В этом месте ты снова не совсем уверен, что именно Кадир хочет сказать. Раскол с котами-аристократами? Или какой-то другой раскол? Во всяком случае ты помнишь, что коты-аристократы все реже заглядывают в студию и что папа использует арабский исключительно в телефонных разговорах с кем-нибудь из Туниса. Иногда с Амином, и тогда папа говорит так громко, что стекла дрожат, а иногда с Шарифой, и тогда папа обещает скоро приехать со всей семьей. Но чаще всего с Кадиром. Кадиром, который теперь звонит все чаще и во все более неурочное время. То рано утром, три раза подряд, то посреди ночи, то на телефон в студии, опять и опять, пока папа не вытягивает со вздохом провод из разъема. С Кадиром папин голос приглушается до шипения. Они говорят о деньгах и финансах, о хамса мие[99] и аттини флус[100], потом папа вдруг швыряет трубку и, вздыхая, говорит тебе: Будь очень внимателен с тем, кого выбираешь себе в друзья. Никому нельзя доверять. Запомни. И ты киваешь и даешь обещание. А папа интересуется: А кстати, чего это ты играешь только с этой, которая Мелинда? Ты бы позвонил этому, как его, с которым ты летом познакомился? Патрику!

Зачем? – спрашиваешь ты, и папа отвечает: Он кажется очень, очень приятным мальчиком. Он тебе больше подходит… И ты помнишь, что стремление добиться папиного одобрения так велико, что ты действительно звонишь Патрику. Ты едешь к нему в его пригород Тэбю, где все дома – виллы, а не коробки-муравейники, где у всех есть свои сады, а не дворы, у каждого свое баскетбольное кольцо, а не то, что в парке на площадке. У Патрика родители адвокаты, в комнате собственный игровой компьютер фирмы «Атари», и вы, взяв два джойстика, играете в игру с небоскребами, Патрик показывает тебе свою коллекцию моделек самолетов, вы дуетесь в настольный теннис у них в подвале, в холодильнике три разных сока и кола, и можно пить все подряд, не спрашивая разрешения. Ты понимаешь, что это и есть настоящая роскошь, а то, чего добился папа, всего лишь подготовка к тому, что бывает в мире, потому что за обедом родители Патрика зло ругают политику социал-демократов, рассказывают, что летний отпуск планируют провести на юге Франции, и вежливо обходят молчанием твое удивление, ты-то думал, что у них загородный дом на южном побережье тут, в Швеции. Затем они задают вопросы про твоих родителей, и ты рассказываешь, что папа у тебя фотограф, а мама почти что замдиректора областной больницы, и, несмотря на их улыбки, сам себе ты кажешься существом по меньшей мере незначительным.

Потом, уже вечером, вы смотрите кино про мафию в прикуску с сырными палочками, и на финальных титрах Патрик, как будто невзначай, говорит, что его настоящий папа из Чили. Правда? Конечно, правда, ведь у Патрика второе имя Алехандро, а шведский папа – он как бы папа понарошку, и, услыхав это, ты тотчас понимаешь, что Патрик, он той же породы, что и ты, Мелинда и Имран, и заявляешь это ему: Так тогда ты тоже чурка! Патрик задумывается ненадолго, чешет себе локоть и переспрашивает: Чурка? Ты отвечаешь: Ну да. Чурка! У Патрика вид немного встревоженный, он, кажется, не понимает, радоваться ему или волноваться.

Прежде, чем отправиться домой, ты даешь Патрику послушать кассету с «N.W.A», объясняешь, как отличить Изи-И от Эм-Си Рена, учишь его, как читать рэп с группой, слушая «Прямиком из Кэмптона», и как аккуратно подставлять «чурку» каждый раз, когда они там говорят «нигга». И ты помнишь, какая заметная происходит метаморфоза, как у Патрика появляется иная гордость в теле, как он с полузакрытыми глазами подбирает рифмы в такт на тарабарском английском и как он при прощании у метро показывает тебе распальцовкой W как настоящий американский рэпер с Западного побережья. А ты едешь домой, где мама шикает на твои приветствия, потому что папа лежит с намоченным полотенцем на голове. Мигрени одолевают его все чаще, младших братьев отправили гулять во двор, и тебе тоже надо быть тише тихого. Так что ты юркаешь в свою комнату и включаешь музыку на минимальной громкости. Но минимальная громкость недостаточно минимальна, потому что на припевах ты все-таки делаешь погромче, а «Гангста гангста» просто НЕВОЗМОЖНО слушать тихо, и вскоре папа с криками начинает колотить тебе в дверь. Ты подключаешь наушники. И думаешь: И ради этого папа работает в студии по двенадцать часов? И ради этого папа, смертельно усталый, вползает в прихожую посреди ночи в расстегнутой куртке, грязных ботинках и без тени улыбки на лице? И ради этого папа потерял связь со всеми своими старыми друзьями?[101]

И ты помнишь тот случай, когда вы с папой отправляетесь в город за рождественскими покупками, это, наверное, самый конец восьмидесятых, потому что папина талия стала более объемной, а копна волос изрядно поредела.[102]Это последний эпизод Динамичного дуэта, дурной ремейк с кошмарным дубляжом. На тебе новые, достаточно свободно висящие джинсы, в наушниках, само собой, новый сингл «N.W.A», а папа интересуется: Ты что, в цирк собрался? Какой еще цирк? Ты одет, как клоун! И впервые за всю мировую историю папа не смеется своей шутке.

Папины глаза потеряли цвет, мигрень кажется сильнее с каждым днем, мама хочет, чтобы папа сходил к врачу и начал принимать лекарства, но папа отвечает, что лекарства для слабаков, и уверяет, что с ним все хорошо, просто дома немножко неразбериха. Какая неразбериха? Никакой неразберихи. Но ты чувствуешь: что-то поменялось, потому что папа теперь не спит по ночам, он сидит в комнате и набирает десятизначные номера, делает это снова и снова, но никто не отвечает на том конце.

По пути в центр ты предлагаешь по традиции заглянуть на вокзал перед тем, как начать покупку подарков, и замечаешь как бы между прочим, что шведы дали этому занятию забавное название «охота на подарки», то есть ты охотишься на рождественские подарки, прямо как на диких зверей. Но папа не реагирует на фразы, которые раньше бывали высшим проявлением юмора с его стороны, он просто кивает с отсутствующим видом и встает, чтобы сойти на Слюссене, потом понимает, что ошибся, и возвращается на место.

Коты-аристократы сидят за своим угловым столиком на вокзале, как будто намертво приросли к нему, и начинается: сколько лет, объятия, давай покурим, фото дочек извлекаются из бумажников. Фотографии те же, но дочки уже почти взрослые, теперь они хотят ходить на дискотеки, поступать в школу искусств, они смеются над бедными котами-аристократами за их внезапный порыв держаться традиций, которые и сами они почти позабыли. Друзья все те же и папа все тот же, но фразы их истаскались. Теперь ты не подлезаешь под стол, чтобы поиграть в охотников на приведения, ты сидишь на стуле, а вместо пирожного с усилием вливаешь в себя кофе с молоком и двойной порцией сахара, прямо как настоящий взрослый. Папа тихонько сидит в уголке, и всем заметно, что он изменился, но никто вслух об этом не говорит. Вместо этого разговор заходит о лошадиных бегах V65 и скором Кубке чемпионов. Потом Мансур заводит речь о расизме в Швеции, и все, как обычно, соглашаются, что в университетах везде сплошной расизм, и на производстве сплошной расизм, и вахтеры все сплошь расисты, и охранники в магазинах сплошь расисты, и камеры наблюдения сплошной расизм, и на шведском телевидении сплошь расисты, и все журналисты сплошь расисты, и «Телеверкет», который телефонной сетью руководит, тоже сплошные расисты, и в «Систембулагете», у алкогольных монополистов, тоже сплошной расизм, и судьи на последнем матче кубка сплошь расисты, и лошади на бегах тоже сплошь расисты, это добавляет Азиз, и все хохочут, все, кроме папы, он сидит молча, плотно сжав губы, сцепив руки на снятом берете и попыхивая сигаретой.

И когда Мансур в третий раз повторяет: Но ведь правда же… в университете расизм хуже всего, у меня тут диссертацию… – его прерывает папин окрик. Ну и езжай на хрен домой! Идиот несчастный! Что ты тут делаешь? Вали! Вали домой! Знаете, где самый расизм? Видите вон там раздвижные двери? Вот где расизм! Это ж сплошной расизм, к дверям ведь подойти надо, чтоб они открылись! Видали, какие расисты поганые!

И дальше папа одним движением: тушит сигарету, натягивает берет и опрокидывает в себя стакан воды. Потом прощается и идет к выходу. Ты не совсем понимаешь, что тебе дальше делать, потому что остаться будет неправильно и уйти тоже будет неправильно, так что ты, как обычно, выбираешь что-то посередке – сидишь шесть, семь, восемь секунд, потом извиняешься, говоришь «до свидания» и, откашливаясь, пробираешься к выходу.

Всю дорогу до центрального универмага «Нордиска Компаниет» папа идет на шаг впереди тебя, бормочет под нос, что Пернилла права, когда называет котов-аристократов идиотами-аристократами, мокрый снег чавкает под ногами, зимний ветер завывает, но ты все равно слышишь, как папа называет их ленивыми иммигрантами и говорит, что им надо было чем-то заняться вместо того, чтобы просиживать задницы и ныть.

В теплом универмаге папа достает бумажник, в котором лежит новенькая карта «Американ Экспресс», смотрит на тебя с улыбкой из старых времен и говорит: Праздник так праздник, и никакого скупердяйства! И одна эта цитата делает все как будто немного по-старому, потому что Динамичный дуэт снова в деле, только теперь он не управляет поездом в метро, не собирает бутылки, не стоит в темной комнате, а охотится за подарками. А для вас эта охота просто детская забава, ведь вы мусульмане, а значит, можно спокойно покупать все подарки разом в один день. Вы смеетесь, потому что вы, похоже, единственные тут, кого не одолела предрождественская паника, у кого лица не искажены стрессом, у кого в руках нет километрового списка загаданных родными подарков, которые раскупили еще в первые дни декабря. Для вас все просто: набор с черепашками-ниндзя две штуки для младших братьев – есть, стельки и теннисные носки для маминых братьев – есть, ароматная соль для ванны и зеленые конфеты шариками для бабушки – есть. А маме блендер за несколько сотен, в котором можно делать напитки и коктейли, – есть. Теперь с подарками почти покончено, папа кивает с довольным видом и говорит: Признай, есть свои плюсы в том, что ты мусульманин? Ну а сам-то что хочешь?

Вы поднимаетесь на этаж с дисками, где тебе можно выбрать три любых альбома, и ты берешь «Paid in Full»[103] Эрика Би и Ракима, «It Takes a Nation of Millions to Hold Us Back»[104] группы «Паблик Энеми» и сольник Изи-И, и вот, пока ты стоишь в очереди, папа проводит досмотр твоих покупок и спрашивает: Почему ты слушаешь одну негритянскую музыку? Что? Почему ты слушаешь все эти йоу йоу нигга битч и ничего другого? Сам негром хочешь стать? А ты отвечаешь: А Отис разве не был черным?

Папа вздыхает. Отис совсем другое дело. Отис – любовь, и душа, и душевная боль. А не уйма этих вот битч да нигга без конца.[105]

Спускаясь вниз по центру на эскалаторе, ты пытаешься вернуть приятную атмосферу. А ты, папа, что хочешь в подарок? Я? Я никаких подарков не хочу. Мне хватит сыновней любви. И, может, еще… галстук от «Прада». Но ты же мусульманин, шутишь ты, а папа подхватывает шутку, совсем как когда-то. Отвечу как Золя: Нельзя утверждать, что ты что-то видел, пока ты это не сфотографировал… И в этот миг, пока вы смеетесь, стоя на эскалаторе, кажется, что все будто немного по-старому, и ты помнишь, что тебе приходит на ум сравнение – папино настроение похоже на ухабистую снежную горку.

Вы соскакиваете с эскалатора на третьем этаже, и папа прокладывает путь в отдел одежды. Еще издали ты замечаешь продавцов, которые сканируют вас ястребиным взором. Они заприметили ваше приближение. Они следят за вашими действиями. Смотрят свысока на папу в зеленых вельветовых штанах с отворотами, коричневой кожаной куртке и затасканном футбольном шарфике. Их надушенные шейки нервно дергаются, продавцы идут к кассе, чтобы поднять телефонную трубку. Чуть погодя ты замечаешь охранника, который торопится скорее прибыть на место. Он останавливается, перехватывает взгляд стервы-продавщицы, которая показывает глазами в вашу сторону. А что же вы?

Папу это все будто не трогает. Он скользит пальцами по вешалкам с костюмами, пробует наощупь дорогую флизелиновую подкладку и скрытую строчку. И пока продавцы, как акулы, нарезают круги, а охранник нервно теребит пальцами рацию, папа восторженно тычет в монограмму на рубашке «Итон» и сквозную прошивку ботинок «Кларкс». Иногда кто-то из продавцов подходит ближе, чтобы сложить футболки рядом с вами, а иногда преграждает вам путь с возгласом «Ох-ты!». Как будто не видел вас. Иногда кто-то берет спрей и начинает протирать зеркало, но зеркало непременно стоит под нужным углом, так чтобы можно было наблюдать за вашими передвижениями.

А папа ничего не замечает. Папа слишком увлечен. Он только отвечает: Нет, спасибо, когда очередной продавец подплывает к вам и громким голосом выдает свое: Могу я, может… быть вам чем-то полезен? Папа навигирует дальше, ощупывая качество джинсов «Армани», и прикладывает к груди галстук «Прада», чтобы подобрать цвет, потом показывает на пиджак «Хуго Босс» с пуговками на рукавах, которые можно расстегнуть по-настоящему, прямо как будто это вещь, пошитая у лондонского портного. И даже когда охранник, устав ждать, встает вплотную к вам и начинает прямо-таки яростно пялиться, папа не поддается на провокации. Он продолжает с хмыканьем изучать ценники и щупать ткани, наслаждаясь качеством.

Ну же, пойдем, шепчешь ты сквозь зубы и тянешь папу к эскалатору.

И вот тогда, обернувшись и увидев козлину-охранника, который лыбится на стерву-продавщицу, ты чувствуешь прилив злости. Такой ярости ты никогда не испытывал, эта злость соединяет воедино магазинный расизм, красную «Вольво» с пляжа, папины перепады настроения, злость, которая все окрашивает красным и ухает в такт песне «N.W.A» «Fuck tha Police»[106]. Секундой позже ярость загоняет тебя обратно вверх по идущему вниз эскалатору, обратно к стерве-продавщице, которая стоит там и шутливо флиртует с охранником, и, исторгнув дикий вопль, ты кидаешься с кулаками на сотрудников, разбиваешь продавцу физиономию стойкой для галстуков, влепляешь в морды охранникам брендовые рубашки, кричишь: Fuck tha police coming straight from the underground a young чурка got it bad cause I’m brown[107], ты потчуешь их всеми комбинациями и боксируешь их до потери сознания, ты ураган, ты их худший кошмар, ты худые руки, которые раздвинут стеллажи, ты быстрые ноги, которые в щепки разобьют полки для пиджаков, ты опрокидыватель кабинок для переодевания, который сложит их стены как домино, и полуголые холеные шведы в брендовых подштанниках визжат, магазинный склад взрывается, звенит пожарная сигнализация, а вода из спринклеров на веки вечные губит шелковые галстуки. Ты не останавливаешься, пока примчавшийся папа не хватает тебя за руку и не утаскивает вниз по эскалатору к выходу. Восьмидесятые кончились, что-то вот-вот случится, но ты еще не знаешь точно, что.[108]