от него освободился, настроение твоего отца совершенно не сияло от радости. Я сказал:

– Прими мои сердечные поздравления, мы наконец-то квиты! Что теперь будешь делать?

– Не знаю. Но я закончу фотографировать эротику. Капиталов мне теперь хватит.

Пока я подготавливал окончательное открытие моего собственного отеля, твой отец захотел коллекционировать свои воспоминания в биографическом резюме. Совсем как его кумиры Капа и Франк, Картье-Брессон и Аведон, твой отец желал документировать свою жизнь и свои творения. В книге должны были перемешаться его любимые снимки и текст, который объяснял бы его действия для его потерянной семьи. Частыми часами он просиживал в своей комнате, держа в зубах яростно покусанный карандаш.

– Как продвигается биография? – иногда спрашивал я его.

– Очень плохо, – оппонировал твой отец. – Очень сложно внести порядок в мою жизнь. Все мои воспоминания перемешались, и я не знаю даже, с чего мне начать мою историю.

– Может, тебе помочь? Может, ты анонсируешь мне свою жизнь, чтобы я излечил твой писательский столбняк?

И твой отец начал свой рассказ. Он рассказывал, рассказывал и рассказывал. Слова наполняли утренние конторские часы, обеденную покупку сэндвичей-каскрутов и пляжную прогулку на закате. Он говорил и говорил с открытой сердечностью, какую я НИКОГДА не наблюдал у твоего отца ни до, ни после этого. Под аккомпанемент ночи мы транспортировали наши тела на новенькую крышу моего отеля. Совсем как в юных годах, мы делили на двоих гашишное наслаждение, глядели в пульсирующую близость звездных небес, а твой отец каскадировал потоками слов. В странном беспорядке смешивались слова о его родной алжирской деревне, о каштане, о телезвезде Магнусе Хэренстаме и красоте солнечного света на Стокгольмском архипелаге. Его слова никак не хотели кончаться, они последовали за мной в спальню, несмотря на мои демонстративные зевания, они последовали за мной в ванную, куда я отправился чистить зубы, они раздавались в темноте, когда я погасил лампу для нашего засыпания. Словно бы все, что твой отец никому не рассказывал прежде, решило выплеснуться наружу.

На другой день за завтраком он продолжил молоть языком тра-ля-ля-ля-ля про своего пропавшего отца, и тра-ля-ля-ля-ля про свою возлюбленную мать, и тра-ля-ля-ля-ля про фотографическое искусство. И я, уже монструозно перекормленный его постоянными эгоцентричными словарными волнами, оборвал его.

– Один момент… Откуда тебе знать, что твоя мать говорила тебе правду про этого Муссу? Не могла ли она выдумать все это?

На это твой отец с отчаянностью отвечал:

– Это самое идиотское, что я мог в жизни слышать, зачем бы ей…

– Может, потому что она… Случайно сексуализировалась с кем-то другим? С кем-то неподходящим? Вроде твоего соседа-крестьянина?

– Что ты хочешь сказать… Что Рашид… Но он бы тогда сказал мне при встрече…

Твой отец хлопал ртом, раз за разом, но, совсем как в детстве, из него не вылетало ни звука. Он исчез, а потом вернулся через несколько минут с фотографией, на которой был пойман экстерьер Рашида.

– Сообщи мне с честностью: имеет ли наше сходство хоть какое-то сходство?

Твой отец держал перед собой фотографию Рашида. И я должен признаться. Сходство не было большим. Оно было идентичным. Тот же человек, который нес индюка на фотографии 1984 года на рынке в Джендубе, стоял передо мной в 2000 году в Табарке. Те же тяжелые мешки под глазами, тот же печальный взгляд, те же серебристые волосы с блестящей пролысиной, которую каждый маскировал по-своему. Твой отец беретом. Твой дед куфией. Похоже было, как будто одинаковые жизненные опыты, в которых по политическим мотивам каждый из них потерял связь с сыном, оставили в точности совпавшие следы на их лицах.

– Ой, – произнес я.

– Ой, – произнес твой отец. – А кто же тогда этот Мусса?

– Может, результат фантазий твоей матери?

Твой отец нервически потер себе лоб и не нашел ответа. Позже в тот же вечер он постучал в мою дверь. Как и всегда, я сидел, прикованный к мировой паутине в поисках новых комедийных сериалов.

– Это прозвучит как плохая шутка, Кадир. Но мне нужно, чтобы ты делегировал мне немного финансов. Я обещаю, что ты очень скоро получишь их обратно. Мне нужно использовать мой последний шанс, чтобы не репетировать ту же ошибку, что совершил мой отец. Я НЕ ДАМ СТРАХУ ПЕРЕД ПОЛИТИЧЕСКИМИ ПОСЛЕДСТВИЯМИ СЕПАРИРОВАТЬ МЕНЯ ОТ МОЕГО СЫНА!!!

Я улыбнулся ему и делегировал мои финансы. На другой день он пропал. Снова. Верный своей традиции, он преподнес свой отъезд сюрпризом. Он собрал свою фототехнику, закрыл ателье и оставил Тунис.

Сможешь ли угадать, куда отправился твой отец? Под осень своих лет он поехал по миру, чтобы посвятить свою жизнь защите слабых. С того дня он не потратил ни одного из кадров ни на домашних питомцев, ни на туристические шутливые мотивы, ни на покрывальную эротику. Вместо этого его стабильно меняющиеся псевдонимы презентуют фотографии американских вторжений в Афганистан, африканские военные трагедии и негативные влияния мультинациональных корпораций на экологию. Под именем Поля Вреекера он фотографировал иранского беженца, который для протеста против жестких голландских миграционных законов зашил себе губы ниткой и иголкой.[142] В Гонконге он фотографировал южновьетнамских детей-пленных, в США – стальные заграждения, которые там воздвигли, чтобы изолировать снаружи мексиканских эмигрантов. Он документировал китайские фабрики рабов и шрамы палестинских детей от «резиновых пуль» (сконструированных из скрытой под ними стали).

Я следил за золотом успехов твоего отца через глобальную мировую сеть. Когда он не занят фотографией, то завязывает близкие контакты с политической интеллектуальной элитой по всему миру. Он пьет свежевыжатые соки со Стингом, встречается за воскресным бранчем с Арундати Рой и другими писателями, а раз в месяц традиционно играет в «Скрэббл», составляя слова на пару с Ноамом Хомским. И помнишь у Боно и U2 эту их песню «Even Better Than The Real Thing»?[143] Угадай, кому она посвящается? Эта песня прославляет твоего отца! (Сам инспектируй интерьерную часть дисковой коробочки на американской версии альбома.)

Но несмотря на все это, он очень одинокий человек. Ему всегда не хватает его семьи. Он скорбит о своих отсутствующих отношениях с сыновьями. Но не знает, как искать их прощения. Но зато он знает с удивительной уверенностью, что НИКОГДА не позволит снова втоптать себя. Никогда больше твой отец не даст загнать себя в хамелеонство. Никогда больше ты не увидишь, как он идет на компромиссы ради финансовых капиталов. Оно того не стоит. И может быть, твой отец открыл этот факт слишком поздно в своей жизни…

Знаешь, как нужно терминировать нашу книгу? Феерической финальной сценой, в которой теперь уже опубликованный писатель (= ты) случайным образом встречает своего пропавшего отца.

Давай сначала покажем, как ты покидаешь свою квартиру ради ночного променада. Ты направляешь свои печальные шаги по Стокгольму, ты устал после еще одной ночи безрезультатной писанины, тебя терзают взгляды прохожих, ты надеешься, что никто тебя не узнает, ты сожалеешь обо всех словах, которые написал в своей жизни. Тебе не хватает отца. Наполни сцену сильной депрессией, трагедийным плачем струн, темной дождливой луной, штормовыми ветрами, сгорбленными под дождем лесами, подстреленными птичками. Всё в печали, как у Отиса Рединга в песне «Fa-Fa-Fa-Fa-Fa (Sad Song)»[144].

Затем… пока ты идешь по мосту из Гамла Стана в сторону Кунгстрэдгордена, твой взгляд выхватывает гигантское громадное дерево каштана, которое тянет свои ветви к небу. Ты останавливаешься, смотришь на дерево, зажимаешь пальцами каштан, который тебе делегировал когда-то твой отец, не помнишь зачем. Ты собираешься идти дальше, но замечаешь другого человека, который стоит под таким же углом к каштану, но с другой стороны парка. У него свежетрансплантированный пышный хвост волос, туфли от «Гуччи», его экстерьер сигнализирует очень богатого и успешного человека. Вы смотрите в глаза друг другу, и вдруг ты понимаешь, что это твой загорелый от солнца отец!

Без мыслей о ваших исторических конфликтах вы кричите от радости, торопите свои шаги на встречу друг другу, взаимно обнимаетесь, сыплете приветливыми фразами на французском, арабском, шведском. Смени настрой сцены к эйфоричному восторгу! Пусть солнце проснется на востоке, пусть машины такси торжественно пробибикают вам, пусть почтальон, бомж и ночной рыбак потихоньку начнут аплодировать, как в американском кино, один за другим начинают они со слезами на глазах хлопать восстановленному альянсу отца и сына. Всё ликует, как у Отиса Рединга в «Dum-Dum-Dum (Happy Song)»[145]. С дерева летит дождь каштанов, ваши глаза улыбаются и, словно отражения друг друга, ваши рты произносят:

– Все, чего я желал всю жизнь, это чтобы твоя гордость за меня стала такой же вечной и глобальной, как моя гордость за тебя.

Потом вы оба сбиваетесь и сначала меняетесь удивленными взглядами, а после этого освободительным смехом.

Пусть дальше читатель увидит, как ты с твоим отцом в аккомпанементе радости уходите в сторону Гамла Стана, вы ностальгируете по Динамичному дуэту, со смехом указываете на несколько светло-голубых следов краски. Последнее, что слышит читатель, – слова твоего отца:

– Моя изоляция от семьи стала слишком сильной. Я ушел в такую глубокую депрессию, что готов был совершить что угодно, лишь бы восстановить отношения с семьей. Я даже был готов позволить старинному другу корреспондировать тебе электронное письмо и преувеличить в нем статус моих нынешних успехов. Все, лишь бы ты понял, какие выборы я делал в моей жизни.

Читатель видит, как ты улыбаешься твоему отцу и обещаешь ему вечную дружбу и прощение. Ваши силуэты исчезают в свете осторожно встающего солнца, а читатель остается под каштаном с дрожащими в глазах слезами посреди рассветного Стокгольма. Читатель наклоняется к земле, перемещает плод каштана в собственный карман и потом бредет домой в такт со встающим солнцем. Читатель улыбается и думает: Вот это и вправду шедевральная книга о шедевральном человеке!