Я слышала о ведуньях, знахарках, умеющих приготовить такое снадобье, от которого начнутся крови и живот снова станет плоским. Раз есть травы и эликсиры, изгоняющие плод, разве нет других, способных удержать его внутри, сохранить ему жизнь? То малое, что я знала, складывалось из ненароком подслушанных обрывков разговоров, когда слуги не подозревали, что я сижу в соседней комнате, или из случайно оброненных фраз с поджатыми губами за обеденным столом в чьем-либо доме, прежде чем беседа быстро переходила на более утонченные темы. Если бы только у меня была подруга, с которой я могла бы посоветоваться; вряд ли стоило заговаривать об этом с аптекарем.

Поездка из Готорпа в Падихем была приятной: дорога шла через просторную рощу, пока не открывалось поле, выводившее к тракту. Было ясно и холодно, и я была рада, что надела толстый шерстяной плащ. Привязав лошадь возле суконной лавки, я погладила ее угольно-черную гриву и направилась к входу.

– Доброе утро, мадам, – произносили один за другим проходящие мимо деревенские жители с невзрачными лицами.

Отвечая на приветствия, я видела, как жадно они изучают меня всю, от шляпы до перчаток. Не привлечь внимания было невозможно.

Я постояла у двери аптеки, воображая, как вхожу в темную узкую лавочку с ее резкими запахами, множеством миниатюрных бутылочек и ковром покрывающими стены травами. Возможно, какие-то снадобья могут остановить приближающуюся дурноту, помешать ребенку покинуть чрево раньше времени. Даже предотвратить мою смерть. Но объясняться пришлось бы на другом языке, которого я не знала.

В лавке миссис Кендалл, у которой я заказывала полотно, мне показалось, что ее блестящие глазки скользнули по моему животу. Невозможно сказать, подозревали деревенские жители о моем положении или просто любовались пуговицами.

Я представила, как шепотом обращаюсь к хозяйке лавки: «миссис Кендалл». Она, без сомнения, доверительно подастся вперед, прижав круглый живот к прилавку. «Вы не знаете какую-нибудь знахарку?»

«Для чего, мадам?» – с изумлением поинтересуется она.

«Чтобы помочь мне родить дитя».

«Все, что вам для этого нужно – это супруг!» – она хлопнет красными руками по фартуку и расхохочется до слез.

Потом слух распространится по всему городку и дойдет до моих слуг, которые, в свою очередь, примутся судачить, что хозяин больше не спит со мной, хотя не прошло и пяти лет брака. Нет, невозможно.

Я выехала из города и направилась короткой дорогой через лес. Размышлять там было легче, чем в доме, слишком тихом в отсутствие Ричарда. Поначалу меня пугали размеры Готорпа и царящее в нем безмолвие. Я ходила за мужем хвостом, и он начал называть меня своим милым призраком.

Полагаю, будь я не столь робкой, не появилась бы мисс Фонбрейк. Когда Ричард в то весеннее утро позвал меня в зал, от камина ко мне развернулась тучная женщина и принялась рассматривать меня пустыми, стеклянными рыбьими глазами, будто устремленными вдаль. Лет на десять старше меня, она выглядела совершенно неподобающе: давно не крахмаленная фреза провисла, платье трещало по швам. Даже имя ей не подходило: казалось бы, мисс Фонбрейк[3] могли звать легкомысленную молодую красавицу, а неряшливая толстуха ничуть не походила на трепетную лань. Но больше всего меня задело, что она стояла у плеча Ричарда так, будто прожила в Готорпе всю жизнь. Ричард сказал, что нашел мне горничную, чтобы скрасить мое одиночество. Страх пропитал меня, наполнил снизу доверху, когда муж сообщил мне, что я буду жить как придворные дамы, у которых есть фрейлины, которые составляют им компанию, читают вслух, играют с ними или музицируют. В оцепенении я молча смотрела на терпеливо сложенные на животе женщины руки, розовые и сухие, как копченый окорок, со слишком обнаженными запястьями, поскольку рукава платья были коротки. Ричард знал, что я не владею музыкальными инструментами и не совершенствуюсь в латыни; разве он забыл, что я люблю охотиться и выезжать на природу с собакой?

К тому времени я уже потеряла первого ребенка, но это явление было еще хуже. Зарыдав, я сбежала в столовую, куда пошел следом за мной Ричард, оставив мисс Фонбрейк со сцепленными распухшими пальцами в зале.

– Мне не нужна нянька, Ричард, – дрогнувшим голосом сказала я мужу.

– Предпочитаешь одиночество? Флитвуд, тебя пугают даже доспехи.

– Уже нет. – Горячие соленые слезы текли по моим щекам, я плакала как ребенок, которым и была. Мой муж не видел во мне хозяйку дома. – Я не дитя, Ричард, – всхлипывала я.

Если бы только я могла подойти сейчас к той испуганной девочке, я бы встала перед ней на колени на турецкий ковер и взяла ее холодные ручки в свои. Если бы только я могла вернуться на несколько лет назад и предупредить, что все будет еще хуже, прежде чем наладится, но наладится обязательно. Поверила бы я сама себе?

От воспоминаний о грубых розовых руках мисс Фонбрейк и ее одутловатом рябом лице меня до сих пор подташнивало. Она провела с нами восемь месяцев, и за это время я выкинула два раза, один за другим. Когда начиналось кровотечение и я умоляла ее ничего не говорить Ричарду, она решительно выходила из комнаты, чтобы доложить хозяину. Ричард взлетал по лестнице и находил меня скрючившейся на кровати, поскольку от боли меня снова и снова складывало пополам. Мне не хотелось, чтобы он видел мою никчемность, становился свидетелем того, как рьяно ребенок сопротивлялся моему материнству. Когда случился первый выкидыш, еще до мисс Фонбрейк, мы с мужем прогуливались по длинной галерее, говорили о том, чтобы заказать наши портреты, как вдруг я ощутила внизу странный рывок, и мне показалось, будто чрево разверзлось. Я не понимала, в чем дело, не догадывалась даже, что была в тягости, и Ричард уложил меня в постель, вымыл теплым полотенцем и покормил бульоном и марципаном. Он был печален, но и обрадован, что мы смогли зачать.

– К Рождеству у нас будет малыш! – Он улыбнулся, и я тоже слабо улыбнулась в ответ, поверив ему.

Я почти не чувствовала боли, только тоску и любовь. Но потом прибыла мисс Фонбрейк, и это время было наполнено великой болью, и еще большей тоской, и виной, и несчастьем.

В третий раз было хуже всего. Ричард был в отъезде, и я играла с Паком на лужайке возле дома, таскала его, держась за палку, которую он держал в зубах. К тому времени мой живот стал огромным, словно я проглотила шар. Посередине появилась темная полоска, и в своей наивности я полагала, что по ней разойдется кожа и оттуда вынут дитя, когда оно будет готово появиться на свет. В тот день я несколько раз падала, игривый Пак наскакивал на меня, лизал мне лицо, и я радостно смеялась, хотя вся перепачкалась и промокла. Помню, как смех застрял у меня в горле, когда я увидела мисс Фонбрейк, наблюдающую за мной из окна столовой. Долго потом радость не возвращалась ко мне, поскольку тем же вечером, пока я переодевалась ко сну, снова начались боли и не прекращались три дня. Приехал лекарь, Ричард вернулся из Йоркшира, и помню, как в мутной болезненной темноте из меня что-то выползло и повитуха взяла за ноги нечто напоминающее белого кролика. Две недели я не вставала с постели, а фигура мисс Фонбрейк маячила в углу враждебной тенью. Однажды она исчезла и вернулась вместе с Ричардом, который впервые за время нашего брака повысил на меня голос:

– С чего тебе вздумалось кататься по лужайке, будто животное? Позволять собаке топтать тебя? Флитвуд, ты как будто нарочно ребячишься и не стремишься стать матерью.

С тем же успехом он мог бы назвать меня убийцей. Будь возле моего нетронутого хлеба нож или раскаленная докрасна кочерга в камине, я бы вонзила их в бледную грудь мисс Фонбрейк и доказала мужу его правоту. Заметив, какой гнев она разжигает во мне, как я начинаю скрипеть зубами, лишь только она входит в комнату, Ричард наконец соблаговолил избавиться от нее, рассудив, что выкидыш связан с ее присутствием. Я не разделяла это мнение, однако не считала его и полностью ошибочным. Как я страшилась рябого лица горничной, появлявшегося каждое утро в дверях, когда она приходила одевать меня, как ненавидела приглушенные доверительные разговоры, которые она вела с моим мужем, со слугами. Я не успевала рассказать Ричарду о том, как прошел мой день, – она опережала меня; не успевала встретить его у двери – она принимала у него плащ. Если бы она могла выносить для него ребенка, то, без сомнения, оказала бы эту услугу. В тот вечер, когда Ричард дал ей расчет, я нашла у себя под подушкой какашку Пака, выкопанную из земли и принесенную на верхний этаж ее потрескавшимися распухшими руками. Никогда больше у меня не было компаньонки – это все равно что иметь сестру, которая тебя ненавидит.

На полпути от Падихема моя лошадь, шедшая размеренным шагом, внезапно остановилась и, прежде чем я сообразила, что происходит, начала пятиться и вставать на дыбы, кося глазами и раздувая ноздри. В окружении деревьев, хором шелестевших листьями, поначалу я не поняла, что ее испугало. Я знала, что она боится оленей и даже косуль, поскольку это была не охотничья лошадь. Потом мое внимание привлекло движение впереди. На дороге замерла рыжая лисица, крупная, как молодая лань, и такая же изящная. У меня было всего мгновение, чтобы окинуть взглядом ее заостренную мордочку, приплюснутую спину, замерший в воздухе вытянутый пушистый хвост. Помню, что, прежде чем упасть, удивилась, как она безразлична к нам, словно мы застали ее в каких-то раздумьях.

Моя лошадь снова вскинулась, и последнее, что я увидела перед падением, были укоризненные золотые глаза животного. Я с треском ударилась о землю, подвернув левое запястье и получив целую гамму ощущений: боль в руке, сырая земля подо мной и нарастающее предчувствие, что лошадь меня вот-вот растопчет – она была в панике и брыкалась, вставая рядом со мной то на задние, то на передние ноги. Положив здоровую руку на живот, я ласковыми словами попыталась успокоить лошадь, но она продолжала метаться по поляне, на боках ее выступил пот. Запястье заныло, и мне показалось, что меня тошнит. Я попробовала подняться и вскрикнула от боли. В двух-трех ярдах был ствол дерева, и, опершись на локти, я поползла к нему.

– Проклятая лисица, – бормотала я. – Проклятая ослица, – обругала я лошадь.

– Не шевелитесь.

Между двумя деревьями появилась женщина. Я сразу ее узнала – это была незнакомка, которую я третьего дня встретила в лесу. Она вытянула руки и осторожно направилась к лошади, ни слова не говоря и не щелкая языком, но каким-то образом ей удалось совершить чудо. Глядя на кобылу ясным взором, она крепко схватила ее под уздцы, и та перестала дергаться и покорно остановилась, вращая глазами. Когда женщина заставила взмыленное животное стоять спокойно, я разглядела золотые кудри, выбивающиеся из-под чепца, и серьезное длинное лицо. Руки у нее были тонкие, но слишком костлявые, чтобы назвать их изящными.

Я снова попыталась подняться и сморщилась от резкой боли в запястье.

– Не шевелитесь, – снова проговорила она тихим мелодичным голосом, затрепетавшим среди зелени, как пламя.

Она была в том же старом платье и чепце из овечьей шерсти. Когда она присела возле меня, несмотря на ее грязную одежду, пахнуло лавандой. Девушка осторожно взяла мое запястье своими длинными белыми пальцами, и я стиснула зубы. Бережно опустив мою руку, она огляделась, встала, и отломила короткий прут от низкой ветви дерева. Лес вокруг нас шептал и дрожал, и на краткий миг мне представилось, что она может ударить этим прутом меня. Но она снова присела рядом, оторвала полоску ткани от грязного фартука и, приложив прут к моему запястью, крепко привязала в трех местах.

– Ничего страшного, – сказала она мне. – Кости целы.

– Что ты здесь делаешь? – только и смогла произнести я. – Что ты делаешь в лесу одна?

Она взглянула на меня пытливыми янтарными глазами.

– А вы?

Положив здоровую руку на живот, я стала ощупывать себя, все ли в порядке. Она скользнула взглядом по моему животу, скрытому складками бархата и парчи, потом быстро осмотрела мое лицо – сухие губы, налитые кровью глаза и серую бледность.

Словно учуяв мою тошноту, она сказала:

– Вы носите дитя.

В глазах у меня помутилось, лес запрыгал вокруг, и, словно это она вызвала рвоту, я наклонилась, и меня вывернуло на корни дерева. Лицо залило потом, и я вытерла его дрожащей испачканной рукой.

– Вы живете в большом доме у реки? – спросила девушка.

– Откуда ты знаешь?

– Вы сами сказали в прошлый раз. Я помогу вам вернуться домой, мадам…

– Шаттлуорт. Не нужно.

– Вы слишком слабая и не сможете ехать верхом. Я поведу лошадь.

– Я больше не сяду на эту упрямую ослицу.

– Придется. Давайте.

Подведя лошадь ближе, она подставила мне для опоры ладони, и я с усилием забралась в седло. Мои юбки были сырыми и грязными, и они перепачкали девушке руки, но та, кажется, не обратила на это внимания. Я неохотно щелкнула языком, ткнула в бока лошади пятками, и мы медленно двинулись с места.

Была весна, и деревья уже готовились зазеленеть и предстать во всей красе, как гордая кавалерия, хотя последние студеные ветра кусали им стволы и ломали ветви. Мне пришло в голову, что, когда эти распускающиеся листья отживут свой короткий век, станут оранжевыми и опадут, покрывая ковром землю, я этого, скорее всего, уже не увижу. Закрыв глаза, я молча ехала по лесу.

– Спасибо за помощь, – сказала я через некоторое время. – Пока мой муж нашел бы меня, я, наверное, была бы растоптана в лепешку.

– Ваш муж?

– Ричард Шаттлуорт. А ты где живешь?

Помолчав, она назвала деревню в нескольких милях к северо-востоку.

– Колн не близко. Что снова привело тебя на мою землю?

Если вопрос прозвучал брюзгливо, то я отчасти этого и добивалась. Я не забыла растерзанных кроликов и тушку, болтавшуюся в ее окровавленных руках.

– Здесь тоже ваша земля? Я не знала.

– И не окажись здесь тебя, я могла бы не выжить, и никто бы не узнал, что со мной случилось.

Уже в более дружественном молчании мы продолжили путь, я на лошади, она пешком. Только потом мне пришло в голову: откуда она знала дорогу в густом лесу, среди кочек, вдали от протоптанных тропинок? Но я, как и лошадь, вздохнула с облечением, когда кто-то наконец взял в руки уздечку, тем более что запястье пульсировало болью, а во рту стоял кислый вкус.

– Часто вас тошнит? – спросила она.

– Постоянно.

– Я могу вам помочь.

– Правда? Ты знахарка?

– Я повитуха.

Сердце у меня забилось чуть быстрее, и я выпрямилась.

– У тебя дети рождаются живыми? А женщины тоже выживают?

– Я делаю все, что в моих силах.

Это было не то, что я хотела услышать, туча затмила мою крошечную надежду, и я откинулась в седле. Мы помолчали еще минуту-другую, а потом я поинтересовалась, есть ли у нее собственные дети. Ее реакция на этот простой вопрос удивила меня. По ее лицу пробежала тень – неужели раздражения? – и она потупила взгляд. Рука крепче стиснула упряжь, и костяшки пальцев побелели. Меня охватил жгучий стыд: всегда-то я говорю невпопад, вот и эту девушку расстроила.

После очень долгого молчания она еле слышно проговорила.

– Нет.

Я вздохнула про себя. Подруг и сестер у меня не было, и я не умела разговаривать с ровесницами. Элеонора и Анна Шаттлуорт могли бы стать моими конфидентками, но я едва выносила компанию этих пустых жеманниц. Незнакомка разговаривала учтиво, как и подобает бедной деревенской девушке с благородной дамой. Но в кои-то веки мне захотелось поговорить по душам с молодой женщиной как с равной, сидя напротив друг друга за ломберным столом или бок об бок в седлах.

– Мне тут пришло в голову, – объявила я, стараясь придать голосу веселость, – что я не знаю имени своей спасительницы.

– Алиса Грей, – тихо ответила она и добавила: – Если женщине не суждено выжить… значит, ей нельзя помочь. Я сразу это вижу.

Я оторопела.

– Как это можно увидеть?

Алиса Грей немного подумала.

– По глазам. Они устремлены… по ту сторону. Вы знаете, как гаснет день?

Я кивнула, гадая, какое отношение сумерки имеют к деторождению.

– Свет и тьма – равнозначные силы, вроде как добрые товарищи, но в одно мгновение, очень быстрое и тихое, можно заметить, как день начинает уступать ночи. Вот так я и вижу. Это одно и то же.

Она говорила как ведьма, и я чуть не сказала ей об этом.

– Вы думаете, я вздор болтаю, – произнесла она, неправильно истолковав мое молчание.

– Нет, я понимаю. Смерть неизбежна, как и наступление темноты.

– То-то и оно.

Не в первый раз я задумалась, как ощущается приближение темноты, когда ты еще на свету. Думаю, прежде я уже стояла на пороге, но боль пригвождала меня к земле. Я взглянула на сероватый чепец Алисы Грей, который прыгал сбоку от моей лошади, и мне захотелось рассказать ей о письме лекаря. Но, так же как в разговоре с Ричардом, язык словно отяжелел.

– Ты слишком молода, чтобы принимать роды, – произнесла я вместо этого.

– Я научилась этому ремеслу у матери. Она тоже была повитухой. Вообще-то лучшей в своем деле.

Я снова почувствовала, как слова лекаря душат меня, и здоровой рукой поправила забрызганный грязью воротник.

– Ты говоришь, что сразу видишь, какой женщине предстоит умереть в родах, – сказала я. – А бывает, что ты ошибаешься?

– Иногда, – ответила Алиса, но я поняла, что она лжет.

Ее словоохотливость вдруг сменилась угрюмостью, словно между нами опустился какой-то занавес. Не поворачиваясь, я исподволь разглядывала новую знакомую. Она не была красива, но что-то жизнеутверждающее в ее чертах приковывало к ней внимание: длинный нос, умные, испытующие глаза, руки, встречавшие новых божьих созданий на пороге жизни. Она интересовала меня все больше и больше.

Я перевела дух и крепче ухватилась за поводья, словно они связывали меня с этой жизнью.

– А что ты видишь, глядя на меня?

Алиса Грей взглянула на меня снизу вверх и снова потупила янтарные глаза.

* * *

В Готорпе слуги устроили переполох, снимая меня с лошади и внося в холл. Когда меня опустили на пол, я искала среди четырех-пяти собравшихся на лестнице и среди тех, кто заглядывал в окна, лицо Ричарда. Но, когда мне, как старой герцогине, помогали подняться по ступеням, отрешенно подумала я, он, конечно, был в отъезде. Во всей этой суматохе я не забыла об Алисе и отбросила руку горничной, которая пыталась снять самодельную шину из палки и тряпок.

– Оставь это, Сара, – сказала я, как всегда не любезно, а раздраженно.

Челядь, должно быть, считала, что я с придурью. Поначалу я целый год не смела отдавать распоряжения слугам – некоторые из них были на сорок или пятьдесят лет старше меня. Однажды, когда мне было четырнадцать или около того, я чистила в конюшне свою лошадь и услышала, как один из мальчишек-конюхов назвал меня хозяйкой-малолеткой. Я, сгорая от стыда, просидела там до сумерек, боясь выйти и попасться им на глаза. Когда Ричард стал допытываться, где, во имя всего святого, я пропадала, пришлось, утирая слезы, обо всем ему рассказать, и мальчишке отказали от места в течение часа.

Сара покорно убрала руки, но по выражению ее лица я догадалась, что в голове у нее уже сложилась небылица, которую она прибережет для кладовой. Именно тогда я увидела уходящую Алису, уже спускавшуюся с парадного крыльца. Я окликнула ее из темного холла, и девушка остановилась в арке дневного света. Все слуги как один замолчали, глядя на нее с нескрываемым любопытством.

– Не хотите перекусить?

Уши у меня покраснели, и пришлось откашляться, поскольку теперь все уставились на меня.

Алиса, казалось, колебалась, словно раздумывала, что это было – приглашение или приказание. Но Сара приняла решение вместо нее – нетерпеливо цокнув языком, она проводила девушку в холл и закрыла тяжелую входную дверь, чтобы не впускать в дом весеннюю прохладу. Пламя в лампах колыхнулось и затихло, а Алиса сцепила руки перед собой. Вспыхнув от смущения, я повернулась к одной из кухарок, без дела стоявшей в сторонке.

– Марджери, отведи мисс Грей в гостиную, и пусть туда принесут хлеб, сыр и что-нибудь выпить. Я переоденусь в сухую одежду и выйду к ней.

Алиса с интересом осматривала высокие потолки, темные углы, настенные подсвечники. Я попыталась приободрить ее улыбкой и направилась к лестнице, стараясь не подать виду, что впервые принимаю собственных гостей.

* * *

Никто из слуг не предложил помочь переодеться, хотя испачканную и измятую одежду для верховой езды и двумя-то руками трудно было снять, а одной почти невозможно. Запястье болело. Пак с любопытством обнюхал меня. Раздевшись, я по привычке сунула руку между ног, чтобы проверить, не пошла ли из-за падения кровь. У меня заняло почти полчаса, чтобы облачиться в чистое платье и спуститься в гостиную с Паком, мягко ступающим позади меня. Из-под лестницы, где в задней части дома располагалась гостиная, доносились голоса, и, когда я распахнула дверь, ко мне повернулись два лица.

– Ричард!

Муж подошел ко мне и рассеянно поцеловал в щеку, взяв за запястье.

– Я собирался подняться к тебе. Что за притча с падением с лошади, мой милый призрак? И что это за изобретение? Весьма находчиво, должен я сказать. Мисс Грей, это ваша работа? Флитвуд, тебе больно? Надеюсь, больше никто не пострадал?

Как обычно, от натиска вопросов, которыми сыпал Ричард, у меня закружилась голова, и я растерялась, на какой из них отвечать в первую очередь. Не отнимая руки, я вместо ответа взглянула на Алису, чье лицо было бесстрастным и не выдавало ни намека на содержание ее разговора с моим мужем. Гостиная была довольно скромная, но Алиса смотрелась в ней еще беднее, потрепанная невзрачная одежда казалась еще более убогой на фоне ярких, как драгоценные камни, турецких ковров и деревянной обшивки медового цвета. В доме девушка выглядела иначе, почти обыкновенно, и моложе, лет двадцати двух – двадцати трех.

– Почему ты удивилась, увидев меня? Забыла, что я уезжаю только завтра?

Чувствуя слабость, с помощью Ричарда я села в одно из кресел из полированного дуба у камина, в котором, к счастью, весело потрескивал огонь. Не успела я заговорить, как Марджери внесла буханку хлеба, тарелку с сыром и фруктами и кувшин эля и вышла, бросив быстрый оценивающий взгляд на Алису и ее грязные руки.

– Хотите вымыть руки? Я велю принести воду. – Я повернулась к Ричарду, который разливал эль по двум кубкам. – Алиса помогла мне снова забраться на лошадь.

– Лесной ангел, – объявил он, вручая ей кубок.

Девушка вытерла руки о фартук, приняла кубок и жадно осушила его. Я догадалась, что Ричард ждет ответа, устремив на меня свои серые глаза.

– Все хорошо?

Он был, как обычно, в прекрасном настроении, бодр и беспечен. Порой рядом с ним мне казалось, будто ко мне прирос плащ безысходности и мрака, но, если его накинуть на плечи Ричарду, он сбросит его так же просто, как отряхивается мокрая собака.

– Все хорошо, – ответила я с обнадеживающей улыбкой. «Пока», – добавила я про себя.

Он встал на колено, поцеловал мою здоровую руку и вложил в нее кубок с элем.

– Я оставлю вас, дамы, поговорить о французских фижмах, а сам тем временем переоденусь. Думаю, я отложу свою поездку еще на день. Кроме того, скоро Пасха, так что дел сейчас немного.

Сердце мое запело при этих словах, я хотела поблагодарить мужа, но он уже ушел, схватив по пути гроздь винограда. Я взглянула на Алису, желая узнать, какое впечатление произвел на нее мой супруг, но она просто выглядела усталой, волосы выбивались из-под чепца, и уголки губ были опущены. Снова слегка пахнуло лавандой. Огонь в камине трещал, наполняя небольшую комнату уютным ароматом древесного дыма.

Прежде чем я успела заговорить, Алиса спросила:

– А что такое французские фижмы?

Я чуть не засмеялась, довольная, что на этот раз у меня есть ответ.

– Это обруч, который носят на талии под юбками, чтобы придать им пышность. Никогда не слышала?

Она помотала головой.

– Как ваше запястье? Вам нужно плотно замотать его тряпицей.

Я осторожно коснулась запястья пальцем.

– Хорошо. Я столько раз падала с лошади. Мой друг Роджер говорит, что вы не наездник, если не вылетали из седла семь раз и еще один на удачу. А ты, наверно, часто падаешь, спеша к женщинам, которые разрешаются от бремени?

– У меня нет лошади.

– Нет лошади? – Я была потрясена. – Как же добираться без нее?

Уголки ее рта приподнялись в подобии улыбки.

– Пешком. Или, если йомен посылает за мной человека, тот иногда приводит коня. – Я, видимо, выглядела изумленной, поскольку она добавила: – Дети часто не торопятся рождаться.

– Я не знала. – Я ощущала взгляд ее горящих, как две свечи, глаз, наблюдающих за мной с другого конца комнаты. – Прошу, садись. Поешь.

Она повиновалась.

– Я не могу остаться надолго, мне надо… скоро идти.

Я кивнула, глядя, как осторожно она режет сыр, держа нож длинными пальцами.

– Это ваш первый ребенок?

– Да, – ответила я.

Я заметила, что это прозвучало так же трагично, как ее ответ на мой вопрос, есть ли у нее дети. Пока она ела, я в раздумьях крутила обручальное кольцо. Я ведь для того и привела ее в свою гостиную, чтобы отблагодарить. Вот Ричард беспокоится обо мне. Все хорошо. Долго ли все будет хорошо? А в Алисе было что-то внушающее уверенность: как легко она, ни слова не говоря, укротила на поляне мою лошадь.

– Я уже потеряла троих, – быстро произнесла я.

Она отложила нож, откинулась назад и вытерла руки о фартук, стряхивая крошки с пальцев. Смотреть ей в лицо я не могла, а потому уставилась на ковер, заметив рассыпанную здесь и там оранжевую шерсть Пака, такую тонкую, словно она вплелась в рисунок.

– Сочувствую. – Ее голос был проникнут добротой.

Я потерла деревянного льва на подлокотнике кресла.

– Моя маман считает, что я не могу иметь детей. Ей нравится напоминать мне, что я не исполняю свой супружеский долг.

Ответное молчание было задумчивым и терпеливым.

– Сколько им было?

– Все они умерли до рождения. – Я вытянула из юбки выбившуюся золотую нитку, а потом попыталась засунуть ее обратно. – После первого выкидыша Ричард очень волновался и нанял женщину, чтобы она следила за мной.

– Следила?

– Смотрела, чтобы я ела вовремя, и все такое. Он волновался, – повторила я.

– О вас или о ребенке?

– О нас обоих. А о чем вы с ним разговаривали перед моим приходом?

– Так. О делах.

Укол ревности заставил меня насмешливо улыбнуться.

– Он говорил с тобой о своих делах?

– Нет. Я служу в таверне «Челнок в руке» в Падихеме, но не знала, что вы с мужем владеете этим заведением.

– И я не знала, – заметила я, слишком поздно спохватившись, что выгляжу неосведомленной. – Думала… Значит, у тебя два занятия?

– Дети рождаются не каждый день. По крайней мере, в Колне.

– Давно ты там работаешь?

– Недавно.

– Сколько тебе платят?

Она сделала длинный глоток пива и вытерла рот. Я с завистью смотрела, как она наслаждается едой и напитком. В животе заурчало.

– Два фунта, – ответила она.

– В неделю?

Алиса с удивлением уставилась на меня.

– В год.

Я почувствовала, что покраснела как свекла, но не отвернулась. За весь год она получает столько, сколько я плачу за три ярда бархата. Я поерзала на стуле и поправила лоскут из ее фартука, повязанный вокруг запястья, которое уже начинало чесаться. Часть руки, соприкасавшаяся с подлокотником, ощущала прохладу гладкого дуба.

Во рту пересохло. Я хотела поведать Алисе о том, что Ричард перестал спать со мной в одной комнате и что в феврале меня тошнило по сорок раз на дню.

– Ты поможешь мне родить ребенка? Живого.

– Я…

– Я буду платить пять шиллингов в неделю.

От такой суммы у Стюарта, без сомнения, глаза на лоб полезут, когда он будет вносить ее в конторскую книгу, но мой прежний опыт распоряжения деньгами научил меня, что любое предложение должно быть щедрым, но в достаточной степени справедливым. Ричард как-то сказал, что невозможно обсуждать денежные вопросы с бедняками. Алиса совершенно очевидно была бедна и, судя по отсутствию кольца, не замужем. Теперь я поняла, что он имел в виду.

– Это в пять раз больше, чем я зарабатываю сейчас, – тихо проговорила она.

Девушка почесала пальцем голову под чепцом и осторожно поставила кубок на стол. В животе у меня громко заурчало; во рту давно не было и маковой росинки.

– Еще я разрешу тебе брать на конюшне лошадь, чтобы ездить сюда и в таверну в Падихем. Пешком до Колна путь не близкий.

Она подумала, облизывая губы и глядя в огонь, и спросила:

– Сейчас срок больше, чем бывало раньше? Когда рожать?

– Полагаю, в начале осени. В прошлый раз это случилось… почти перед самым концом.

– Мне надо будет осмотреть вас, – сказала она. – Когда в последний раз была кровь?

– На Рождество. Есть кое-что еще.

Поставив кубок на стол, я вынула письмо лекаря, которое, одеваясь, сунула за лиф платья. Я хранила его под замком в тайнике трюмо, а ключ прятала под матрасом. Я развернула и разгладила бумагу, ощущая сокровенное тепло своего тела. Но Алиса не взяла ее, лишь нахмурилась.

– Я не умею читать, – бесцветно произнесла она.

У двери внезапно что-то царапнуло, и мы обе выпрямились. Я сунула письмо между сиденьем и подлокотником кресла, но никто не появился.

– Войдите, – окликнула я.

Мне не ответили, и я подошла и открыла дверь. С другой стороны стоял Пак, и я опустилась на колени.

– Это всего лишь ты. Хороший мальчик.

Пес пошел за мной к стулу, и я заметила, как Алиса распахнула глаза, удивившись его размерам.

– Он у меня добрый великан, – заверила я ее, позволяя Паку улечься у моих ног. – Приходится постоянно стряхивать с юбки собачью шерсть, но я не возражаю. Доешь сыр, а то он его слопает.

– Такой большой, – произнесла Алиса.

Пак при этих словах поднял рыжую голову и громко тявкнул.

– Тихо, – сказала я ему.

– Какая это порода?

– Французский мастиф.

– Муж подарил?

Я неосознанно потянулась почесать Пака за ухом.

– Нет. Я спасла его из медвежьего сада в Лондоне, увидела его привязанным на улице рядом с будкой, где продавали билеты на травлю медведя. Бедняга изголодался, исхудал. Я подошла погладить несчастное животное, а надсмотрщик пнул его. Дескать, не балуйте пса, если разнежится, будет бесполезным. Спросила, сколько он хочет за щенка – он ответил, что тот не стоит даже веревки, которой привязан. А когда я взяла щенка на руки и сказала, что забираю, заявил, что это лучший его бойцовый пес. В итоге дала ему шиллинг, и мы ушли, не оглядываясь. Я назвала пса Паком, в честь лесного бесенка из пьесы, которую мы с Ричардом смотрели за несколько дней до этого. Хотя в нем и нет ничего бесовского.

Алиса задумчиво смотрела на избалованное животное, лежащее на турецком ковре. Его язык размером с лосося радостно свешивался из пасти.

– Как потрафила ему судьба, – заметила девушка. – Я слышала о медвежьих ямах, но никогда не видела травлю.

– Это варварское развлечение. В Лондоне немало кровожадных людей; наверное, потому, что им негде охотиться.

Мы погрузились в молчание, уже не такое неловкое, как раньше, и Алиса кивнула на письмо в моих руках.

– О чем там говорится?

– Что при следующих родах я умру. – Впервые сказав это вслух, я почувствовала, что щупальца, сжавшие горло, разжались. – Как видишь, мне нужно чудо. Бог осчастливил меня многими благами. Не уверена, что материнство одно из них, но сегодня молилась о том, чтобы встретить знахарку, и вот появилась ты. Я так хочу подарить мужу сына – он жаждет этого.

– А вы?

– Я его жена и надеюсь стать матерью. Не хочу, чтобы он овдовел.

Я попыталась проглотить ком в горле. Алиса смотрела на меня с откровенной жалостью, и на мгновение я поразилась, как она может испытывать ко мне сочувствие, хоть и бедна, не замужем, разрывается на двух работах и не имеет даже лошади. Может, красивый дом, привлекательный муж и богатая одежда ничего не значат для нее, а может, она смекнула, что все это не делает меня счастливой – я могу купить что угодно, кроме того, чего желаю больше всего, – стать Ричарду хорошей женой и отблагодарить его за все благодеяния, за то, что избавил меня от печального будущего. Ради него я хотела наполнить дом липкими ладошками и содранными коленками. Что за семья без детей? У нас был дом, но не было домашнего очага. Уж лучше провести целую жизнь запертой в Бартоне, с маман, встречающей меня вечным недовольством по утрам и провожающей по вечерам. Я знаю, какая участь ждала меня, если бы не Ричард.

– Мадам?

Алиса с тревогой смотрела на меня. Огонь потрескивал и сыпал искрами, и нож все еще торчал из головки сыра, подобно кинжалу, который метнули в ствол дерева.

Я подалась вперед, уже не в силах совладать со своими чувствами. Отчаяние копилось во мне месяцами, еще до первой нашей встречи, а сейчас хлынуло наружу.

– Пожалуйста, помоги мне стать матерью, родить. – Я неосознанно вцепилась в подлокотники кресла. – Спаси жизнь мне и ребенку. Прошу тебя, Алиса.

Она странно посмотрела на меня, словно взвешивала мое предложение, не решаясь согласиться на сделку. Когда Алиса наконец кивнула, меня словно нежно взяли за руку.