Дом Джона Фолдса находился в тесном сыром переулке в Колне. Когда я добралась туда, стояла уже почти полночь, и я запыхалась, управляя лошадью на темных тропах. Но луна была моей союзницей: полная и яркая, она освещала нашей призрачной процессии всю дорогу от Ланкастера. Присутствие Пака внушало мне чувство безопасности, и, поглаживая одной рукой ему голову, я постучала другой в дверь Джона Фолдса.
Переулок был тих, все окна темные. Я постучала в четыре дома, прежде чем увидела желтый проблеск свечи, и женщина со сморщенным от усталости лицом с удивлением сообщила мне, что Джон Фолдс живет позади рыночной улицы, третья дверь справа.
Никто не отзывался. Я постучала снова, и Пак издал низкое утробное рычание. Я огляделась и не увидела ни души ни с одной стороны переулка, но все же казалось, что за мной наблюдают. Было слишком темно, чтобы разглядеть, что прячется в окутывающих дома тенях. Вздрогнув, я снова повернулась к деревянной двери и постучала на сей раз более нетерпеливо. Внезапно меня прошиб озноб, и я поняла, что в переулке кто-то есть. Пак тут же залаял и стал рваться куда-то вправо, и во мраке я разглядела низкий поджарый силуэт, шмыгнувший за последний дом. Я отчаянно заколотила в дверь, услышала, как изнутри закричал мужской голос, и через мгновение уже смотрела в лицо Джона Фолдса.
Растрепанные темные волосы висели вдоль щек, одет он был в просторную хлопковую сорочку с развязанной тесьмой на шее. Он был таким же пригожим, каким я его запомнила, но что-то в его глазах отталкивало – возможно, холодность, портившая его лицо, словно изъян на портрете. Однако его надменность немедленно улетучилась, когда он увидел, что я прижимаю к его животу мушкет Ричарда, который держала ноющей от тяжести рукой под плащом. А когда он заметил еще и собаку, в глазах появился страх и даже покорность.
Он изогнулся, стоя между дверью и притолокой, и я не могла заглянуть в маленький дом. Я ткнула дуло мушкета ему в грудь, втайне довольная тем, что ружье такое тяжелое, поскольку меня неудержимо трясло.
– Так вы впустите меня? – спросила я.
– Устроим дуэль? – сухо произнес он, искривив губы.
Пак зарычал, и он с тревогой посмотрел на огромного пса, потом бросил на меня взгляд и шире распахнул дверь. Я вошла, Пак прошлепал следом за мной.
Крошечный дом имел одну комнату внизу и одну наверху, куда вели несколько крутых узких ступеней, расположенных у задней стены. Джон Фолдс держал в руках единственную в комнате свечу, и в ее мерцании я могла разглядеть бесформенные предметы: пару стульев у очага, низкий буфет, накрытый тканью и уставленный котелками и сковородами. Джон зажег еще одну свечу, поставил ее на плошку, находящуюся на шкафу, и фитиль удушливо зачадил. Но я следила за каждым движением хозяина дома, поскольку понятия не имела, как пользоваться мушкетом.
– Кто вы? – спросил Джон, поднося свой светоч к моему лицу.
– Вы меня не знаете, – ответила я. – Но у нас есть общий друг.
Он испустил сдавленный смешок.
– Я бы не назвал его другом.
– Кого?
– Роджера Ноуэлла. Вы ведь из-за него здесь?
– Нет.
Я уставилась на мерцающее лицо Джона Фолдса, полускрытое тенью. Он поскреб шею и нервно огляделся. Если он внезапно нападет, смогу ли я его опередить?
– Он дал вам денег? – спросила я.
– Ну а если дал?
Я опустила мушкет, услышав, как механизм внутри щелкнул. Его тяжесть была для меня непосильной. Как только я добралась до Колна, начало слегка моросить, и теперь я слышала, что дождь усилился, глухо стуча по земле. В глазах Джона Фолдса поблескивали огоньки свечей.
– Как Алиса Грей очутилась под судом за убийство вашей дочери?
– Она ведьма, – просто ответил он.
Его шея в полумраке казалась теплой и коричневой, верхняя часть груди гладкой.
– Она любила вас, – возразила я, пытаясь унять дрожь в голосе. – И Энн тоже.
– Кто вы?
– Не суть важно.
– Кто ваш муж?
– Не суть важно. Но мне от вас кое-что нужно. Я не уйду отсюда без письменного признания, где говорится, что Алиса Грей не убивала вашу дочь.
Он посмотрел на меня как на полоумную. Потом засмеялся. Тогда я учуяла другой запах, замаскированный вонью капающего сала свечи. Эль. Брожение. Разложение. Джон Фолдс был пропойцей.
– Если Алису повесят, это не вернет вам дочь. Зачем вы обрекаете невинную женщину на смерть?
– Невинную? Она ведьма, – презрительно фыркнул он. – Да и все равно я не умею писать.
Сердце у меня упало. Подписанное им свидетельство было моей единственной надеждой – я привезла бумагу, чернила, перо, сунув их в мешок, привязанный к седлу. Как наивно было полагать, что он умеет читать, или писать, или хотя бы ставить свою подпись, тогда как Алиса этого не умела. Мушкет был слишком тяжел, от его веса у меня болели руки. Но я опасалась поворачиваться к Джону спиной.
Джон Фолдс разбил меня наголову.
Ступени заскрипели, заставив меня вздрогнуть, и кто-то начал спускаться. Показался подол длинной белой сорочки, потом дебелое тело, и появилась женщина в чепце. Она удивленно оглядела представшую перед ней картину и приоткрыла рот. Увидев Пака, она выпучила глаза; в полумраке тесной комнатушки он, должно быть, казался волком или, по крайней мере, каким-то чудовищем.
– Джон, – позвала она.
– Иди спать.
– Кто это?
– Брысь, – рявкнул он.
Женщина с трудом развернулась на темной узкой лестнице, держась одной рукой за стену.
Прежде чем ее голова исчезла, я крикнула:
– Подождите.
Она остановилась.
– Каким ножом Джон точит свое перо?
Она в замешательстве раскрыла рот.
– Обычным, мисс.
– Как я и думала. Во дворе стоит лошадь. В мешке у седла лежат перо, бумага и чернила. Не могли бы вы их принести?
Она быстро взглянула на Джона и кивнула, но не двинулась с места.
– Поспешите, – поторопила ее я, и она вышла под дождь. – Так значит, грамоту вы знаете, – обратилась я к Джону. – Это ваша жена?
Он взирал на меня со злобной ненавистью.
– Нет.
– Сколько вам заплатил Роджер?
– Не вашего ума дело.
– Это дело касается королевского правосудия. Сколько?
Он подвигал нижней челюстью и опустил веки.
– Что вам нужно больше: деньги или эль? У меня есть пивоварня. Если сделаете то, что я прошу, каждый месяц будете получать бочку пива.
Джон вытаращил глаза. Теперь он слушал внимательно.
– Подозреваю, на это вы тратите свои деньги. Если только вы не предпочитаете бренди. Или вино? Что вам больше по душе?
– А почем мне знать, что вы не оставите меня в дураках?
Я ослабила руку на ошейнике Пака, и он сделал выпад вперед, щелкнув мощными челюстями. Джон Фолдс, трусливо взвизгнув, отскочил назад. И что только Алиса нашла в этом бесхребетном себялюбце?
Женщина вернулась и, не отрывая глаз от собаки, отдала мне предметы, которые я просила принести. Как только я забрала их, она тут же убежала наверх.
– Говорят, собаки чуют страх, – сказала я Джону. – Я бы на вашем месте постаралась его скрыть. Но я знаю, каково это, испытывать ужас. Я боюсь, Джон. Боюсь, что мою подругу повесят за преступление, которого она не совершала. И не только ее: женщину, которая помогала ей, тоже могут приговорить к смерти за то, что она пыталась спасти жизнь вашей дочери.
Я оглядела убогую комнатушку, провонявшую салом и элем, почувствовала холод, исходящий от голых стен, и задрожала. Ребенку здесь было не место. Может быть, когда-то здесь и обитала радость, когда была жива жена Джона и они заворачивали новорожденное дитя в свежее полотно, а входная дверь была распахнута, чтобы соседи могли войти и поздравить их со счастливым событием.
– А если я откажусь? – фыркнул Джон. – Пристрелите меня?
– Да. Если только вы не предпочтете быть растерзанным собакой.
Он переводил глаза с пса на мушкет. Я вручила ему бумагу и перо и кивнула. Он вздохнул и понес их к низкому буфету, над которым склонился, разглаживая лист в пятне света.
– Что писать?
– Правду.
Я, дрожа, ждала, пока он накарябает своим неряшливым, почти неразборчивым почерком какие-то каракули. Слушала, как на улице фыркает конь и льет дождь. Грудь сковывал страх, но я вздохнула с облегчением и подумала о том, какое долгое путешествие мне предстоит утром. Сегодня я решила вернуться в Готорп, вздремнуть несколько часов и до рассвета выехать в Ланкастер.
Джон Фолдс отдал мне свою писанину, и я быстро пробежала ее глазами.
– Черкните два слова и о Кэтрин Хьюитт, – сказала я. – Ей предъявлено такое же обвинение.
Он закатил глаза.
– Книжку мне, что ли, написать?
– Сделайте все, что нужно. Добавьте одну строку.
– Вот, – он протянул мне листок. – Этого довольно?
– Не знаю, – ответила я, складывая бумагу и убирая ее в карман. – Молитесь, чтоб было так.
– То есть?
– Если это не поможет, я нанесу вам еще один визит, и не ждите, что я буду в настроении торговаться. Суд начинается утром, если ненароком вы, благородный мужчина, пожелаете полюбоваться на плоды своих усилий. Доброй ночи.
Я направилась к выходу. Дождь лил как из ведра.
– Если эту ведьму повесят, я все равно буду получать свой эль, а?
Я остановилась в дверях и, не поворачиваясь, сняла руку с ошейника Пака. Джон Фолдс успел увидеть лишь вспышку медного цвета и блеск зубов – пес бросился на него и погрузил клыки ему в руку. Джон визгливо вскрикнул от ужаса, потом выругался, завалившись и схватившись за локоть. Темная кровь расплывалась на грязно-белом холсте. Я тихо позвала Пака, и он вернулся ко мне. Я обернулась взглянуть на жалкого дрожащего труса, которого Алиса когда-то любила.
– Да, вы все равно будете получать свой эль, – произнесла я. – Потому что, если мой пес не загрызет вас, то доконает выпивка. И чем медленнее, тем лучше.
Через час я поняла, что заблудилась. Мне нужно было следовать на запад вдоль реки к Готорпу, но дождь зарядил такой беспросветный и хлестал так громко, что я не слышала течения реки, не говоря уже о том, что не видела ее в темноте. Меня обступали только деревья, под ногами чавкала грязь, а бежавшие по небу облака заслоняли луну, лишая меня ориентиров.
Я промокла до нитки. Конь тоже вымок и с несчастным видом брел вперед, то и дело останавливаясь в знак протеста. Пак плелся рядом с нами, измученный так же, как и я, его насквозь мокрая шерсть потемнела. Живот казался мне тяжелее прежнего, и сердце скакало, несмотря на медленный аллюр. Я поворачивала налево, направо и снова налево, надеясь выехать на широкую дорогу, соединяющую деревни. Все, о чем я могла думать, были два листка, лежавшие в кармане моей юбки, – мое свидетельство и показания Джона Фолдса. Если они намокнут, пиши пропало. В животе у меня поселилось какое-то опасное чувство, и я подумала, что это может быть отчаяние, но я ему не поддамся. Я не заплачу, я найду дорогу домой, даже если это займет всю ночь. Утром я поеду в Ланкастер, предстану перед судьями и услышу, как мой голос прозвенит в зале, заявляя о невиновности Алисы, и все услышат меня, и ее оковы со стуком падут на пол, и она будет свободна.
Склонившись вперед, я черепашьим шагом пробиралась между высоких черных стволов, окружавших меня со всех сторон, и дождь затекал за ворот, а потом начался Кошмар.
Лошадь внезапно встала, словно в испуге, и тут я услышала хрюканье. Тихое, но различимое даже сквозь дождь. Холодный страх окатил меня с головы до пят, и в голове помутилось. Я закрыла глаза и снова открыла их – не грезится ли, – но этот звук был мне хорошо знаком, я слышала его много раз в жизни, но всегда только во сне. Сейчас я не спала и была одна в лесу. Пак залаял, и послышалось повизгивание, и снова чавканье, хрюканье, и я поняла, что звери приближаются, но ничего не видела. Пинками и криком я попыталась пустить коня галопом, но он еле переставлял копыта от ужаса, а потом вдруг оступился, заржал, встал на дыбы, и я начала соскальзывать с его спины.
Я закричала, конь снова вздыбился, и меня бросило в сторону. Мокрый мушкет, лежавший у меня на коленях, шлепнулся на землю, и я вскрикнула, отчаянно нащупывая поводья, но находя только сырую гриву и шею. Конь опять поднялся на задние ноги, и я выдернула ступни из стремян, чтобы меня не тащило несколько миль по земле, но сразу же стала падать спиной в темноту. Мир перевернулся вниз головой, и был миг, один миг свободного падения, когда в мозгу у меня стало пусто, и я летела – нет, падала, – а потом ударилась, приземлившись на бок и шлепнувшись животом в грязь.
Я лежала, прижавшись щекой к земле, где-то поблизости Пак заливался яростным лаем, топот копыт уносящегося галопом коня затихал вдали, а дождь все шел и шел. Я не могла двигаться, но прислушивалась к хрюканью, которое, я знала, скоро даст о себе знать. И потом услышала его. Звуков было много – один кабан подходил откуда-то из-за спины, один спереди; Пак был рядом, рвался, и лаял, и рычал, и лязгал зубами, потом послышался взрыв визга, и я уже не представляла, сколько вокруг вепрей и пережил ли Пак натиск их клыков, не уступающих слоновьим бивням.
Я закрыла глаза, зная, что они доберутся до меня – они всегда добирались. Это случалось после не знаю чего. И пока Пак сражался с одним из них, или двумя, или тремя, я ощутила ногой любопытное прикосновение и горячее дыхание, потом услышала жадное фырканье и увидела окровавленные клыки. Я была мокрая, от дождя, или крови, или собственной мочи, и ноги под юбками были влажными, и тут началась боль.
Вероятно, клык вонзился мне в живот, потому что приступ был внезапный и умопомрачительный, как мощный, сокрушительный удар, и сердце рвалось из груди, и я не могла пошевелиться. Но потом вдруг так же мгновенно боль отступила, пустое тело звенело от потрясения из-за резкого облегчения. А затем все повторилось, и что-то стало тыкаться мне в шею, в лицо, что-то волосатое, мягкое – может, Пак? Кто-то еще? Я закрыла глаза, и боль накатила снова, еще мучительнее, буравя мое тело, позвоночник, и я не могла пошевелиться, от страдания или ужаса, я не знаю, но оно меня ослепляло.
Мне это грезится, иначе и быть не может – я потеряла сознание или сплю. Я дома, в Готорпе, в своей постели, и в окна заглядывают звезды. Нет, я лежу в лесу на земле, под дождем, в милях от дома, в милях от любого людского жилья, одна и вот-вот умру.
Ее земные дни будут сочтены.
Я была слишком напугана, чтобы кричать, но этот страх был не похож на тот, который я ощущала в своем кошмаре. Сейчас было осознание, и понимание, и леденящий ужас, и я не знала, что хуже – сам страх или понимание, что это он.
Мой пес. Где он? Когда-то я спасла его от страданий и насилия, и я любила его. Я открыла глаза, чтобы поискать его, и мой взор мазнула медная полоска, яркая, как пламя. Я снова закрыла глаза. Я знала, что Пак рядом и сражается за меня – этот громадный зверь, которого я всюду водила с собой, и ласкала, и целовала, и поверяла ему секреты, который способен убить быка, но и мухи не обидит.
Мой ребенок. Мы никогда не увидимся, но мы знакомы, и этого достаточно. Мучительная боль снова обожгла меня, как раскаленное клеймо, заставила сложиться пополам, и я надеялась, что мое дитя не чувствует ее и не пугается.
Ее земные дни будут сочтены.
Звуки, кажется, угасли, но я была пригвождена к земле, все еще пригвождена к этой жизни под огромными накатывающими волнами муки. Словно я лежала под колесом кареты, ездящим по мне вперед-назад, вперед-назад.
Дождь теперь стал нежным, как Ричард, целующий мое плечо.
Бумаги в моем кармане, без сомнения, промокли.
Алиса. Я должна спасти Алису.
Я открыла глаза, но вокруг было так темно, что разницы я не обнаружила. Я снова закрыла их, покоряясь боли, и стала ждать, когда наступит настоящая темнота.
– Мадам?
Пели птицы. Их щебет был таким радостным. Чьи-то руки приподняли меня, и очередной приступ боли захлестнул все тело.
– Господи, посмотрите на нее.
– Она мертва?
Голоса казались испуганными, и я не имела желания открывать глаза, чтобы узнать, о ком они говорили.
– У нее кровь?
Меня подняли, но я была тяжелой, одежда насквозь промокла от дождя. Снова боль, такая сильная, что я не могла даже стонать, и холод, нестерпимый холод.
– Ее знобит.
– Скорее, скорее!
Потом я закачалась в равномерном ритме, словно ребенок в колыбели, и увидела зеленую листву и темные ветви, колышущиеся надо мной, и услышала, как ветер скользит по лесу. Мне нравились леса, в них я чувствовала себя в безопасности, и я, видимо, заснула, потому что внезапно меня, лежащую на чьей-то мощной груди, как большую ценность, понесли по лестнице наверх. Сильные руки держали меня, мы поднимались, и я подумала, не Бог ли возносит меня на Небеса.
Потом я очутилась в своей комнате, меня опустили на кровать, одеяло было откинуто, все занавеси распахнуты, и люди стояли вокруг постели, но я не успела разглядеть, кто они, потому что начался следующий натиск боли, и он вернул меня к жизни, поскольку, хотя я бодрствовала, все было будто во сне. И тогда я поняла, где я и что со мной происходит.
На свет появлялся ребенок.
Я пронзительно закричала и попыталась сесть, и вдруг увидела, что мои юбки, и лиф, и фижмы сняты и я лежу в нижней сорочке, запятнанной кровью от талии до подола.
– Нет. Нет-нет-нет, – пробормотала я. – Ричард! Алиса! Где Ричард?
– Мы послали за хозяином, – произнес робкий голос возле меня.
Я увидела одного из юных помощников с фермы, непонятно что делающего у моей постели.
– Вепри, – сказала я ему. – Мне нужна Алиса. Пошлите за Алисой.
Напуганный до смерти паренек комкал в руках кепку.
– Джордж, выйди во двор и жди прибытия повитухи, – приказал другой голос.
Это был Джеймс, управляющий, с серым лицом стоявший в ногах моей кровати.
– Повитуха? – спросила я, зная, что очередная волна боли скоро скрутит меня. – Разве Алиса не придет? Только она может помочь мне. Где она?
И тут я вспомнила. Я уехала из Ланкастера, чтобы нанести визит Джону Фолдсу и получить его свидетельство, потому что суд сегодня, и Алиса там, а я здесь истекаю кровью, а это значит только одно: мои земные дни сочтены, а стало быть, и ее. Страшный вопль, рев зародился где-то у меня во чреве и вырвался изо рта.
– Алиса! Я должна поехать в Ланкастер на заседание суда. Я уже опоздала?
– Господин уже в пути, мадам, он почти здесь, и доктор, и повитуха.
Темные глаза Джеймса сверкали от ужаса.
– Где мое платье? Принесите мое платье.
Кто-то другой, не Джеймс, поднес ко мне скомканный наряд, мокрый от грязи, крови и дождя.
– Карман, откройте карман.
Я не могла сделать это сама; противясь боли, я оперлась на локти, стараясь не смотреть на кровь, пропитавшую сорочку и простыни, стараясь не кричать. Но я была в диком ужасе, и никто не знал, что делать, и меньше всего я сама, и, если мне суждено было умереть на этой постели, я по меньшей мере хотела держать за руку своего мужа, потому что любила его, и простила ему все, и надеялась, что он все простит мне. Из испорченного платья вынули листки бумаги, и я выхватила их из рук женщины – кухарки – и вскрикнула от облегчения, ибо подкладка защитила их, и они остались сухими.
Потом меня снова и снова стало давить это огромное колесо муки, затем оно проехало, и кто-то подошел и посоветовал мне поспать, и промокнул мне лоб тряпицей, но это была не Алиса, а потому облегчения не последовало.
– Алиса невиновна. Я видела Джона Фолдса, – пробормотала я, и голос произнес:
– Ш-ш, я знаю, знаю.
Затем я, вероятно, действительно заснула, потому что, когда я пришла в сознание в следующий раз, меня опять охватила паника. Потом в комнате появился Ричард, наполнив ее динамичной силой и властностью, словно сам король вошел в мои покои.
Он бросился ко мне, взял мою руку. Лицо у него было влажным.
– Мой милый призрак, что ты наделала?
Я смутно увидела, что с ним другая женщина, тучная, занявшая собою полкомнаты, с розовой кожей, и в ужасе подумала, что это миссис Фонбрейк. Но Ричард сказал мне, что это повитуха из Клитеро и она будет…
Но я не слушала, потому что теперь, когда он был здесь, происходило нечто странное – я словно проваливалась в сон. Но мне нужно было что-то отдать ему; я нащупала на кровати бумаги и сунула их ему в руки.
– Ричард, тебе надо ехать, ты должен прочитать это в суде.
Во рту у меня пересохло, голос был слаб.
– Что это?
– Ричард, пожалуйста, послушай меня. Благодаря этим свидетельствам Алису могут освободить. – Очередной приступ боли обжег меня, как раскаленное добела железо. – Ты должен поехать и настоять, чтобы судьи прочитали это, или прочитать сам. Это показания мои и Джона Фолдса.
Голова кружилась, перед глазами все плыло.
Ее земные дни будут сочтены.
– Разумеется, я никуда не поеду, Флитвуд, я останусь здесь, с тобой.
– Ты должен это сделать! – Я чуть ли не визжала. – Освободи ее, Ричард. Освободи ее! Только она может спасти меня, и только я ее!
– Довольно!
Его голос сейчас прозвучал подобно гласу Божьему, парящему в гулком мраке, потому что меня уносило от него, из моей комнаты, от всего. Я думала, что знакома с болью, но оказалось, что она лишь начиналась и худшее было еще впереди.
В меня вонзались ножи. Меня лизали языки пламени. Тяжелые цепи опутывали меня и придавливали к кровати, я силилась подняться и не могла. Конечности налились водой. Тело словно разрубили пополам от самой макушки. Каждая частица меня вопила, кроме рта, потому что, когда я открывала его, оттуда не вылетало ни звука. Воды, дайте воды. Мне нужна вода, чтобы погасить огонь, опаляющий мне позвоночник. Я вся горю. Я умираю, должно быть, я умерла и попала в ад. Я чувствовала, как что-то течет между ног, снова навалилась темнота, милостиво окутывая меня плотной черной мантией.
– Флитвуд.
– Флитвуд.
– Флитвуд.
В голосе звучали любовь и страдание, и он дрожал. Женский голос или мужской? Боль – я сама боль, она неотделима от меня, она проникла во все мое существо. Темнота поглотила меня снова, и я отдалась ей с благодарностью.
Пушистый мех коснулся моей руки. Я знала, что это лиса, даже не открывая глаз. Она стояла на полу возле моей кровати, глядя на меня янтарными глазами. Казалось, она отчаянно хочет что-то мне сказать.
Я засмеялась и спросила:
– Что это?
А потом случилось нечто весьма странное: лиса открыла пасть и заговорила, у нее оказался женский голос, и она произнесла:
– Honi soit qui mal y pense.
Да устыдится тот, кто подумает об этом дурно.
Темнота длилась так долго, что я не могла вспомнить, как выглядит свет. Но потом пятна свечного фитиля усеяли мое поле зрения, как жемчужины черный бархат платья. Прохладная рука, легшая на лоб, выдернула меня из мрака. Это была рука света, но темнота тянула меня назад за руки, за ноги.
Нет, я хочу остаться на свету.
Я попыталась отмахнуться от нее, сосредоточившись на маленькой прохладной ладони – или это была тряпка? – которая была якорем, удерживающим меня в комнате, тогда как дикое темное море бесновалось внутри меня.
– Тужьтесь, – сказал голос. – Вы должны тужиться.
Белый чепец. Завиток золотистых волос, выбившийся из-под него. Это была девушка из леса с мешком кроликов. Как бишь ее звали?
Волна боли обрушилась на меня, и, чтобы прекратить ее, мне приходилось с ней бороться, выталкивая из своего тела.
– Тужьтесь!
Что-то раскололось, и выплеснулся сильный поток, словно перевернулась бочка с рыбой. Волна снова надвинулась, медленно собираясь, потом бросилась на меня снова, и я натужилась сильнее, сильнее, сильнее, пока мне не почудилось, что я вот-вот лопну.
– И снова, тужьтесь!
Что, она опять? Да, она снова пошла на приступ, и на сей раз я была готова отразить атаку, словно мне предстояло вступить в битву с неким древним божеством. Раздался ужасающий крик, душераздирающий стон, и, кто бы его ни издал, мне хотелось, чтобы он замолчал, но потом оказалось, что рот у меня открыт, а легкие выталкивают воздух, и это приятно, как будто я выжимаю сама себя, потому что вопль был громче боли.
А как только мой крик затих, его сменил другой. Но он был намного тише и звучал короткими отрезками, а не на одной длинной ноте. Давящие волны остановились и теперь проявлялись лишь слабыми, перекрывающими друг друга движениями. Опять этот странный звук, будто тихое блеянье или мяуканье. Внезапно на меня навалилась невиданная никогда в жизни усталость. Хотелось спать, и, хотя мои конечности были налиты свинцом, сердце неистово барабанило: бум-бум-бум.
Но в комнате было много людей, и они шумели, несмотря на мое желание спать. Я снова и снова слышала слово «кровь», и в голосах звучала паника. Неужели они крови никогда не видели?
Спать, мне нужно поспать.
– Флитвуд, останьтесь с нами. Флитвуд, не пропадайте.
Куда же я денусь? Я слишком устала, чтобы двигаться. Морок, который тянул меня раньше, теперь схватил меня за руку, готовый увлечь с собой. Ах, вот что они имели в виду. Не уходите с ним.
«Я не могу уйти, – сказала я. – Я должна остаться».
Меня снова потащили куда-то, на сей раз более настойчиво, и я знала, что там будет тихо, спокойно и безопасно. Я уже лежала – было так легко сдаться теплому густому мороку.
– Флитвуд, выпейте.
«Погоди минутку, мне надо попить».
С удовольствием попью. С усилием, ибо он держал крепко, я освободилась от его шелковистой руки, почувствовала губами край чашки и что-то теплое и сладкое во рту. Потом жидкость заменили на что-то твердое и рыхлое и велели жевать.
Когда я пришла в чувства, к счастью, было тихо и светло. За окном сияло солнце, пела птица, в камине весело горел огонь, наполняя покои запахом древесного дыма. Над очагом спиной ко мне склонилась женщина, помешивая варево в котелке, и резкий запах трав наполнял комнату. Боль еще отдавалась эхом в теле, и каждая частичка моего существа хотела спать. Я смотрела на изгиб сливочной шеи, на озорные пряди, не желающие аккуратно лежать под чепцом. Женщина встала, подошла посмотреть на что-то лежащее у изножья кровати и тихо ахнула.
– Алиса, – прошептала я.
Не знаю, услышала ли она меня, но подняла голову, и я увидела, что она плачет.
Она приблизилась ко мне и встала на колени у кровати. Я хотела сесть, но она положила мне на плечо крепкую руку. Мы долго смотрели друг на друга, и я хотела о многом ее расспросить, но усилия, которые понадобились бы для этого, не стоили ответов, потому что сейчас они не имели значения.
– Ивовая кора, – сказала она.
Я осознала, что горький кусочек дерева еще у меня во рту и, вероятно, благодаря ему в голове у меня прояснилось, а сердце больше не бежало вскачь. Я хотела вытереть ей щеки, потому что слезы теперь текли по ним ручьем.
– Вам лучше поспать.
Шурша юбками, она встала.
Послушно, как дитя, я закрыла глаза. Послышался еще шорох ткани и утешающий запах лаванды, и я ощутила очень нежное прикосновение ее губ к моему лбу и ее дыхание на щеке.
Когда я снова потянулась к темноте, ее там не было.