Ричард Лоуренс Шаттлуорт родился перед самым рассветом в двадцатый день августа 1612 года, в тот же день, когда десять ведьм повесили на холме с видом на Ланкастер.

Алисы Грей среди них не было.

Только благодаря тому, что Пак прибежал из темного закоулка леса в Готорп, до которого на самом деле оставалась всего миля, мы все втроем – Алиса, мой сын и я – выжили. Его лай у двери подвала поднял слуг, которые разбудили Джеймса, который растормошил нескольких помощников фермера, и мой пес возглавил процессию с факелами через заросли деревьев туда, где я лежала в грязи, и на заре первого дня суда над ведьмами верные слуги прибыли мне на помощь. Один из мужчин – лучший наездник на самом быстром коне – проскакал сорок миль до «Красного льва» в Ланкастере, чтобы привезти Ричарда, который сходил с ума, не зная, где я, спрашивая у каждой двери в городе, не видел ли кто-нибудь маленькую женщину с большим животом и огромным псом. Я лишь оставила ему записку, что вернусь до начала судебного заседания. Он даже ездил в дом Томаса Ковелла, коменданта замка, но вопросы умерли у него на устах, когда он осознал, что в его гостиной может сидеть, прижав ухо к двери, Роджер, поэтому муж пробормотал извинения и удалился.

Когда перед завтраком прибыл слуга из Готорпа, по словам Ричарда, он услышал под окном стук копыт по булыжнику двора и сразу понял, что это весточка обо мне. Не тратя времени, он помчался домой и без остановок, как стрела на ветру, прилетел в имение. Ричард рассказал мне, что небо было персиковым и голубым и он пообещал себе, если я выживу, заказать мне платье в таких же красивых цветах, какие увидел тем утром. Он говорил, что дал себе много обещаний – если я выживу, он отремонтирует дом моей матери от подвала до конька крыши, велит его оштукатурить и покрасить, купить новые ковры и библиотеку, которую она и за всю жизнь не сможет прочитать. Если я выживу, я больше никогда не буду спать одна в нашей кровати, если только сама не пожелаю.

Слуги также вытащили из постели в Клитеро сестру поварихи – повитуху. Когда Ричард, запыхавшись и блестя от пота, прискакал, она без околичностей объяснила ему, что оставляет мало надежды на мое благополучное разрешение от бремени и что Господь, судя по всему, готов забрать меня и дитя в лучший мир. Ричард, побелев от ярости, прогнал ее и приказал слугам найти другую повивальную бабку. Уезжая с задранным носом, она вручила ему бумаги из моей юбки, брошенные на полу под ногами снующих туда-сюда людей.

И тогда Ричард уразумел, что единственный человек, который может меня спасти, сидит закованный в цепи в крепости. Поэтому не переодеваясь и даже не останавливаясь, чтобы поесть, он поскакал назад в Ланкастер, зная, что может никогда больше не увидеть меня живой. Оставив изнуренного, как и он сам, коня у ворот, он ворвался в замок и потребовал у судей его величества позволить ему прочесть два свидетельства, имеющих касательство к делу Алисы Грей, которое к тому времени уже рассматривалось.

Он не обращал внимания ни на волну изумления, пробежавшую по галерее, ни на грозное выражение лица сидевшего рядом с судьями Роджера, ни на высокий величественный зал с рядами полированных скамей, ни на присяжных. Он видел только бумаги, что держал в руках, скорбное лицо Алисы, стоявшей вместе с другими узницами в цепях на запястьях и лодыжках, и чувствовал колотящееся в груди сердце.

Лорд Бромли удовлетворил его просьбу; Роджер чуть не взорвался от гнева, вскочил, выражая протест, но законный порядок восторжествовал, и Ричард, повернувшись лицом к Алисе, прочитал мои слова, хотя руки у него дрожали, а голос то и дело срывался. После этого он зачитал показания Джона Фолдса, мучаясь с ними еще больше, поскольку почерк у пьяницы был отвратительный.

Когда присяжные удалились на совещание, насквозь мокрому от пота и изможденному Ричарду, который меньше чем за день проскакал верхом почти восемьдесят миль, пришлось ждать на галерее. По возвращении суда он внимательно всматривался в каждое лицо, и, поскольку несколько господ прямо смотрели ему в глаза – теперь он вспомнил, что с некоторыми из них играл в карты, – он догадался о благополучном исходе, хотя и безмерно мучился ожиданием. Когда старшина присяжных произнес: «Невиновна», Ричард увидел, как Алиса в нескольких ярдах от него упала как подкошенная.

– А что потом? Расскажи еще.

– Собравшиеся дружно выдохнули. Я поблагодарил присяжных и потом сам потерял сознание.

Я засмеялась и захлопала в ладоши. Я сидела в чистой белой сорочке на кровати, застеленной свежим бельем, – прежнее пришлось сжечь вместе с очередным матрасом. На руках я держала маленького Ричарда – хотя и крошечный, мне он казался самим совершенством. У него были редкие черные волосики, тонкие как шелк, ротик, похожий на розовый бутон, и круглые, как яблоки, щечки. Когда я впервые кормила его и у меня было довольно времени обстоятельно разглядеть каждую его милую черточку, я заметила что-то на его ручке и уже хотела позвать кормилицу, как вдруг поняла, что это.

В крошечной локтевой ямке было коричневое родимое пятно в виде полумесяца, не больше его малюсенького ноготка. Оно повторяло по форме шрам, который был у меня на том же месте, откуда Алиса пускала мне кровь. На следующее утро я проверила, там ли оно, и увидела, что это пятнышко такая же неотъемлемая часть ребенка, как пальчики на руках и ногах. Снова раскатав рукавчик, я улыбнулась сама себе.

– А потом?

Я потягивала теплое молоко, приправленное лечебными травами.

– Ну, потом нам пришлось ждать вынесения остальных приговоров, – объяснил Ричард.

Он рассеянно тряс погремушку, которую купил несколько месяцев назад. Новости были печальные.

Ричард не сумел разобрать последнюю фразу Джона Фолдса, нацарапанную дрожащей рукой алкоголика при свете жалкой свечи и снимающую вину с Кэтрин Хьюитт. Бедную женщину, подругу Алисы и ее матери, признали виновной и повесили. Ричард рассказал мне, что после того, как он выступил в защиту Алисы, следующим рассматривали обвинения против Кэтрин, и Роджер с дьявольским упорством добивался осуществления своего замысла. Он запугивал присяжных, потрясал кулаками и, брызжа слюной, навязывал свое видение дела снова, снова и снова – будто бы эта женщина по прозвищу Копуша, которая приняла стольких младенцев и стольким женщинам помогла стать матерями, убила ребенка по велению дьявола, и никак иначе.

Алиса не могла этого вынести и, по словам Ричарда, закричала с бо́льшим надрывом, чем если бы приговорили ее саму. После того как с нее сняли путы, она покинула замок, не оборачиваясь назад, и проплакала всю дорогу до Готорпа, вцепившись в Ричарда так крепко, что порвала ему дублет. Она обрела свободу, но заплатила за нее ужасную цену.

Ведьм и чародеев из Пендла, включая Элизабет Девис, ее дочь Элисон, а также ее сына Джеймса, повесили в тот же день, и Дженнет осталась одна на свете. Вместе с ними казнили и еще семерых. Все они присутствовали в означенный день в Малкин-тауэр. Алиса была единственной, кого оправдали. Одну женщину признали виновной и определили в качестве наказания четыре дня в колодках и год тюремного заключения. Ее звали Маргарет Пирсон, которой служила жаба, вылезшая из очага. Ее в Малкин-тауэр не было, поэтому Роджер был не сильно заинтересован в ее судьбе и не прикладывал великих усилий, чтобы отправить ее на виселицу.

Ричард сказал, что в напутственном слове Алисе Бромли призвал ее отступиться от дьявола. Это было нетрудно, поскольку, едва покинув зал суда, она вырвалась из его лап.

* * *

– К тебе пришли, – сообщил мне Ричард несколько дней спустя. – Проводить наверх?

– Кто это? – В груди у меня расцвела надежда.

Ричард улыбнулся.

– Подожди и увидишь.

Отцовство ему шло; он любил сына до безумия. Где-то в другом месте у него уже мог быть другой сын, или дочь, но я старалась выбросить эту мысль из головы.

– Я спущусь. Еще не была внизу после разрешения от бремени и даже забыла, как там. Ричард? – спросила я, набравшись храбрости.

Он остановился у двери, положив ладонь на ручку.

– Извини, мне придется купить тебе новое ружье.

Он в растерянности взглянул на меня.

– Я взяла твое в ту ночь, когда… Когда ездила к Джону Фолдсу. И потеряла его в лесу.

– Ты взяла мой мушкет? – Он казался скорее изумленным, чем недовольным.

– Да. Я не имела намерения стрелять – я не умею. Это неважно. К тому же оно все промокло, так что я в любом случае его загубила.

Он улыбнулся.

– Вы удивляете меня каждый день, мадам Шаттлуорт.

– Ричард… И еще. Я хочу спросить тебя кое о чем.

Я отдала спящего ребенка отцу и осторожно выбралась из постели, направляясь к трюмо в углу комнаты.

Я вынула письмо доктора, уже рваное и истрепанное, как старая тряпка. Зажала его в кулаке и посмотрела в окно на холм Пендл. Потом я отдала его Ричарду.

– Почему ты не сказал мне об этом?

Он нахмурился и свободной рукой взял его. Его глаза пробежали по письму, и, когда понимание озарило его лицо, он сдвинул брови еще сильнее.

– Где ты это взяла?

– Джеймс отдал мне его несколько месяцев назад.

– Ты не должна была этого видеть.

– Тебе не кажется, что я бы захотела знать, что моя жизнь…

– Ты не должна была это видеть, потому что там написано не о тебе.

Я потеряла дар речи.

– Что ты хочешь этим сказать?

Ричард вздохнул.

– Там говорится о Джудит.

– Джудит?

Он похлопал по кровати рядом с собой, и я подошла и села. Целые месяцы смятения звенели у меня в голове, и мне потребовалось собрать все силы, чтобы слушать.

– Тебя этот доктор не осматривал, он из Престона. Я пригласил его к Джудит в Бартон, когда она потеряла… Потеряла первое дитя. После этого я пытался сторониться ее, но… приехал к ней еще один раз, и она снова понесла.

Я закрыла глаза, чтобы уяснить его слова.

– Но там говорится о твоей жене.

Ричард склонил голову и очень тихо произнес:

– Мне пришлось так сказать доктору.

Чернильная запись из конторской книги поплыла у меня перед глазами: «Мистеру Уильяму Андертону за доставку разрешения на брак из Йорка».

– Зачем ты посылал за разрешением на брак?

Ричард нахмурился.

– Для племянницы Джеймса. В прошлом месяце она вышла замуж. Теперь ты знаешь все, клянусь тебе.

Я молча сидела, осмысляя все услышанное.

– Зачем ты ездишь к ней? – прошептала я.

Он, кажется, какое-то время обдумывал ответ, потом накрыл мою руку своей. Кольца его заблестели, и он понизил голос почти до шепота.

– Я видел, что с тобой делалось, когда дети умирали. Видел, как ты хвораешь после этого. Я боялся снова принести тебе страдания.

Даже теперь, после всего пережитого, я не могла ненавидеть его.

– А сейчас я невероятно счастлив, что у нас есть сын.

Держа одной рукой младенца, он снова взял погремушку и улыбнулся ребенку. Я смотрела на них с грустью, радостью и сердечной болью. Трудно было вынести такое счастье.

– Не забудь: внизу тебя ждут. Я оставлю тебя, чтобы ты могла одеться.

Он запечатлел на лбу ребенка поцелуй и бесшумно вышел.

Я встала и убрала под чепец волосы. Выпадать они перестали и теперь были сильными и крепкими, как веревки. Я надела поверх нижней рубашки капот и взяла ребенка на руки, чтобы показать ему дом. Ненадолго я остановилась под своим портретом и вспомнила, как Алиса говорила, будто я ей кого-то напоминаю. Я догадалась, что она, видимо, имела в виду Анну, дочь Джона Фолдса. Мой сын может никогда не узнать женщину, спасшую нам жизни, но, возможно, это и к лучшему: пока прячется, она в безопасности.

Когда я уснула, Алиса ушла, смыв кровь и завернув ребенка в одеяло; никем не замеченная, она выскользнула из моих покоев. По словам Ричарда, это случилось через сутки после рождения нашего сына, в доме царила суматоха, люди сновали туда-сюда по лестницам, носили тазики с горячей водой и свежее белье, так что никто не видел, как она пропала. Была – и вдруг исчезла. Она не попрощалась, но поцеловала меня с материнской нежностью, которой я никогда не знала.

Хотя я и понимала, что это было просто-напросто невозможно, крошечная мерцающая искорка надежды внушала мне, что это именно она сидит сейчас в гостиной. Словно откладывая миг разочарования, я шла по лестнице очень медленно, качая дитя и агукая ему. Слуги были очарованы пополнением в семье и неизменно сияли при виде меня. Они маленькой кучкой собрались в холле, улыбаясь мне, когда я с сыном на руках спускалась по последним ступеням, и я улыбнулась им в ответ.

В гостиной было пусто.

– Мадам, – произнесла одна из кухарок у меня за спиной. – Она в столовой; проголодалась в пути и попросила поесть.

Как только я вошла, маман поднялась с места с безмятежным лицом и простертыми руками.

– Мой внучок, – проворковала она и подошла взять его на руки.

Помедлив, я отдала ей ребенка. Взгляд маман царапнул по моей коже, волосам, всему телу.

– Хорошо выглядишь, Флитвуд. А ведь беременность была не из легких.

– Да.

– Ты оправилась?

– Думаю, да. Я потеряла много крови, поэтому повариха заставляет меня есть мясо почти каждый час. Первый раз сегодня спустилась.

Она улыбнулась и прижалась щекой к личику маленького Ричарда. Он медленно заморгал и задергал крошечными кулачками, и маман сунула свой палец ему в ладошку.

– Мальчик, – радостно произнесла она.

Но она что-то недоговаривала – я слышала это по ее голосу.

– В чем дело? – спросила я, и она повернулась ко мне и смело улыбнулась.

– Ричард дважды отец.

– Зачем ты мне это говоришь?

Перо у нее на шляпе задрожало.

– Потому что хочу, чтобы ты услышала это от меня, а не от сплетников в деревне и не в чьей-нибудь столовой. – Она вздохнула. – Не исключаю, что ты, наверное, никогда не простишь меня за скрытность, но я считала, что поступаю правильно и лишняя осведомленность только сделает тебя несчастной. Кто пожелает такого своему ребенку, если можно этого избежать? – Маман посмотрела на младенца, и, когда заговорила снова, я заметила морщины вокруг ее глаз и рта. – После смерти твоего отца я была… как былинка на ветру. Осталась одна с новорожденной дочерью и…

– Не могла дождаться, когда представится случай избавиться от меня, – без выражения продолжила я. – И сбыла меня с рук при первой возможности.

Она покачала головой.

– Это решение мы с твоим отцом приняли вместе. Отец болел, и нам нужен был человек, который мог бы взять за нас ответственность. Что бы с нами сталось? Когда мистер Молинье пришел со своим предложением к твоему отцу, тому ничего не оставалось, как принять его.

– Я не знала, что мой первый брак устроил отец.

Минуту или две мы посидели молча, глядя на тонкие черные волосики на голове Ричарда, розовые ушки, похожие на маленькие морские раковины. Мои руки, бесцельно лежащие на коленях, уже соскучились по нему.

– Я была так несчастна в том доме, – сказала я. – Каждый день своего детства я боялась, что назавтра ты отошлешь меня к нему.

– Я бы так не поступила.

– Ты пугала меня этим, когда я озорничала.

– Я жалею об этом. Но то были пустые угрозы. Трудно растить ребенка без отца. Ради мгновения спокойствия скажешь что угодно.

– Знаешь, он… Когда он приехал в первый раз, он… – Голос у меня сорвался. – Ты вышла из комнаты.

Маман отвела взгляд. Глаза у нее потемнели пуще прежнего, уголки рта опустились, но рука машинально похлопывала младенца, которого она слегка покачивала. Я никогда еще не видела ее с ребенком на руках, и он как будто утолил ее дремавший материнский инстинкт, о котором я не подозревала.

– Потому я и аннулировала брак.

Я удивленно уставилась на нее.

– Ты знала?

– Вернувшись, я догадалась, что случилось. Он смотрел на меня взглядом завзятого грешника, а твое личико…

Впервые в жизни я видела, как глаза маман наполнились слезами.

– Я виновата перед тобой, – произнесла она густым от волнения голосом. – Я не знала, что делать, как выбраться из той переделки без совета твоего отца. Но я знала, что никогда на свете не отдам тебя этому человеку.

– Я думала, брак расторгли, потому что Ричард был лучшей партией.

Маман взяла себя в руки и слабо улыбнулась.

– А разве это не так?

Я медленно откинулась на спинку стула. Солнечный свет лился в комнату через окна – стоял погожий летний день.

– Я рада, что Ричард устроил там свою женщину, потому что теперь мне никогда не придется туда возвращаться.

– Я тоже ненавидела тот дом, – призналась мать, удивив меня. – Никогда не могла освоиться в нем. Надеялась, что, когда ты выйдешь замуж, то поселишь меня где-нибудь в другом месте, так и вышло.

Это Ричард ее поселил там. Я не имею к этому никакого касательства, в то время меня ничуть не заботили нужды маман.

– Ну, теперь в том доме новая хозяйка, Джудит Торп из Бартона. Вот пусть и живет там.

Мать наклонилась вперед.

– Прежде чем уехать, я забрала все лучшее серебро.

Мы улыбнулись друг другу. Я хотела было спросить, кого произвела на свет Джудит, сына или дочь, но решила, что не желаю этого знать. Слуги начали накрывать на стол, Ричард присоединился к нам, и мы принялись за ростбиф и огромных лесных голубей, утопающих в соусе. Мой аппетит было не узнать в сравнении с тем, что было пять месяцев назад, – сейчас я одна могла съесть целого голубя.

– Проезжая через Падихем, я видела женщину в колодках с мешком на голове, на котором было написано «Ведьма», – сообщила мать за едой.

– Маргарет Пирсон, – произнес Ричард.

Со времени посещения суда он проникся горячим интересом к событиям этого лета. У него даже возникли предположения касательно нашего старого друга Томаса Листера – не исключено, что Дженнет Престон была любовницей его отца и, поскольку его мать еще жива и хрупка здоровьем, он хотел удалить Дженнет с глаз долой, из сердца вон. Либо ей было что-то известно о нем, и он предпочитал видеть ее скорее мертвой, чем осведомленной о каких-то секретах. Что до Роджера, то наши пути определенно пересекутся снова, однако судья слегка запятнал себя в своем стремлении к власти. Он показал себя как человек, который променял жизни на комфортную отставку, людские души на новую мебель, подаренную королем, и все ради нескольких завершающих дней славы в конце блестящей карьеры в правосудии. Среди сословия джентри на севере подобные жестокие происки были расценены как гнусность, и многие дома оказались для него закрыты.

– Она проведет в колодках четыре дня, а потом ее бросят в темницу, где она, скорее всего, умрет, потому что не сможет заплатить залог, чтобы сократить срок заключения, – говорил Ричард.

– А почему ее не повесили? – поинтересовалась маман.

Ричард пожал плечами.

– Может, возобладала крупица здравого смысла? Не знаю.

Маман поежилась.

– Я слышала, на казнь в Ланкастер стеклись тысячи зевак.

– Ничто так сильно не возбуждает живых, как смерть, – заметила я.

– А что случилось с той девушкой Джилл? И Алисой? Ее не арестовали?

Мы с Ричардом переглянулись.

– Ее оправдали.

– Это замечательно, не так ли? Я-то была уверена: раз признали виновной одну, осудят и остальных. Разве они не злоумышляли против Томаса Листера?

– Кто знает? – ответила я. – Против них свидетельствовал только один ребенок. Кроме того, Алиса ни в чем не виновата.

– Откуда ты знаешь?

Моя рука потянулась к шраму на локтевом сгибе и ощупала его через рукав.

– Она хотела только помогать людям, – сказала я.

– А сейчас она где?

– Если бы я знала.

– Она тебе не сообщила?

Я помотала головой.

– А семья у нее есть?

Я подумала о Джозефе Грее, вгоняющем себя выпивкой в могилу в своей лачуге, и ответила:

– Нет.

В эту минуту младенец, лежавший в колыбели возле камина, заплакал. Кормилица ела вместе с остальными слугами, а моя грудь была полной и угрожала пролиться молоком, поэтому я подошла и взяла его из дубовой кроватки, которую мать подарила мне много лет назад. Вместе с ним я медленно подошла и встала лицом к лицу с резными панелями над камином.

Поморгала, обвела их взглядом и не поверила своим глазам. Рядом с инициалами Ричарда на том месте, которое оставалось свободным с момента постройки дома, красовалась буква «А».

Я бы узнала ее где угодно, поскольку видела десятки раз нацарапанной дрожащей рукой человека, который учится писать. И вот она здесь, четкая и ясная. Я остолбенела от изумления, а потом рассмеялась.

– Флитвуд! Что с тобой такое?

Я резко развернулась, подняв Ричарда высоко над головой, и принялась радостно танцевать, пока муж и мать переглядывались в озадаченном удивлении.

– У нее все благополучно! – кричала я. – Благополучно!

Алиса Грей была единственной моей подругой. Я спасла ей жизнь. А она мне.