В день накануне открытия сессии суда народ со всего графства и его окрестностей стекся поглазеть, как решится участь ведьм из Пендла. Улицы были запружены лошадьми, повозками, людьми, собаками, коровами, курами, детьми и прочими препятствиями, то и дело заставлявшими громко чертыхаться кучера, правившего за спиной у нас с Ричардом двуколкой с нашим багажом и с утомленным дорогой Паком. Я не поднимала глаз, пока мы пересекали верхом мощенную булыжником улицу, влившись в толпу, взбиравшуюся вверх по холму, но чувствовала, как колют кожу любопытные взгляды. Мне хотелось раствориться в толчее, но с огромным животом я привлекала к себе такое же пристальное внимание, как если бы отрастила бороду. Узкие улочки представляли собой мешанину из невзрачной одежды, белых чепцов, черных шляп и чумазых лиц. Впереди меня ковылял малыш года или двух от роду, и мать едва успела схватить его и вырвать из-под тяжелых копыт моего коня. Она перехватила мой взгляд и, думаю, обомлела от моего равнодушия, столь неподобающего будущей матери.

Мы с Ричардом проделали всю дорогу домой в тишине, только Пак шлепал рядом с нами или временами поскуливал позади нас в повозке. Когда приблизился шум Ланкастера, я испытала желанное облегчение и возможность отвлечься от неловкого молчания.

В середине дня мы въехали во двор «Красного льва», скромного, окруженного деревьями трактира, приткнувшегося на узкой дороге, ведущей к реке. Я едва разглядела комнату на четвертом этаже, куда нас проводили, но помню, что она была чистой и хорошо обставленной, с ковриками на комодах и уютной кроватью с балдахином. Когда мой сундук с глухим стуком опустили на пол, я вздрогнула, и носильщик посмотрел на меня с любопытством. Взбодрившись во время длинного путешествия по ухабистой дороге, ребенок внутри меня стал пинаться и крутиться. Живот теперь стал таким огромным, что подолы юбок спереди висели в нескольких дюймах от ног.

Псу принесли молока с хлебом, которые он с благодарностью умял, после чего улегся на турецком ковре перед очагом. Мне успокоиться было сложнее: я продрогла, меня трясло, и я легла на бок на кровати, подтянув колени к животу.

Ричард, сцепив руки за спиной, стоял у окна. После того ужасающего обеда неделю назад я почти не разговаривала. А также почти не ела и не спала. Я бродила туда-сюда по длинной галерее, широко расставляя ноги на полированном полу, чтобы удержать в равновесии грузный живот. Или сидела то у одного окна, то у другого, глядя на улицу, а ребенок двигался за нас обоих. Я догадывалась, что Ричард все еще опасается выкидыша, и мне хотелось сказать ему: не стоит так волноваться из-за того, что не в нашей власти, в то время как там, где от нас многое зависит, мы бездействуем. Мы могли бы обратить просьбы к сильным мира сего, предложить помощь слабым. Я гнала от себя мысль, что уже слишком поздно, но в глубине души знала: поздно для меня, для нее, для всего.

– Как, ты думаешь, все пройдет? – заговорил Ричард.

Я уставилась в стену.

– Невозможно, чтобы их признали виновными, – ответила я. – Против них свидетельствуют только они сами. Как дети, которые рассказывают сказки.

– Людей вешают и за меньшее. Ты считаешь, они и правда знаются с дьяволом?

Я вспомнила Малкин-тауэр, торчащую из болота, как палец из могилы. Как завывал ветер, сводя с ума. Подумала о доме Алисы, открытом небу; влаге, струящейся по стенам; погребенной в глубокой сырой земле девочке, о которой она заботилась, как о родной дочери. Что хорошего было для них в этом мире? Возможно, в тенях, отбрасываемых огнем очага по ночам, они действительно видели то, что хотели видеть.

– Если дьявол – это бедность, и голод, и горе, то да, знаются.

Ричард уехал в замок узнать, когда начнется суд над ведьмами. До конца дня я пролежала полностью одетая на кровати, глядя в окно на деревья, Пак притулился рядом, радостно стуча хвостом оттого, что ему разрешили забраться на одеяло. Даже через стекло я чувствовала в уличном воздухе что-то странное: в атмосфере витало возбуждение. От него дрожали деревья, оно подобно каплям дождя отскакивало от стен и плит двора. К трактиру прибывали все новые и новые кареты, и двор полнился переговаривающимися друг с другом людьми с оживленными предвкушением лицами. Женщины терпеливо покачивали на руках младенцев, мужчины с решительным видом стояли на булыжной мостовой, широко расставив ноги. Я знала: если прислушаться, можно услышать сотни разнообразных, но неизменно категоричных мнений. Соседи, доносящие на соседей, – извечный бич человечества, и именно так по преимуществу было заполнено подземелье. Наветы распространяются быстрее, чем эпидемия, и могут быть не менее гибельными.

Горничная принесла поднос с пищей и поставила его на комод, неуклюже поклонившись и отшатнувшись при виде собаки. Я не только не притронулась к снеди, но даже не взглянула на нее. Я нащупала в кармане бумагу, которую сунула туда накануне вечером, – заявление в пользу невиновности Алисы, – в надежде зачитать перед судьями. Это был более красноречивый вариант моей речи, произнесенной за обеденным столом, я переписывала его по меньшей мере пять раз, пятная бумагу чернилами и слезами. Я надеялась убедить Ричарда выступить за меня, если мне не позволят говорить. Он еще об этом не знал, потому что я бы не вынесла, откажи он мне в этой любезности, связанной для меня с вопросом жизни и смерти. Я не знала, допустят ли меня прочитать свои показания перед судом, ибо не ведала ни об одном случае, когда женщине разрешили бы выйти и сказать свое слово, если только она не сидела на скамье подсудимых. От самой мысли о том, чтобы сделать это, ноги у меня становились ватными, но потом я вспоминала лицо Алисы, моргающей на свету после заточения в темноте. Ей придется предстать перед судом, а у меня все же есть выбор. Роджер заявил, что свидетелей вызывать не будут, но Бромли и Элтем – не оставят же они без внимания вежливой просьбы представительницы джентри, у которой намедни обедали. Я подожду до последнего момента и попрошу разрешения Ричарда выступить, поскольку сама не уверена, что моих слов будет достаточно, а раз так, мне не хватит твердости убедить и его.

По мере того как новые постояльцы прибывали в трактир, коридоры наполнялись голосами и стуком сапог. Я рассеянно слушала, как храпит Пак, как болтают и распекают детей женщины, басят мужчины, скрежещут по полу сундуки, лают собаки.

Я так крепко стискивала бумагу, что опасалась порвать ее, думая о том, как совсем недавно держала в руках другое письмо, сулившее смерть, в то время как это могло спасти жизнь. Шум в коридоре приблизился. Мужской голос раздался совсем рядом, дверь открылась и хлопнула.

Внезапно сознание полностью прояснилось. Я оперлась на локти, приподняв голову так, чтобы видеть живот. Ребенок, похоже, наконец заснул. Я подошла к окну и посмотрела на небо; часов у меня не было. Где же Ричард? Уже темнело, и снизу доносился звон посуды – на кухне готовили ужин. Во двор закатывали бочки, и столпотворение на улицах рассеялось. Мне потребовалась, казалось, доля мгновения, чтобы принять решение: сейчас или никогда. Это единственное, что я могу сделать.

Я разбудила Пака и поманила его на пол, затем подошла к одному из сундуков. Благодаря Благоразумие за то, что наградило меня своим даром, вынула длинный сверток, который спрятала между ночными сорочками. Потом приблизилась к комоду и нацарапала Ричарду записку, наконец, быстрым взглядом окинула комнату, проверяя, что взяла все необходимое. Вместе со своей собакой я направилась в конюшни, незаметно прижимая сверток к боку.