Без сна, как бревно, лежала я рядом с похрапывающим Ричардом. Наконец, встала, чтобы пройтись по длинной галерее, озаренной лунным светом. В доме было тихо, и полированные половицы блестели ярко, как снег. Пол скрипел под моими бесшумными шагами, когда я бродила взад-вперед, к восточной стене, затем к западной и снова к восточной. В постель я вернулась перед рассветом. Высохший красный подтек, увядая на моей коже, свидетельствовал о том, что произошло, или, вернее, начало происходить и прервалось. Вечером мне удалось быстро прикрыть его ночной рубашкой, и Ричард, тщательно умывавшийся после тревожной поездки, ничего не заметил. Я была на другом конце комнаты, и живот у меня крутило от отвращения и страха, как будто запах овечьей крови мог пустить кровь мне.

Алиса попросила меня дать ей несколько дней, чтобы собрать целебные травы, и этот срок уже казался вечностью, поэтому утром, когда все вкушали завтрак, я вывела Пака размять лапы. Есть я не могла, поскольку в животе снова словно свернулся клубок угрей, но на сей раз от беспокойства. Мы повернули направо от дома и пошли по краю лужайки вдоль реки, мимо большого амбара и других служебных построек. Собаки на псарне, учуяв Пака, залились самозабвенным лаем. Он не обращал на них внимания, обнюхивая углы и стены. Порой я размышляла, знает ли мой лохматый друг, что он тоже собака. Думала и о том, помнит ли он времена, предшествующие нашему знакомству, и надеялась, что нет.

– Доброе утро, мадам, – здоровались батраки и подмастерья, обремененные инструментами, веревками и такими предметами, о назначении которых я даже не догадывалась.

– Доброе утро, – отвечала я и шла дальше.

Скоро дом и все прилегающие строения скрылись за зелеными портьерами леса. Под шелест листвы я шагала по узкой тропе, ведущей от Готорпа, глядя, как Пак мелькает между деревьями и, не отрывая носа от земли, изучает территорию.

Пройдя примерно четверть мили от дома, я разглядела двух скакавших навстречу всадников. Я отступила к деревьям и дала им дорогу, узнав в более крупной фигуре Роджера. Когда они подъехали ближе, он коротко бросил что-то своей спутнице – женщине в простом шерстяном платье. Глаза мои не отличались зоркостью, но я видела, что это не его жена Кэтрин. Роджер спешился и подошел ко мне, держа в руках поводья своего коня, который, как я заметила, был связан со второй лошадью. Хрупкие белые запястья женщины были обмотаны путами, скрепленными с вожжами. Значит, пленница. Будучи мировым судьей, Роджер часто препровождал преступников и иногда отвозил их в тюрьму в Ланкастере. Задержав взгляд на связанных запястьях, я подняла глаза на умное лицо молодой женщины с темными глазами и тонкими губами, – она взирала на меня с какой-то враждебной гордостью.

– Мадам, я рад видеть вас на прогулке в этот ясный день. Настроение у вас нынче как будто бодрое, – сказал Роджер.

– Вы с визитом к нам? – спросила я, протягивая ему руку для поцелуя.

– Сегодня у меня не светский визит, собственно говоря, скорее приглашение для Ричарда. Он дома?

– Да.

– Он свободен сегодня утром?

– Через час он отбывает в Манчестер, – солгала я. Ну уж нет, Ричард не уедет с Роджером и не оставит меня одну с маман, не будь я его женой. – Сейчас он собирает вещи. Все благополучно?

Он снова кивнул. Странно, что он не представил свою спутницу.

– Какая досада. Я направляюсь в Ашлер-хаус.

– В имение Джеймса Уолмсли?

– Именно. Хотел узнать, не пожелает ли Ричард составить мне компанию, – я намерен провести два допроса, и его помощь не помешает. – Он склонился ближе ко мне. – Однажды он будет большим человеком, ваш муж. Попомните мои слова, к моему возрасту он займет высокий пост в правительстве, и я намереваюсь помочь ему в этом восхождении. У него есть преимущество знатного рода, которого я лишен, а его дядя хорошо известен при дворе. В нужный момент я представлю Ричарда королю и потому желал бы, чтоб он приложил руку к нынешним событиям в Пендле. Они могут поднять его авторитет в глазах короны. Я доверяю его мнению, так же как мистер Уолмсли, но сегодня нам, видимо, придется обойтись без него.

Я обернулась, чтобы взглянуть на его спутницу, чье молчаливое присутствие меня почему-то тревожило.

– Слышал, вы наняли повитуху, – неожиданно произнес Роджер.

Я удивленно заморгала и ответила:

– Да.

Интересно, откуда он узнал. Ричард не виделся с ним со дня охоты.

Роджер просиял.

– Чудесно. До конца года в Готорпе будет наследник. Это та же женщина, что пользовала вас в прошлый раз? Из Уигана?

Под недобрым взглядом пленницы из-за его спины сосредоточиться было трудно.

– Нет. Женщина из этих мест.

– Дженнифер Барли? Которая принимала роды у Кэтрин?

– Нет. Девушка по имени Алиса, из Колна.

Тут случилось нечто странное. При упоминании Алисы спутница Роджера сделала резкое движение, испугавшее лошадь. Я посмотрела на женщину и быстро отвела глаза: она не отрывала взгляда от моего лица, как будто читала на нем что-то весьма увлекательное.

– Нужно приготовить вам подарок в честь разрешения от бремени, – говорил Роджер. Как он мог продолжать разговор, как будто его пленницы там даже не было? Выглядел он, однако, довольным. – Что преподнести женщине, у которой все есть?

– А кто ваша подруга, Роджер? Вы не представите меня?

– Это Элисон Девис, – произнес он.

Меня обдало холодом, и сердце забилось чуть быстрее. Значит, Роджер возил ведьму по Пендлу, как диковинное животное, и ехал похвалиться добычей в Готорп. Гордый пристальный взгляд Элисон привел меня к убеждению, что она знала, какая роль ей отведена, и я прониклась сочувствием к ней.

– Не удивляйтесь, платье принадлежит Кэтрин. Элисон жила у нас последние несколько дней. Мы едем в Ашлер-хаус встретиться с ее родными, – весело сказал Роджер, оборачиваясь к своей подопечной.

Женщина молчала, но так и сочилась ехидством. В наступившей тишине на ветке каркнул грач, и от порыва ветра лес вокруг нас заколыхался.

– Передайте Ричарду мои наилучшие пожелания. А в пятницу на той неделе милости просим на обед к нам в Рид. Кэтрин не терпится увидеться с вами.

– Почтем за честь.

Я сделала реверанс и позволила себе бросить еще один взгляд на Элисон Девис, которая сидела, неподвижно уставившись куда-то в пустоту и напоминая статую. Роджер приподнял шляпу, забрался в седло и помахал мне унизанной кольцами рукой. Тогда я позвала Пака и повернула к дому.

* * *

Поскольку был последний день Великого поста, а повариха никогда не забывала, что маман не любит рыбу, мы сели за богатый ужин из сырных пирогов с картошкой, фруктов, хлеба и пива. Я пощипывала корочки и клевала крошки, но так привыкла не есть, что практически отучилась чувствовать голод.

Маман не одобрила никого из наших слуг, кроме поварихи. Она заключила, что все они грубы и неблагодарны, и заявила, что, не ровен час, начнут пропадать серебро и шелк. Порой я не понимала, в чьем доме живу, в своем или ее. Она явно скучала по тем временам, когда управляла Бартоном, который, с его большим штатом прислуги, показался бы дворцом по сравнению с ее нынешним скромным имением. Когда после свадьбы она навещала нас и пыталась верховодить нами, как малыми детьми, мы с Ричардом прозвали ее усадебной Глорианой[4]. До того времени у меня никогда не было товарища, с кем вместе можно было пошутить. Мы прекращали жевать, когда она изрекала что-нибудь вроде «Знаете, Ричард, я никогда не видела, чтобы мужчина носил столько украшений, как вы» или «Вам следует штамповать свой родовой герб на бутылках для сервировки вина – это нынче модно. Так делают даже в Йоркшире».

В тот день она решила выразить претензии по поводу каминных украшений.

– Ричард, вижу, над камином по сию пору нет имени моей дочери, – заявила она, имея в виду пять тяжелых квадратных деревянных панелей с выгравированными на них именами различных представителей фамилии Шаттлуорт.

Инициалы Ричарда были вырезаны на четвертой перед нашей свадьбой. Он имел намерение отдать приказание плотнику изобразить рядом мои, но не нашел времени, так что вензель «РШ» парил в одиночестве, ожидая пары. Это была мозоль, на которую маман не переставала давить, словно деревянная панель была единственным свидетельством моего существования, а не просто предметом декора.

– Это не срочно, маман, – сказала я.

– Неужели четырех лет было недостаточно?

– Я внесу это в свой бесконечный список дел, – добродушно отозвался Ричард.

Было решено, что маман уедет на следующий день, на Пасху, и мы все вместе отправились в церковь. Возможно, мне почудилось, но буквально за ночь моя талия увеличилась в размерах. Во время службы я сидела, опустив глаза на свои аккуратно сложенные на коленях руки, и размышляла, где сейчас Алиса Грей и что она делает. Жители города останавливали на мне взгляд чуть дольше обычного; я знала, что выгляжу хворой. Я теперь бессменно носила черное – цвет, который только подчеркивал безжизненность моего лица, пасмурного, как дождевая туча. Присутствие маман также привлекло немало взглядов сверх привычного. Она старалась выглядеть апатичной и равнодушной, но я знала, что внутри она урчит, как кошка.

Во время проповеди я водила взглядом поверх шляп и чепцов, высматривая завиток золотых волос, но не находила. Я встретилась глазами с сидевшей через несколько скамей от нас молодой женщиной, одетой в изящный теплый плащ, под которым проступал шаровидный живот. Она посмотрела на меня смелым и доброжелательным взглядом, каким сельские жительницы приветствуют друг друга, как бы говоря: мы одним миром мазаны. Но она была мне не ровня, и я отвернулась.

Руки у меня замерзли как ледышки, поэтому я подсунула их под себя и сидела так, пока они не онемели. Тем утром ко мне снова подкралась тошнота, непрошеная и навязчивая. Колн находился в нескольких милях от нас и имел собственный приход, так что было маловероятно, что Алиса посещала церковь Святого Леонарда. Но она работала в таверне «Челнок в руке» меньше чем в миле отсюда; не осмелиться ли мне выказать свое нетерпение и не навестить ли ее там? Я приглашала ее прийти к нам в Великую пятницу, но она ответила, что не сможет, и пообещала наведаться после Пасхи.

Я увидела аптекаря, который сидел вместе со своей семьей через несколько скамей от нас, обратив безмятежное лицо к кафедре, как цветок к солнцу. Будет ли Алиса выращивать травы сама или покупать у него? И если последнее, то станет ли она соблюдать тайну?

Приходской священник Джон Бакстер обладал высоким чистым голосом, который наполнял все здание церкви, изгоняя мрак из всех углов.

– «Ирод, увидев Иисуса, очень обрадовался, – проповедовал он, – ибо давно желал видеть Его, потому что много слышал о нем и надеялся увидеть от Него какое-нибудь чудо».

На кафедре перед ним лежала новая Библия короля Якова, которую мы приобрели для него в Лондоне. Тогда я в первый раз была в типографии, высоком здании в Сити, показавшемся мне узким, как шкаф. Мимо него дети носили по улицам на головах корзины с хлебом, словно мы находились в Галилее. Внутри типографии был совсем другой мир, напоминавший отчасти школу с запахом бумаги и чернил, отчасти пыточную камеру с огромными стенающими деревянными приспособлениями.

– «Первосвященники же и книжники стояли и усильно обвиняли Его. Но Ирод со своими воинами, уничижив Его и насмеявшись над Ним, одел Его в светлую одежду и отослал обратно к Пилату».

Новая Библия была напечатана в прошлом году, и мы купили три экземпляра: домой, в церковь и для маман. Все они были изумительной красоты, с позолоченным переплетом и тонкой, как цветочные лепестки, бумагой.

– «Но они кричали: распни, распни Его! Он в третий раз сказал им: какое же зло сделал Он? я ничего достойного смерти не нашел в Нем; итак, наказав Его, отпущу. Но они продолжали с великим криком требовать, чтобы Он был распят».

Джон Бакстер был стар, кожа у него истончилась и напоминала страницы Библии, но голос звенел, как у молодого человека, поверх кашля, шарканья и детского шепота. В голове у меня опустело, словно я превратилась в песочные часы, которые требовалось перевернуть.

– «Ибо приходят дни, в которые скажут: блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие! тогда начнут говорить горам: падите на нас! и холмам: покройте нас!»

Я почувствовала, как маман придвигается ко мне, как сминается ее платье при соприкосновении с моим. Мой корсет был туго затянут, и в шее стучала кровь. В голове ощущалась такая пустота, что я опасалась, как бы она не отделилась от шеи и не взлетела, как перышко, к стропилам.

Джон Бакстер попросил нас встать, толпа поднялась, увлекая меня за собой, и церковный зал покривился и поплыл. Потом все потемнело.

* * *

Следующим утром, вместо того чтобы ждать Алису у окна, я решила присоединиться к Ричарду, который обучал на лужайке своего нового сокола. С тех пор как маман уехала, черная туча уплыла, но ее место тут же заняла прежняя печаль. Пробравшись по влажной траве к мужу, стоявшему у лестницы, я тихо встала у него за спиной, чтобы не вспугнуть птицу, привязанную к его запястью. Ослепленная клобучком, она в смятении хлопала крыльями над нашими головами, привлеченная запахом куриного мяса в висящем на поясе у Ричарда мешочке.

Дрессировка ловчих птиц – целое искусство, и Ричард хорошо им овладел. Он пощелкал языком и потянул веревку на себя, чтобы сокол спустился и вслепую нащупал ногами его перчатку. Потом Ричард бросил ему кусочек мяса.

– Никогда не понимала, почему ты занимаешься этим сам и оставляешь сокольника без дела, – сказала я. – Удивительно, что у тебя еще глаза целы.

– Потому что это приносит мне огромное удовольствие, – просто ответил муж. – Кроме того, она будет подчиняться, если привыкнет к тебе. Преданность нельзя требовать, ее нужно заслужить.

Птица снова взлетела и, натянув поводок, громко вскрикнула от рывка.

– Ее привезли из Турции. Если она и дальше будет так кричать, бубенчики ей не понадобятся.

– Она проклинает тебя, – поддразнила его я.

– Не знал, что ты понимаешь по-турецки.

– Тебе еще многое предстоит обо мне узнать.

Мы улыбнулись друг другу, и мои мрачные мысли снова вынырнули на поверхность. Я затолкала их обратно.

– Тебя что-то тревожит? – спросил Ричард.

Было бы так просто пойти и достать письмо из тайника.

«Объясни, почему ты скрывал это от меня, – попросила бы я, передавая ему бумагу. – Скажи, что это все неправда».

Но я только покачала головой, глядя на птицу.

– Роджер пригласил нас в пятницу на обед, – сообщила я.

– Да, он говорил мне, что встретил тебя. С ним была ведьма?

– Странное создание. Не знаю, что ужаснуло меня больше – ее присутствие или безразличие Роджера. Она, видимо, опасна, иначе ей не связали бы руки. Зачем Роджер хотел привезти ее к нам в дом?

– Он таскает ее за собой всюду, будто она его тень. Пока она у него на глазах, он на хорошем счету у короля. Уверен, что Роджер избавится от нее, как только она выполнит свою роль.

– Ты представляешь своего друга бездушным человеком.

Ричард искоса взглянул на меня.

– А ты своих друзей – невинными. – Он нежно коснулся большим пальцем расцветающего кровоподтека у меня на виске. – Будет знатный синяк.

– Он уже ярче моего платья. Моя гордость пострадала сильнее – упасть на виду у всех!

– Придется запереть тебя дома. Сначала падение с лошади, потом обморок в церкви. Что мы будем с тобой делать?

У нас за спиной в дом закатывали бочки с вином, которые грохотали по каменному коридору, ведущему в погреб. Ричард снова сосредоточился на птице; я проследила за его взглядом и залюбовалась ее яркими когтями, плавными крыльями, упорной борьбой с поводком. Через несколько месяцев ей предложат в качестве добычи мертвого зайца с живой курицей внутри, потом зайца со сломанной ногой. Я подумала: где я буду к тому времени, когда она вылетит на свою первую охоту? В земле на погосте?

Сокол с пронзительным криком взмыл над нами, и между хлопками его крыльев послышался топот копыт. Ричард заставил птицу сесть на перчатку, и тут я впервые почувствовала, как ворочается ребенок. В этом не было никаких сомнений, и все же, прежде чем я осознала, что именно происходит, шевеление внезапно прекратилось, так что я даже подумала, не почудилось ли мне. Но это ощущение было мне известно по прежней беременности: как будто я бочка с водой и внутри меня крутится рыба. Все тело загудело, и я схватила Ричарда за руку.

– Флитвуд, что с тобой?

– Все хорошо, – солгала я. – Ребенок… Он шевелится.

– Но это же чудесно! – Он просиял, и я невольно заулыбалась тоже.

Птица нетерпеливо хлопала крыльями, и, пока она не уселась мне на голову, я отступила.

– Алиса, должно быть, уже в пути – поеду встречать ее на дороге из Колна.

– Запястье уже зажило?

Я подняла перевязанную руку:

– Почти как новое.

* * *

Воздух был свеж, я ехала верхом между рекой и лесом и с каждым шагом лошади чувствовала, как мысли оставляют мое собственное бытие и устремляются к жизни Алисы. Я так многого о ней не знала. Провожая ее до дверей в тот день, когда она спасла меня, я справилась у нее об отце, и Алиса ответила, что он болен и неспособен работать. Интересно, близки ли они, или Алиса мечтает выйти замуж, чтобы покинуть дом.

Участь бедных девушек совсем не такая, как у богатых: нам, подобно индейкам, которых откармливают к Рождеству, суждено сидеть дома и ждать появления будущего жениха. Бедные девушки могут выбирать сами, возможно, даже наравне с мужчинами: они могут приметить соседа или посыльного в лавке, где каждую неделю покупают мясо. Я попыталась представить Алису с мужчиной – как ее длинные белые пальцы касаются его лица, а он убирает прядь золотых волос у нее со лба – и не смогла.

Лес поредел, и открылось широкое небо и зеленые холмы, вздымающиеся подобно свежему белью, которое стелют на кровать. Река передо мной поворачивала, и мне пришлось свернуть с открытого места обратно под сень деревьев. Стук лошадиных копыт был там тише, и примерно через минуту я увидела впереди на поляне двух женщин в невзрачной одежде и белых чепцах. Они меня не заметили. Я придержала лошадь, натянув поводья, как вдруг разглядела, что одна из них Алиса. Громкий сердитый голос девушки далеко разносился в лесу. Я сползла со спины лошади, тихо подошла к ним по мшистой земле и остановилась за деревом, откуда могла рассмотреть вторую женщину.

Она была невероятно уродливой – даже смотреть на нее было страшно – и, несомненно, бедной. В мешковатом и бесформенном, словно сшили два куска дерюги, платье ее фигура выглядела тощей и безобразной. Но самым пугающим были неровно и неправильно посаженные глаза: один, сидевший выше, смотрел на листву окружавших ее деревьев, второй, ниже на щеке, уставился на корни. Интересно, больше других она могла видеть таким образом или меньше? Женщина стояла с открытым ртом, беспрестанно водя языком по губам, а Алиса говорила резким, но тихим голосом.

Пытаясь разобрать, о чем идет речь, я подалась вперед и вздрогнула, услышав рядом шорох. Худой пес с клочковатой каштановой шерстью рысцой выбежал из-за деревьев, обогнул меня и направился к женщинам, которые не обратили на него внимания. Он проскользнул между ними и потрусил дальше к деревьям на другой стороне поляны. Выходит, это собака уродливой женщины. Я подумала, что нужно повернуть назад, пока меня не увидели, но Алиса как будто вознамерилась направиться ко мне, и замерла на месте. Вторая женщина заговорила грубым скрипучим голосом, не то упрекая, не то предостерегая.

Вдалеке залаял пес, и его хозяйка быстро глянула через плечо, а затем, к моему ужасу, обратила свои косо посаженные глаза в мою сторону. По коже пробежал озноб, и я в своем темно-зеленом платье пожелала слиться с листвой. Женщина еще что-то крикнула Алисе и, бормоча себе под нос, неуклюже двинулась прочь в ту сторону, куда убежала собака.

Алиса на мгновение остановилась на поляне, сжимая и разжимая кулаки. Потом потерла плечи, словно ей было холодно, – при виде этого жеста уязвимости мне стало стыдно, что я исподтишка подглядываю за ней. Затем девушка пошла в противоположном направлении, к реке.

Я нигде не видела ее лошади и не слышала топота копыт по лесной подстилке. Не зная, что делать, я некоторое время смотрела ей вслед, затем забралась в седло и легким галопом поскакала домой, благо было близко. У ступеней крыльца я, тяжело дыша, спешилась, повернулась в ту сторону, откуда приехала, и через несколько минут увидела склоненную фигуру, торопливо выходящую из леса с восточной стороны. Легкой, грациозной, но в то же время уверенной походкой девушка быстро, как кролик, пересекла лужайку перед домом, опустив голову навстречу хлесткому ветру. Без плаща, с мрачным лицом, она выглядела чем-то озабоченной.

– Где твоя лошадь? – было первое, что я спросила у нее.

Позади ее раздался собачий лай, не дав ей ответить. Она обернулась.

– Алиса?

Дверь дома открылась, и на верхней ступеньке появился Ричард.

– А, две феи вернулись из леса. Добрый день, мисс Грей.

Алиса кивнула, не поднимая глаз.

– И вам, сэр.

– Вы хорошо заботитесь о моей жене?

Алиса снова кивнула.

– Флитвуд, твоя лошадь сама пойдет в стойло? – спросил Ричард.

Я собралась с силами и взяла поводья, чтобы отвести кобылу в находившуюся рядом конюшню, но Ричард остановил меня.

– Это может сделать повитуха.

Я с тревогой взглянула на Алису, которая была рассеянна и бледнее обычного.

– Если только она не возражает, – добавил Ричард.

Алиса с мучительным выражением лица взяла у меня вожжи и, прильнув плечом к животному, повела его на конюшню. Я посмотрела ей вслед, подхватила юбки и вошла в дом.

– Девушка в самом деле выглядит слишком молодо для повитухи, – заметил Ричард, когда я проходила мимо него в темный коридор.

Огонь настенных подсвечников вспыхнул от сквозняка, когда захлопнулась дверь.

– Она примерно твоего возраста.

– Я все же думаю, нам следует поехать в Лондон. Там есть сотни повитух, которые принимают младенцев каждый день.

– Не заставляй меня ехать в Лондон, Ричард. Я хочу, чтобы наш сын родился здесь, у себя дома.

Это его, кажется, убедило, и он взял меня за руку и сжал ее.

– Мы с Алисой будем в моей комнате, ей надо осмотреть меня, – сказала я.

* * *

Прошло десять минут, а Алисы не было и духу. Я встала с пола, где гладила Пака, и подошла к лестнице. Там она и стояла, под моим портретом, пристально глядя на него. Украдкой наблюдая за ней, я заметила, что уголки ее губ приподняты, словно она улыбалась, предавшись приятным воспоминаниям.

– Что ты думаешь о моей матери? – спросила я, заставив ее вздрогнуть.

– Она очень… колкая, – был ее ответ, и я усмехнулась. – А это вы? – Она кивнула на ребенка на портрете.

– Чему ты улыбалась?

– У вас слишком серьезное лицо для ребенка. Вы напомнили мне… – Она умолкла.

– Кого?

Но она не ответила и, словно пробудившись от грез, подобрала юбки и поднялась ко мне на площадку. Мы прошли мимо будуара, где на виду стояла раскладная кровать Ричарда, и я заметила, что руки у Алисы пустые и она, видимо, ничего не принесла с собой.

– Мой муж интересуется, который тебе год, – сказала я, закрывая за нами дверь.

Она молча открыла рот, и плечи у нее слегка поникли.

– Не знаю.

Я удивленно уставилась на нее.

– Не знаешь, сколько тебе лет? Ну, а когда твой день рождения?

Она пожала плечами.

– Думаю, мне чуть за двадцать.

– Не знаешь дня своего рождения?

Она помотала головой.

– Боюсь, я должна вам кое в чем сознаться. Я потеряла лошадь, которую вы мне дали.

– Как же так?

– Я привязала ее у своего дома, а наутро она исчезла.

Каждая черточка на ее лице просила прощения, и я молча выбранила себя за недомыслие. Мне не пришло в голову поинтересоваться, есть ли у нее конюшня; конечно же нет. Следовало дать ей денег, чтобы она могла оставлять лошадь в таверне или на ближайшей ферме. Алиса приняла мою досаду на свой счет и начала снова:

– Я отдам вам деньги, буду работать бесплатно. Сколько стоит лошадь?

– Не знаю… Несколько фунтов.

У нее вытянулось лицо.

– Не волнуйся, забудь. Я буду платить сколько обещала, – произнесла я без всякой уверенности, ибо знала, что гневу Ричарда не будет предела.

Как я скажу ему об этом? Неважно. Пока Алиса со мной, сосредоточимся на здесь и сейчас.

Я спросила ее, принесла ли она что-нибудь с собой. Она подошла к трюмо и, подняв юбки, начала вынимать из кармана маленькие холщовые свертки и выкладывать их на полированную поверхность, а затем открыла их, показывая травы разных оттенков зеленого цвета. В камине приветливо разгорался огонь, на коврике чинно дремал пес, и в моей комнате воцарилась деятельная атмосфера, как на кухне; не зная, куда себя деть, я подошла к краю кровати и села на нее.

– Ты как странствующая торговка травами, – заметила я. – Ричард отдал бы тебе должное.

Она провела пальцем слева направо.

– Укроп, календула, лаванда, ромашка.

Она взяла первый пучок – нежный и воздушный, с волнистыми веточками.

– Велите кухарке нарезать и добавить в масло, его можно добавлять к мясу, рыбе, любой еде.

– Какой от этого прок?

– Большой. Эти лепестки, – она взяла хрупкие золотые цветочки, – можно высушить и смешать с горячим молоком или добавить в сыр, чтобы придать ему особый вкус. Прикажите на кухне готовить для вас утром и вечером горячий напиток с измельченными цветками, это поможет против тошноты.

Я кивнула, запоминая: масло, горячее молоко, сыр.

– Лаванда, – продолжила Алиса. – Ее настаивают на дождевой воде и обрызгивают наволочки, чтобы хорошо спать и отгонять дурные видения.

Она многозначительно на меня посмотрела, и я задумалась, говорила ли ей про Кошмар. Откуда она о нем знает? Алиса подняла фартук и указательным и большим пальцами вынула крошечную склянку.

– Я уже приготовила вам немного – это единственная бутылочка, что у меня была.

Она подошла к кровати и, наполовину затыкая горлышко пальцем, разбрызгала немного жидкости по подушкам и пуховому одеялу. Что-то привлекло ее внимание, и она наклонилась, чтобы рассмотреть это.

– У вас выпадают волосы?

Я смущенно провела по волосам, которые лишь слегка закрывали валики.

– Да.

Я не видела ее лица, но она, похоже, задумалась, разглаживая обрызганную лавандовой водой простыню. Через мгновение она подошла ко мне и сунула склянку мне в руки, затем взяла пучок похожих на маргаритки растений.

– «Как ромашки в начале лета – чем больше их топчут, тем больше разносят по свету», – процитировала я. – Знаешь такой стишок?

– Нет, – коротко ответила она. – Это тоже подержите в горячем молоке, потом процедите его, и можно пить. И наконец. – Она держала двумя длинными пальцами нечто похожее на кусок древесного ствола. – Кора ивы. Жуйте, когда больно, это поможет.

– Откуда это все? Из аптеки в Падихеме?

– От знакомых женщин, – ответила она.

– Ведающих женщин?

– Каждая женщина отчасти ведунья.

Я не понимала, дразнит она меня или говорит серьезно.

– Им можно доверять?

Алиса пристально взглянула на меня.

– По мнению короля – нет. Он загнал их во мрак. Но люди все равно болеют и умирают, женщины разрешаются от бремени, а ведь не все могут послать за придворным лекарем. Король не видит разницы между знахарством и колдовством.

– Ты как будто не одобряешь его действий.

Она не ответила и начала складывать маленькие квадратные куски холста. Многие в этих краях имели свое мнение относительно нынешнего короля, но держали его при себе, и небезосновательно, поэтому меня поразила прямота девушки. Возможно, весь подлый люд высказывался так же безбоязненно.

– Король не одобряет женщин, пытающихся найти свой путь в жизни любым доступным им способом: помогая соседям, отгоняя хвори, стараясь сохранить жизнь своих детей. А раз он не одобряет нас, я не одобряю его. – Она отряхнула ладони и приняла деловитый вид. – Вы запомнили мои советы?

– Думаю, да.

Какое счастье, что Ричард или слуги не подслушали наш разговор. Алиса сложила в карман куски холстины и попросила позволения взглянуть на мое запястье.

– Чуть не забыла… – начала я, когда девушка осматривала его, нажимая здесь и там и сгибая мою кисть вперед и назад. Боли уже не было. – Прошлой ночью я кровоточила.

Алиса уперла свои большие янтарные глаза в мои, и я снова почувствовала запах лаванды. Откуда он исходил? Духами она пользоваться не могла; должно быть, втирала листья растения в запястья и шею. Я представила, как она натягивает грубое шерстяное платье, прячет волосы под чепец, а затем предпринимает эту маленькую попытку придать себе женственность.

– А боль была?

Я отрицательно покачала головой. Она сощурилась.

– Видимо, в вашем теле слишком много крови, что не на пользу ни вам, ни ребенку. В следующий раз принесу вам одно средство.

– Когда это будет?

– Через несколько дней. А до того времени делайте, как я сказала, и станет лучше.

Я подошла к трюмо, где хранила письмо от лекаря, и, вынув холщовый мешочек с монетами, протянула его девушке.

– Что это?

– Плата за первый месяц вперед. Сколько я должна за травы?

– Нисколько.

Алиса взвесила мешочек на ладони, звякнув монетами. Этот звук напомнил мне о Ричарде, и я бросила взгляд в сторону двери. Я не сказала ни ему, ни Джеймсу, сколько собираюсь платить девушке, – это может подождать до тех пор, пока у меня не вырастет живот и муж не увидит, что микстуры пошли мне на пользу. Тогда он вряд ли станет возражать.

Я проводила Алису, помахав ей с площадки лестницы, и вернулась в свою комнату отдохнуть. Обычно мне приходилось собирать свои темные волосы с подушки и бросать их в огонь, мучаясь от тревоги, что однажды они выпадут полностью и я стану лысой, как яйцо. Что еще отберет у меня этот ребенок? Теперь делают красивые парики, но женские волосы – такая же ценность, как одежда и ожерелья, причем ценность, которую нельзя отнять. Если Ричард не желает меня уже сейчас, с растущим животом и землистой кожей, он точно не захочет меня без моих густых черных волос, когда-то блестевших, как вороново крыло. Когда я познакомилась с его сестрами, то позавидовала их мягким золотистым волосам. Но черный – цвет дорогой, его трудно добиться покраской и поддерживать. Черный символизирует богатство и власть.

Я села на край кровати и провела рукой по подушке, но на белом фоне не оказалось черных нитей. Видимо, Алиса убрала их. Я легла, закрыла глаза и погрузилась в навеянный лавандой сон.