Ночью в моей одинокой постели мне приснился Кошмар. В лесу было темно хоть глаз выколи, холодно, под ногами шуршали мертвые листья, а я неподвижно стояла, потонув в кромешном мраке. Сердце глухо стучало, слух был напряжен. Потом появились кабаны, шаркая и хрюкая поблизости, жарко и жадно дыша. Я закрыла глаза, чтобы лучше слышать, и ощутила, как что-то коснулось юбок. Стало тихо. Бусина пота стекла по моему лицу, и тут тишина прервалась, и началось. Звери издавали жуткие звуки – пронзительный отчаянный визг и лай. Плача, я вслепую рванулась вперед, вытянув перед собой руки, а они мчались по пятам, рыча и скрежеща зубами, острые клыки словно костяные ножи. Я споткнулась и упала на землю, накрыла голову руками и заскулила. Звери догнали и окружили поверженную жертву. Голодные, они намеревались пронзить меня насквозь, выпотрошить своими клыками. Острая разрывающая боль разрезала меня пополам, заставила подобрать колени к груди, но ноги запутались в юбках, и я закричала.

Я очнулась в своей спальне. Пот катил градом, за окном стоял яркий день. Сердце билось громко, как колокол, лицо промокло от слез, но, едва осознав, что нет ни леса, ни кабанов, я вздохнула с облегчением. Дыхание замедлилось, запястье тупо заныло. Плотная ткань, которой Алиса велела обернуть его, ослабла и размоталась, кончик оказался подо мной на простыне. Я зевнула, поморгала, глядя на солнечный свет, потянулась и повернулась на другой бок.

У кровати, глядя на меня как ястреб, сидела маман.

Она ждала, пока я сяду в постели. Я не смотрела на нее, но знала, что она с поджатыми губами изучает мои растрепанные черные волосы и пепельно-серую кожу. Мэри Бартон не одобряла болезней, слабостей и всяческих неудач; более того, она считала их отвратительными. Прежде чем мы успели сказать друг другу хоть слово, я услышала в коридоре топот сапог Ричарда и звон монет у него на поясе.

– Смотри, кто приехал нас навестить, – объявил он, входя в комнату и опуская руку на суровое плечо маман.

Черные глаза матери встретились с моими. Ее непокрытая голова сидела в гнезде высокого, идеально накрахмаленного воротника. Белые руки невозмутимо лежали на коленях, а лицо выражало крайнюю сдержанность. Она еще не сняла дорожного плаща, так что создавалось впечатление, будто она только что сошла с лошади или собиралась уезжать. Она всегда мерзла и потому, когда мы с Ричардом поженились, оставила Бартон, жалуясь на его большие размеры, и по предложению Ричарда поселилась в более скромном доме чуть дальше к северу.

Но недостаточно далеко.

– Здравствуйте, маман, – сказала я.

– Ты пропустила завтрак, – вместо приветствия проговорила она.

Я облизала губы. Дыхание у меня было кислым.

– Я прикажу подать еду сюда, – сказал Ричард, удаляясь и закрывая за собой дверь.

Под пристальным взглядом маман я откинула стеганое одеяло, выбралась из постели и пошла за тряпицей, чтобы почистить зубы.

– Эта комната похожа на хлев. Твоим служанкам требуется устроить основательный нагоняй – чем они вообще заняты? – проворчала мать. Я не ответила, и она продолжила: – Ты намерена сегодня одеваться?

– Возможно.

Над каминной полкой двумя часовыми стояли по бокам от фамильного герба Шаттлуортов две гипсовые женские скульптуры высотой в половину моего роста: Благоразумие и Справедливость. Порой я представляла, что это мои подруги. Сидящая перед камином чопорная фигура матери с прямой спиной оказалась как раз между ними и выглядела как третья сестра – Страдание.

– Почему ты веселишься, Флитвуд? Ты хозяйка дома, немедленно оденься.

Пак заскулил под дверью, просясь войти, и я впустила его. Он лениво подошел к маман, обнюхал ее юбки и потерял к ней интерес.

– Не понимаю, почему ты держишь это животное в доме, – брюзжала мать. – Собаки существуют для охоты и охраны, а не для того, чтобы с ними нянчиться, как с детьми. Что это у тебя на запястье?

Я подобрала ленту и начала наматывать ее туже.

– Вчера я упала с лошади. Всего лишь слегка ушиблась.

– Флитвуд, – проговорила она, понижая голос и оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что дверь закрыта. Я ощутила приторный запах помады, которой она смазывала свои запястья. – Ричард сообщил, что ты снова в тягости. Если не ошибаюсь, ты потеряла троих детей, которые так и не появились на свет.

– Я ничего не теряла.

– Тогда скажу тебе прямо. Трижды ты не смогла выносить ребенка. Ты серьезно считаешь, что тебе нужно бросаться на землю с лошади? Ты слишком неосторожна. У тебя есть повитуха?

– Да.

– Где ты ее нашла?

– Она здешняя. Из Колна.

– Разве нельзя поступить благоразумно и нанять женщину с рекомендациями от знакомой нам семьи? Ты или Ричард разговаривали с Джейн Таунли? Или с Маргарет Старки?

Я взглянула на гипсовое лицо Благоразумия. Статуя бесстрастно взирала куда-то мимо меня. Я, жена знатного господина, хозяйка самого красивого дома в округе, стояла в одной ночной рубашке и выслушивала выговор от матери. Неужели Ричард пригласил ее? Он же знал, как я ее ненавижу. Я сжала пальцы в кулак – раз, другой, третий.

– Мне решать, кого нанимать на работу, маман.

Последнее слово я сдобрила медом, и на ее лице, всегда неизменно бесстрастном, предательски мелькнула искорка ярости.

– Я поговорю об этом с Ричардом, – процедила она. – А тем временем я хочу, чтобы ты пообещала сделать все возможное, чтобы выносить и произвести на свет этого ребенка. Я не убеждена, что сейчас ты прикладываешь к этому все усилия. Тебе следует больше отдыхать и… найти себе занятие в доме. Допустим, освоить музыкальный инструмент, вместо того чтобы скакать по округе, как молодой сквайр. У тебя прекрасный муж, и, если ты начнешь вести себя как жена и мать, Бог обязательно вознаградит тебя. Я не для того соединила наши семьи, чтобы ты изображала из себя принцессу в башне. А сейчас я ожидаю, что ты со мной пообедаешь. Прошу тебя одеться и спуститься в столовую.

Слушая удаляющиеся шаги на лестнице, я молилась о том, чтобы портрет маман упал со стены и расплющил ее.

* * *

Ричард у меня под носом налил бокал красного вина и передал маман. Оно было рубиново-красным, таким же, как кровь, трижды изливавшаяся из меня, – на удивление красивый густой цвет, пропитавший постельное белье и матрасы, которые пришлось сжечь.

Чтобы не впитывать дурманящий запах, я запрокинула голову к потолку. Плафон в столовой украшали многочисленные грозди винограда, чьи лозы подбирались к углам и переплетались, как руки любовников.

– Тебе налить вина, Флитвуд?

– Нет, спасибо.

Ричард вручил еще один бокал своему другу Томасу Листеру, который заехал к нам по пути в Йоркшир. Мы сидели вокруг затухающего огня, и исходящая от него духота навевала на меня дремоту. Однако это не помешало мне заметить, как жадный взгляд Томаса скользнул по кольцам Ричарда, когда муж передавал ему бокал. Гость протянул навстречу лишенную украшений кисть и, перехватив мой взгляд, немедленно отвел глаза.

По возрасту Томас был старше меня, но младше Ричарда, и его состояние было больше, чем у простого землевладельца, но меньше нашего. Он признался бы в первом, но никогда во втором. Общим у них с Ричардом было другое: оба женились в один год, отцы у обоих умерли, и они унаследовали большие поместья и необходимость содержать матерей и сестер. Четыре года назад мистер Листер Старший занемог на свадьбе сына, упал замертво во время принесения клятв и скончался через несколько дней. Мать Томаса так и не оправилась от удара и с тех пор не выходила из дома.

Я находила Томаса Листера странным и весьма любопытным человеком – он с трудом вел разговор, предпочитая слушать, и лишь иногда вставлял несколько слов. С глазами слегка навыкате, он был очень маленьким и изящным, как женщина. Ричард утверждал, что подобное телосложение позволяет ему быть превосходным наездником, поскольку он держится в седле прямо, как стрела.

Маман не умела общаться с молодыми людьми: она заставляла их чувствовать себя детьми, и Томас, заикаясь, давал вежливые ответы, когда она справлялась о здоровье его матери. Его спасло появление грума Эдмунда, сообщившего Ричарду, что с одной из ферм пришла женщина и принесла новость о собаке, которая растерзала овцу. В те дни мы отпускали на выпас в поля много овец; почва была слишком влажной для земледелия.

Возникла пауза, и Ричард опустил бокал на стол.

– Чья это собака?

Эдмунд покачал головой.

– Ей неведомо, господин. Женщина увидела, что она бегает вокруг, пугая стадо. Вас просят поскорее приехать.

Ричард поспешно удалился. Деревенские жители часто стучали нам в дверь со своими жалобами и бедами. Ричард был щедр, давал им зерно в неурожайный год и дерево для починки домов. В Падихеме обитали двести семей, и примерно столько же забот лежало у нашего порога с тех пор, как мы поселились здесь.

– Что привело вас в Йоркшир? – поинтересовалась маман у Томаса.

Она из кожи вон лезла, изображая гостеприимную хозяйку, таким образом с удовольствием давая мне понять, что я не справляюсь со своими обязанностями.

– Я направляюсь на выездную сессию суда, – ответил Томас.

– Суда?

Поленья в очаге потрескивали. Я подумала, надолго ли уехал Ричард; день клонился к закату, и темнота скоро прижмется к окнам.

Томас поерзал на стуле.

– По поводу убийства, – тихо проговорил он. – Обвиняемая – женщина по имени Дженнет Престон.

Я навострила уши и спросила:

– Вы знаете ее?

– К сожалению, слишком хорошо. – На щеке у него дернулась жилка. – Она служила в нашей семье много лет, но с тех пор, как умер отец, не оставляла нас в покое. Мы проявили к ней доброту и благосклонность, но неблагодарная все время просит больше и больше.

– И в чем ее обвиняют?

– В убийстве ребенка.

На миг нас с маман объединило потрясение. Томас хмуро смотрел в огонь.

– Вы настаиваете на ее невиновности?

Томас сурово взглянул на меня.

– На невиновности? На вине. Она жестоко и бессердечно убила сына другого слуги – младенцу и года не было.

Я не сумела остановить нашествия воспоминаний: маленькое холодное тельце, опушенные крошечными ресницами веки, которые никогда не откроются. Закрыв глаза, я отогнала наваждение.

– Зачем бы ей это делать? – поинтересовалась я.

– Из зависти, – коротко ответил Томас. – Она не сумела соблазнить Эдварда и потому забрала самое ценное, что было у него и его жены. Она ведьма.

Маман наклонилась вперед.

– Еще одна?

Томас растерялся.

– Вы не знаете о нынешней гостье Рид-холла?

– А вам откуда известно о нынешней гостье Рид-холла? – удивилась я.

Она небрежно пожала плечом.

– Мне Ричард рассказал.

Она произнесла это так, будто намекала: разумеется, он обо всем рассказывает своей теще. Но она была мастерица выуживать из людей сведения, ловить врасплох в минуты колебаний или цепляться за нечаянные оговорки и терзать жертву, как собака овцу. Ричард не стал бы распространяться о делах своего друга на все графство; маман наверняка уже слышала об этом от кого-то и, без сомнения, задала ему вопрос, когда он был занят делом или рассеян.

– А кто там в Рид-холле? – полюбопытствовал Томас, переводя взгляд с маман на меня и обратно.

И она рассказала ему о Роджере, с которым Томас был накоротке, о торговце Джоне Лоу и о ведьме Элисон Девис. Он слушал с большим интересом.

Ее версия событий была менее содержательной и более спекулятивной, чем у Роджера. Я не удостоила ее поправок и испытала от этого удовлетворение, а чтобы скрыть самодовольство на лице, я принялась разглядывать пышный фриз под потолком в столовой. Русалки, дельфины, грифоны и всякого рода полулюди-полуживотные устремили взгляды в центр комнаты, словно мы находились при мифическом дворе. Когда я приехала в Готорп, фриз понравился мне в доме больше всего, и я бродила вдоль него снова и снова, изучала каждую фигуру, давала им имена и связывала каждую с какой-нибудь легендой. Здесь были две сестры-сиротки, морские принцессы, повелевавшие волнами; была армия львов со щитами, готовая к нападению. Я наблюдала, как они темнели и становились загадочнее с наступлением ночи, а маман и Томас Листер чесали языками, как две прачки. Веки у меня уже слипались, во рту пересохло, спина болела. Но я не могла уйти до возвращения Ричарда, а его все не было.

Вот тут-то мне и пришло в голову: пока в доме находится маман, Ричард будет спать в нашей постели, чтобы не давать повод для вопросов, ибо ничто не утаится от ее маленьких, как бусины, глаз. Она не подала виду, что заметила раскладную кровать, но, возможно, Ричард успел прикрыть дверь в будуар.

Я коснулась валиков в волосах и подумала, скоро ли смогу их вынуть.

– Девушка сейчас в доме Роджера Ноуэлла, – говорила маман, поблескивая глазами. – Он держит ее там, чтобы она больше никому не могла причинить вреда.

– И она созналась?

– Говорят, да.

– И Роджер подозревает, что есть и другие?

Маман кивнула.

– В той же семье.

– Боже, маман. Можно подумать, вы были рядом с Джоном Лоу, когда на него напустили порчу, – заметила я.

Томас сидел с задумчивым видом, прижимая бокал к груди.

– Вам нравятся наши русалки, Томас? – спросила я. – Рассмотрите их повнимательнее. Эти замечательные фигуры – произведение двух братьев, которые выполнили всю лепнину в Готорпе.

Он покорно встал и приблизился к фризу, а я повернулась к маман и прошептала:

– В нашем доме мы не болтаем о делах Роджера Ноуэлла, как деревенские кумушки. Он наш друг. Теперь Томас растрезвонит все, что вы ему рассказали, в Йоркшире, что совершенно ни к чему.

Маман сделала кислое лицо.

– Я всего-навсего открыла глаза вашему соседу, что происходит у него под носом. Скоро всем будет известно, что в окрестностях завелись ведьмы. И неудивительно. Не зря говорят, что женщины здесь дикие.

– Не знаю, что говорят, и мне до этого нет дела. К тому же я не уверена, что дикость равнозначна пороку.

– Мастерская работа, – вежливо произнес Томас позади нас. – Изысканная, затейливая. – Он казался взволнованным и не вернулся на свое место. – Я откланиваюсь, надо ехать, пока не стемнело; возможно, по пути в Йоркшир заверну в Рид-холл.

– Это пять миль в другую сторону, – заметила я.

Он потянулся за плащом.

– Поклон Ричарду.

И он быстро вышел, и стук его сапог отозвался эхом в коридоре. Некоторое время стояла тишина, затем я ушла под предлогом, что мне нужно прилечь.

В моих покоях горели свечи, и я встала перед зеркалом, чтобы распустить волосы. Они выглядели слабыми и тонкими и прядями падали на пол, когда я расчесывала их. Я подошла к окну, чтобы задернуть портьеры и в стекле увидела отражение стоящего в дверях Ричарда.

– Будешь спать здесь сегодня? – спросила я.

– Полагаю, да.

Я обернулась, и сердце остановилось.

Руки у него были алыми. Кровь испачкала его дублет, брызги были и на рукавах до локтей, и на лице.

– Что случилось?

– Я послал за кувшином. – Он вытер ладони о предплечья, но кровь уже засохла. Кожа вокруг ногтей почти почернела. – Уму непостижимо. Если бы я сам не видел собаку, решил бы, что это был волк.

Я подошла к кровати и села на нее, чтобы снять туфли.

– Это невозможно. Волков здесь уже сто лет нет.

Я подумала о том, что сегодня ночью снова буду прижиматься к его теплому телу. Может быть, проведу пальцем вдоль позвоночника, как прежде. Может, он повернется и прижмет свои губы к моим, и я почувствую его внутри себя. Даже если нам больше никогда не придется спать в одной постели, я никогда не забуду нежный жар его кожи под кончиками пальцев. Потом я вспомнила о тайном письме, и мечтания рассеялись.

– Овца была мертва? – спросила я, поворачиваясь, чтобы Ричард расшнуровал меня.

– Нет. Мне пришлось убить ее.

– А собака? Какая она была?

– Коричневая дворняга. Я не успел ее поймать, она убежала. Придется поспрашивать, чтобы найти ее хозяина.

– Я наняла в повитухи девушку, которая спасла меня.

– Правда? Как ее зовут? Она действительно умеет принимать роды?

– Алиса. У нее большой опыт. – Я избегала встречаться с ним глазами. – Надеюсь, ты не возражаешь – я дала ей лошадь из конюшен на то время, пока она будет пользовать меня.

– Не одну из моих?

– Нет, серую ломовую кобылу. Она уже довольно старая. Ричард… – Я перевела дух. – Ты останешься спать здесь потом?

– Многие мужчины и их жены спят в разных комнатах, в этом нет никакой драмы, – ответил он без злобы.

– А напрасно.

– Чепуха. Кроме того, ты уже ждешь ребенка. Вряд ли мы сумеем сделать еще одного.

Но я уже не слушала его, поскольку, сняв через голову сорочку, увидела тонкую алую струйку, текущую по бедру. Я остановила ее пальцем, и паника надвинулась на меня, как грозовая туча. Я закрыла глаза и стала молиться.