Когда я вернулась домой, Ричард снова был в отъезде, он отправился в Престон, что, как я подозревала, означало в Бартон, поскольку это ближайший город. Записки он не оставил, и я подумала, не сердится ли он на меня; потом я вспомнила, что это у меня есть все основания сердиться на него, но разжечь гнев почему-то не получалось. По крайней мере, пока муж отсутствовал, мне не нужно было таиться по поводу моих «диких блужданий», как он это называл. До всех этих событий он поощрял меня и даже восхищался моими одинокими прогулками, моим обыкновением уехать из дома в приличном виде, а вернуться грязной и промокшей. Неужели он не видит, что то было детским увлечением, а теперь у меня появилась цель? Взяв из кабинета чернила, перо и бумагу, я направилась в свои покои.

Наутро небо было ярко-синим и безоблачным. Я взяла со стола два письма и сунула их за лиф платья. За ночь пальцы распухли и в груди появилось неприятное ощущение, словно ее натягивают изнутри, как простыню. Я отмахивалась от настырной мысли, что это могут быть предвестники заката моей земной жизни. Возможно, смерть уже стоит у меня за спиной, шагает вместе со мной, движется в моей тени и в любой миг может окутать своим плащом. Я совладала со своими нервами, окинула взглядом Благоразумие и Справедливость и спустилась по лестнице.

* * *

Кэтрин Ноуэлл открыла дверь, в беспокойстве распахнув глаза.

– Флитвуд? Уже вернулись? Входите же.

Я оперлась одной рукой о дверной проем, а другой обнимала живот.

– Кэтрин, пожалуйста… Помогите мне. Мой ребенок… Мне больно. Мне нужна моя повитуха.

– Вы одна? Где Ричард? Флитвуд, вы на сносях, вам, несомненно, не следует сейчас ездить верхом.

В ее голосе слышался страх, и она помогла мне войти в дом. Я снова застонала.

– Где болит?

– Это началось вчера. Я пыталась не обращать внимания, но… Еще не приспел срок, Кэтрин, пока еще рано.

– Насколько сильно болит? Это случается приступами?

– Нет, непрерывно.

Я позволила ей отвести меня в большой зал, где она вышивала подушку. Раздвижной стол был усеян булавками, наперстками и мотками ниток, и я подумала о Малкин-тауэр и о том, что Элисон Девис просила всего лишь несколько булавок. Кэтрин помогла мне сесть в кресло.

– Пригласить лекаря?

– Нет. Мне нужна моя повитуха, Кэтрин. С тех пор, как Алису заточили в темницу, мне стало хуже. А до ее ареста я чувствовала себя превосходно. Роджер обещал попробовать выручить ее оттуда, но мне она нужна сейчас в Готорпе. Я спрашивала его, не может ли она пожить у нас до суда, – я никуда ее не отпущу, мы с Ричардом ручаемся в этом. Пожалуйста, попросите Роджера.

Эти слова я проговорила сквозь стесненное дыхание, и Кэтрин передала мне кружку эля, которую незаметно принесла служанка. В сравнении с оживлением и суматохой в доме Лоу здесь царила такая же тихая и сдержанная атмосфера, как в Готорпе. Отец Роджера грозно хмурился на меня с портрета.

– Роджер уехал, я забыла куда. Ах, Флитвуд, я так волнуюсь. Скажите мне, что я могу сделать?

– Мне нужна Алиса, – слабым голосом проговорила я. – Мне нужно, чтобы ее выпустили из замка. Только она может вылечить меня; она знает нужные травы и умеет готовить микстуры.

– А пока, может быть, аптекарь что-нибудь посоветует? Я пошлю за ним.

– Нет. Мне нужна Алиса. Только она может помочь мне. Только она. Нет времени писать Роджеру или в замок – я должна поехать туда сама, чтобы она оказала мне помощь.

– Нет, вам следует ехать домой, но сначала отдохните немного здесь. Я велю приготовить вам комнату и скажу Роджеру, когда он вернется, что Алису нужно выпустить ради вашего здоровья.

Мне представилось, как я буду сидеть взаперти в одной из комнат в доме Роджера. Это будет не многим лучше, чем камера в Ланкастере: он способен посадить меня под замок и выбросить ключ.

– Кэтрин, как вы думаете, вам удастся убедить его? – чуть слышно проговорила я.

Глаза у нее были расширены от сочувствия, морщинистое лицо печально. Она беспомощно подыскивала слова утешения.

– У меня была превосходная повитуха из Ливерпуля, но это было много лет назад, сейчас я не знаю, как с ней связаться…

– Нет, это должна быть Алиса.

Она переплела пальцы.

– Флитвуд, я… Она пленница его величества, я не вижу, как…

– Только до суда, – торопливо вставила я. – Боюсь, моя жизнь в опасности.

Впервые в моем голосе прозвучал страх, потому что на сей раз я говорила правду.

– Но ее ведь обвиняют в колдовстве. Такие преступления караются смертью; ей не позволят свободно разгуливать до суда. Она сбежит!

Внезапно я почувствовала, что за нами наблюдают, и не только нарисованные лица, развешанные по залу. Я оглянулась на дверной проем и увидела пару уставившихся на меня широко открытых светлых глаз. Дженнет Девис не отвела осмысленного не по летам взгляда. Я сознавала, что это смешно – бояться ребенка, но в девочке было что-то жутковатое. Удалось же ей похитить мое ожерелье, оставшись незамеченной. Я бы не хотела, чтобы она жила в моем доме, бесшумно скользила по половицам и, подобно призраку, появлялась в дверных проемах.

– Кэтрин, не могли бы вы попросить своих людей позаботиться о моем коне? Я спешила и так и оставила его у крыльца; надеюсь, он не забрел далеко.

Кэтрин вскочила и выбежала из комнаты в стремлении помочь. Когда она ушла, Дженнет проскользнула внутрь и, подойдя к камину, встала на колени перед одним из дубовых стульев с жесткой спинкой. Она принесла с собой какие-то обрезки ткани и стала раскладывать их на сиденье. Не в силах скрыть любопытство, я встала и приблизилась к ней.

– Что это, Дженнет?

Тряпочки были завязаны так, что напоминали человеческие тела – большой узел наверху означал голову, другие представляли руки и ноги. Я уже видела таких кукол в церкви – их давали в руки младенцам, чтобы не плакали. Побывав в доме Дженнет, я не сомневалась, что она росла без игрушек.

– Кто тебе их дал? – спросила я. – Роджер?

– Сама смастеривши, – проскрежетала она своим хрипловатым голоском.

– И набила их, какая молодец. Чем же это?

– Овечьей шерстью.

Я была уверена, что она принесла их сюда только для того, чтобы похвастаться передо мной, как кот приносит мышь хозяину. Я взглянула на ее тонкое бесформенное платье; несчастье и небрежение взрослых виделись в каждой ее черте. Из-за этого ребенка моя подруга гниет в таком месте, куда никогда не проникает свет, и ей грозит смерть на виселице. Из-за этого ребенка столько других людей разделяют ее участь. Мне хотелось схватить девочку за костлявые плечи и затрясти так сильно, чтобы зубы у нее застучали, а глаза закатились. Мне хотелось заорать на нее, чтобы она взяла обратно каждое слово, всю ложь, которую она понарассказывала своим острым язычком. Я не могла даже смотреть на нее и вернулась к своему креслу.

Дженнет что-то шептала, и от этого лепета по телу у меня побежали мурашки.

– Что ты бормочешь? – спросила я так резко, что она с удивлением обернулась и воззрилась на меня презрительным взглядом своих больших глаз.

– Молитву, чтобы напиться, – ответила она с невинным видом.

– Что ты имеешь в виду?

– Crucifixus hoc signum vitam Eternam. Amen[6].

Я уставилась на нее, пытаясь вникнуть в смысл слов. Латынью я владела плохо, поскольку не имела достаточно усидчивости, чтобы читать тексты. Что-то о кресте и вечной жизни? Удивительно, где она этому научилась, ведь эти слова, без сомнения, происходили из католического богослужения. Произносила ли она их в присутствии Роджера? И если так, не потому ли Девисы попали в крепость, что они католики? Но это какая-то нелепость – половина семей в Пендле исповедовали католицизм. Роджер знал об этом и, покуда они каждую неделю появлялись в церкви и держали очи долу, он их не преследовал.

Дженнет подошла ко мне и, взяв пустую пивную кружку, стоявшую у моего локтя, поднесла ее к воображаемым губам кукол, чтобы они могли попить.

– Где ты этому научилась, Дженнет?

– У бабули, – пролепетала она.

– Ты так говоришь, и она приносит тебе попить?

– Нет, – невозмутимо произнесла она, – питье появляется.

– Как?

– Очень странным способом.

Все, что она говорила, звучало так мудрено. Была ли я таким же преждевременно развитым ребенком? Почти наверняка нет. Но то, как она меня исправила, всколыхнуло давние воспоминания, и они нахлынули на меня. Мертвые кролики; склонившаяся над ними Алиса.

«Я их не убивала. Они были убиты».

В чем была причина такой особой формулировки? Возможно, к Дженнет нужен другой подход. Как говорил Ричард о своих птицах, преданность нужно заслужить, а не требовать. Мне также припомнились угрозы Роджера – что Дженнет можно убедить «вспомнить» других присутствовавших в доме. Идея была слишком зловещей, и я поспешно выбросила ее из головы.

– Дженнет? – Я бросила взгляд на дверной проем. – Мне кажется, ты знаешь мою подругу, Алису Грей.

Она по-прежнему склонялась над своими куклами. Ее жидкие бесцветные волосы струились по спине из-под чепца. Она не отвечала, ухаживая за своими тряпичным фигурками, смахивая с них воображаемые пылинки.

– Ты знаешь ее, Дженнет?

Она подняла плечи: молчаливое согласие.

– Ты знаешь ее? – Я наклонилась вперед. – Как ты думаешь, ты не могла ошибиться, что видела ее в тот день в вашем доме, в Малкин-тауэр?

– Джеймс украл для нас овцу, чтобы есть, – произнесла она, указывая на одну из кукол. Они лежали вповалку, как пьяные. Девочка указала на другую. – Матушка ему велела.

Я облизала губы.

– Ты точно помнишь, что Алиса была в вашем доме? Она подруга твоей матушки или ты никогда ее раньше не видела?

В этот миг я услышала шаги по каменным плитам, и в дверях появилась Кэтрин с подносом.

– Вот еще эль. Вам лучше, Флитвуд?

Я с досадой откинулась на спинку кресла, пристально глядя на сидящего передо мной ребенка. Дженнет улыбалась, и, когда я поняла чему, меня прошиб озноб.

– Питье появляется, – радостно сказала она и снова повернулась к куклам.

– Дженнет, оставь нас, пожалуйста, – натянутым голосом произнесла Кэтрин.

Девочка бросила на нее взгляд и схватила кукол в охапку, отчего пивная кружка с грохотом упала на пол. Дженнет и не подумала ее поднимать и молча выплыла из комнаты. Кэтрин глубоко вздохнула, и я отчетливо увидела морщины вокруг ее рта, глухое утомление в глазах.

– Сколько еще она пробудет у вас? – мягко спросила я.

Кэтрин покачала головой.

– Роджер не может сказать.

– Но это ведь зависит только от него.

– Пока она здесь, она… полезна ему. Стало быть, я полагаю, она останется, пока не перестанет быть полезной.

Ее прямота меня огорошила. Кэтрин откинулась назад и, вздохнув, взяла свою кружку и жадно приникла к ней. Закончив, она вытерла рот и сказала:

– Не могу вам передать, как я буду рада, когда судьи разъедутся и все это закончится.

– Но как можно спешить принести в жертву невинных людей?

– Невинных? – удивилась Кэтрин. – Флитвуд, не нам с вами об этом судить.

– Разве у нас нет глаз и ушей, так же как у наших мужей и других мужчин, которые будут выносить им приговор?

– Вы говорите так, как будто уже знаете исход.

– Конечно знаю, все знают! Когда в истории к ведьмам проявляли снисхождение? Кэтрин, мы должны что-то сделать.

Кэтрин мило хихикнула, отчего мне захотелось шлепнуть ее.

– Флитвуд, ваша головка забита всяческими фантазиями. Вы говорите так, словно мы находимся внутри пьесы и у каждого своя роль. У нас с вами нет ролей в драме королевского правосудия; мы поддерживаем наших мужей.

– Мы не можем просто стоять рядом и позволить этому свершиться! – крикнула я. – Мы должны что-то сделать!

– Флитвуд, пожалуйста, – попыталась урезонить меня Кэтрин. – Вы надорветесь и причините вред себе и своему ребенку. Позвольте быть с вами откровенной?

Это было неожиданно, и мне оставалось только кивнуть.

– Ричард очень сильно вас любит. Обожает вас. Вам с мужем выпало счастье быть еще и друзьями, не то что большинству из нам подобных.

Мельком я подумала, знает ли она о Джудит, или эту подробность Роджер тоже утаил от нее.

– Вам надо сосредоточить усилия на том, чтобы рожать детей, исполнять долг жены. Видите ли, люди болтают всякое, Флитвуд. И я знаю, что мы, джентри[7], здесь в стороне от больших событий. Мы далеко от крупных городов и пользуемся определенной уединенностью в этом уголке страны, но это не значит, что мы можем позволить себе нарушать правила приличия.

Я поерзала в кресле, тишина зазвенела у меня в ушах. Я подождала, пока Кэтрин оближет губы и продолжит.

– Вы очень молодая, очень горячая и обаятельная. Вы хозяйка самого изысканного дома в округе. Этот ребенок сделает вашу жизнь наполненной, богатой и счастливой. Вы должны позаботиться о том, чтобы посвящать себя благопристойным занятиям, семье и дому, а не расстраиваться из-за материй, на которые вы не имеете влияния.

Ее слова сокрушили меня, как колесо кареты. Слова умерли в горле, затерялись в ухнувшем вниз сердце.

– Я хочу помочь подруге, – только и смогла я выговорить. – Иначе она погибнет. И я вместе с ней.

Снова стало проступать осознание: без Алисы у меня на шее все равно что тоже затянется петля. Она обещала спасти меня, а я обещала спасти ее, а шансы на то, что все это произойдет, сейчас были столь ничтожны, что почти рассеивались в пространстве. Я поняла, что непрестанно размышляю уже много дней. Я пыталась представить, как будет выглядеть мой ребенок, как я держу его на руках, и не могла. Так же как не могла вообразить свою жизнь через пять, десять, двадцать лет. Впереди маячила дата летней сессии суда, и мое существование, каким я его знала, вмещалось в пределы этих коротких недель.

– Я ничего не могу сделать, Флитвуд, – мягко ответила Кэтрин. – Роджер не отпустит ее. Она находится под судом за убийство с помощью колдовства – преступление, которое карается смертью.

– Роджер ошибается. Ее обманули почти все близкие. Я не могу предать ее, подобно остальным. Вам надлежит поехать со мной в замок и умолять, чтобы ее выпустили. Вы жена Роджера и должны обладать некоторой властью.

Я слышала себя и понимала, что все это безнадежно, и плечи поникли от безысходного страдания.

– Вы расстроены. Вам надо отдохнуть. Позвольте мне проводить вас в одну из наших комнат.

– Нет, спасибо. Мне нужно ехать.

– Даже не думайте о том, чтобы сесть в седло, вам нездоровится.

– Я поеду медленно.

Кэтрин улыбнулась.

– У вас мужской характер. Я настаиваю на том, чтобы кто-нибудь вас сопровождал.

Я вынула из кармана юбки письма, которые написала при свете свечи.

– Попрошу вас об одной услуге, Кэтрин.

– Ах, Флитвуд… О чем я только что толковала?

– Пожалуйста. Я ни о чем больше не прошу, только об этом.

Я вложила сложенную бумагу ей в руки. Сургучные печати напоминали капли крови.

– Когда Роджер в следующий раз собирается в Ланкастер?

– Возможно, через день-два. Эти письма для него?

– Нет, и он не должен их видеть. Прошу вас поехать вместе с ним. Скажите, будто хотите немного развеяться и посетить лавки, что угодно, только поезжайте. И когда окажетесь там, найдите способ посетить замок, в одиночестве. Там знают, кто я; Роджер предупредил их, потому сама я поехать не могу. Вручите это секретарю коронера Томаса Ковелла в замке. Но никому другому – отдайте прямо ему в руки и попросите срочно разослать адресатам. Если секретарь станет задавать вопросы, сошлитесь на Ричарда и скажите, что письма от него.

Кэтрин в тревоге сдвинула брови.

– Я не понимаю.

– Прошу вас, Кэтрин. Я бы не просила, не будь это вопрос жизни и смерти.

– А там нет ничего нечестного? Это не опорочит имя моего мужа? Почему он не должен знать об этих письмах?

– Просто не должен. Если вы не хотите, чтобы на ваших руках была моя кровь, когда я умру в родах, сделайте это для меня.

Мы уставились друг на друга, и в глазах Кэтрин промелькнуло что-то вроде вызова, но не в мой адрес – я видела, как она пробует это чувство на вкус, примеряет его к себе.

– Я исполню вашу просьбу, – кивнула она.

Я могла бы расцеловать ее и чуть не бросилась ей в объятия, но ограничилась тем, что взяла ее руки в свои и сжала их. Она сунула письма в карман юбки.

– Тысячу раз спасибо, – поблагодарила я.

– Роджер вернется из Йоркшира, думаю, завтра, если не отложат казнь.

– Казнь?

– Разве вы не слышали? Дженнет Престон признали виновной в убийстве отца Томаса Листера. Сегодня ее повесят.

* * *

В течение следующих нескольких дней я исполняла свою старую роль призрака Готорпа, ожидая у каждого окна возвращения Ричарда. Увидев, как он приближается к крыльцу от конюшен, я полюбовалась его молодцеватой походкой, его резвостью после поездки в Престон. Как неуязвим он был, как легко скользил по жизни. Я пошла открывать ему дверь. Он, кажется, удивился, увидев меня на пороге, потом прочел что-то в моем лице, поскольку в тревоге остановился.

– Что случилось?

– Входи.

Лицо у него сделалось бледным.

– Ты же не… У тебя не…

– Нет, ничего такого, ребенок цел.

С заметным облегчением он поднялся по ступеням, стягивая перчатки, пока я помогала ему снять плащ. Я провела его через дом в гостиную и закрыла дверь. Пак лениво подремывал под окном и с неохотой встал, чтобы поприветствовать Ричарда, и лизнул ему длинным языком руку.

– Помнишь, как на днях Роджер приходил на ужин и говорил нам о судьях его величества, Элтеме и Бромли?

– Да, – устало ответил он.

– Я пригласила их отобедать в Готорп.

Последовала пауза, во время которой Пак побрел назад к своему теплому месту. Ребенок внутри повернулся, и я положила на живот руку.

– Ты пригласила их на обед сюда. В этот дом.

Я кивнула. Ричард ошеломленно смотрел на меня.

– С какой целью?

– Чтобы просветить их насчет бедственной участи ведьм из Пендла.

Ричард глядел на меня не мигая.

– Ты усложняешь свое положение, Флитвуд, – спокойным голосом произнес он. – Наше общее.

– Дело не во мне и не в нас. Дело в Алисе и в том, что она не убивала ребенка.

– Это решать судьям, а не тебе и не Роджеру.

– Роджер уже решил за всех! – воскликнула я. – Он уже все решил!

– Не повышай на меня голос!

Ричард принялся расхаживать по комнате, его гнев так и звенел в воздухе чистой высокой нотой. Щеки мои вспыхнули огнем, и я почувствовала, как жгучая ярость вспенилась у меня в голове. Я нащупала кресло и медленно опустилась на него. Пак скулил рядом со мной, пытаясь дотянуться до моих рук. Я положила дрожащую ладонь ему на голову и другой закрыла свое лицо.

– Когда они приедут?

– Когда на следующей неделе будут проезжать через Ланкашир.

– А Роджер об этом знает?

– Нет.

Он схватился за спинку кресла и покачал головой.

– Ты делаешь из семейства Шаттлуорт посмешище. Слишком долго я позволял тебе носиться по окрестностям, как сорванцу, и вот на́ тебе – новая выходка.

– Я делаю из семьи посмешище? Это ты имеешь две семьи!

– Прах тебя побери, Флитвуд! Мне казалось, мы исчерпали эту тему. Прорва мужчин имеют любовниц, этим никого не удивишь.

– Так значит, мы как все, да? И этому никогда конца не будет. Я пытаюсь помочь невиновной женщине – что в этом дурного?

Ричард снова стал расхаживать в пыльном столбе солнечного света, ступая в луч и выходя из него; свет, потом тьма.

– Почему тебе повсечасно нужно подрывать репутацию мужа? Знаешь, как я выгляжу по твоей милости? И все ради местной девушки из низов, с которой ты едва знакома. Стоит ли она твоего внимания? Ты свела с ней дружбу пару месяцев назад. Зачем ты ставишь себя, нас, в ложное положение ради женщины, которая принесла тебе несколько трав?

– Как ты не понимаешь: Алиса невиновна! И никто в это не верит, кроме меня! Никто не хочет помочь! Мне нужна твоя поддержка, Ричард. Кого ты выберешь – жену или друга?

– Роджер был и твоим другом!

– Я не могу дружить с этим человеком после того, что он сделал, и тебе тоже не следует.

– Как ты можешь такое говорить? Роджер мне почти как отец. Он заботится о нас, он так во многом нам помог. Он считает, что у меня есть все задатки, чтобы быть шерифом; однажды он надеется увидеть меня в Парламенте. Он верит в меня, Флитвуд, как никто и никогда не верил.

– Видел бы ты темницу, в которую он их бросил, ты бы не отзывался о нем так высокопарно. Это настоящий ад – темно, сыро, и они заперты там без света, спят в рвоте и нечистотах, среди крыс и бог знает чего еще. Одна из женщин умерла там! Куда делось твое сердце? На его месте у тебя теперь дыра в груди? Где человек, за которого я вышла замуж?

От следующих слов Ричарда у меня застыла кровь в жилах.

– Твоя подготовка к родам начинается сегодня. Ты не выйдешь из своих покоев. Ты останешься там, пока наш сын не появится на свет. Беспечно и глупо с твоей стороны скакать по окрестностям, докучать людям и подвергать себя опасности. Ты не думаешь о нашем ребенке, ты думаешь только о себе.

– Так значит, ты наказываешь меня за попытки спасти жизнь моей подруги? Ты больше оплакивал свою птицу, чем судьбу невинной женщины. И в любом случае ты предпочел бы, чтобы я умерла, верно? Без меня твоя жизнь здесь стала бы легче, а твоя дружба с Роджером нерушимой. Ты мог бы жениться на Джудит и забыть о том, что я когда-то существовала.

Пак снова заскулил, и я рассеянно погладила его. Лицо Ричарда исказилось от какого-то внутреннего страдания. Прежде чем он успел ответить, я вышла из комнаты, хлопнув дверью, чтобы он не слышал, как я плачу.