Когда следующим утром я спустилась к завтраку, на крыльце дома собралась толпа прислуги. Непокрытая голова Ричарда торчала впереди скопища, поэтому я протолкалась к нему. Потом я заметила, что все смотрят вниз, и в ужасе отпрянула.

Сокол Ричарда был растерзан в клочья. Птицу бросили в луже крови на верхней площадке, как жертвоприношение, – крылья сложены, глаза остекленевшие и невидящие. Слуги парили над ней, как туча мух над гнилым мясом, и я отослала всех по местам. На лице Ричарда застыла гримаса страдания и гнева, и я знала, что одно из этих чувств вскоре возобладает, поэтому загнала всех в дом и закрыла дверь.

– Ты знаешь, кто это сделал? – спросила я.

– Нет, но когда узнаю – убью, – тихо проговорил он.

Я дала ему время взять себя в руки, внезапно вспомнив о рассеченных шкурах, о блестящей красной плоти убитых кроликов, которых видела в лесу несколько месяцев назад.

– Может, один из арендаторов? Ты ни с кем не ссорился в последнее время?

Он покачал головой и продолжал смотреть на несчастное существо. Когда он присел возле него, я увидела его узкие плечи, поникшие от печали, волосы, которые шевелил влажный ветер, и прилив любви защемил мне сердце. Но его омрачила горечь, ранее незнакомая мне досада, что он способен испытывать столь сильные чувства к этому тщедушному существу, но равнодушен ко мне и к Алисе. Мне захотелось оставить его на крыльце и пойти в столовую, где меня ждал завтрак, но потом мне в голову пришла одна мысль. Я попросила служанку принести простыню и наклонилась к тельцу. Вид его меня не тронул – я видела достаточно смертей. Но что-то все же заставило меня помедлить – к ранам прилипли несколько тоненьких оранжевых волосков. Я сложила простыню и осторожно завернула в нее птицу.

Когда мы вышли на лужайку, небеса разверзлись. Под проливным дождем муж хоронил сокола позади большого амбара в тенистом месте у реки, а я стояла рядом и чувствовала, как вода струится по моей шее, как намокает капор и ребенок ворочается внутри меня. Когда мы направились к дому и Ричард снял свой промокший дублет, я положила ладони ему на щеки. Его волосы приклеились ко лбу, и ресницы были влажными. Серые глаза пылали.

– Ричард, – сказала я. – Мне нужна твоя помощь.

* * *

Я долго одевалась и в качестве последнего штриха добавила черную бархатку с увесистой жемчужиной, похожей на спелую грушу, которую Роджер подарил мне как-то на Рождество. Мои щеки пополнели с тех пор, как мы виделись в последний раз. Я пощипала их, подушилась розовым маслом за ушами, на запястьях и в ямке у горла. Услышав, как он вошел в дом, я еще минуту-другую посмотрела в зеркало, поправляя воротник, приглаживая волосы и выравнивая дыхание. С удовольствием отметив, что руки не дрожат, я произнесла про себя молитву.

Голос Роджера я услышала прежде, чем увидела судью, – он рассказывал Ричарду какие-то небылицы. Мужчины разговаривали в столовой, и я остановилась в дверях, сделала глубокий вдох и вплыла в комнату. Роджер выглядел как всегда – блестящие сапоги, широкие рукава, сверкающие кольца. Это мог быть обыкновенный дружеский визит, но память об обстоятельствах нашей последней встречи подсказывала мне, что нужно быть очень осмотрительной.

– Мадам Шаттлуорт, – радушно поприветствовал он меня, грациозно склонив голову.

Я подошла и поцеловала его, силясь вести себя так же, как много месяцев назад. Сколько всего случилось со времени того обеда в Рид-холле, но вы бы ни за что не догадались об этом, глядя на его непринужденную улыбку и цветущие щеки.

– Выглядите прелестно, – ровно произнес он.

– Спасибо. Желаете вина?

– Всегда готов выпить вина, если только таковое имеется.

Я подошла к раздвижному столу с бутылками и бокалами и невольно взглянула на панели над камином. Пространство на блестящем дереве вокруг инициалов Ричарда заполняла пустота.

– Башня стоит заброшенная, – рассказывал Роджер. – Я говорил ему, что, по моим представлениям, после всех этих событий трудно будет найти арендатора.

– Я могу спросить у судебного пристава, – предложил Ричард.

– О какой башне речь? – поинтересовалась я, возвращаясь с бокалами вина.

– Малкин-тауэр, – ответил Роджер.

Я постаралась изобразить легкое любопытство.

– А что это?

– Дом Девисов близ Колна. Очень странное место. Казалось бы, раз башня, ты думаешь, что это большое сооружение, но она как штырь, торчащий из-под земли. Высокая, круглая, каменная, с одной комнатой на первом этаже, и они забирались по сгнившим приставным лестницам, чтобы спать вдоль стен. Но теперь они долго не понадобятся – башня уже пустует месяц или больше. С тех пор, как констебль Харгривз нашел зубы и глиняных кукол под землей, я удивлюсь, если кто-нибудь захочет там жить.

Воцарилась тишина, и внесли блюда: ростбиф, пирожки с ланью и сыр. Роджер взирал на яства голодными глазами.

– Флитвуд, – сказал он, приправляя ростбиф соусом, – один мой друг видел вас на днях в Ланкастере. Что вы там делали?

Я не поднимала глаз от тарелки, нарезая говядину на кусочки.

– Ездила к торговцу сукном, – ответила я.

– Так далеко? Очень изысканное, должно быть, сукно.

Я улыбнулась и облизала большой палец. Роджер всегда оказывался на два шага впереди кого угодно: несомненно, он уже осведомился обо всем у караульных или Томаса Ковелла, которые подтвердили, что я была в замке.

– И в замок заезжала, – глухо добавила я. – Думала навестить свою повитуху.

Я взглянула на Ричарда. Чтобы Роджер меня не опередил, я рассказала ему, где была, и теперь была довольна этим, хотя муж не выказал большой радости от того, что я проскакала что-то около восьмидесяти миль за один-единственный день. Пришлось напомнить ему о совете Алисы: раз я всегда ездила верхом, значит, это не опаснее пешей прогулки.

Роджер вонзил нож в мясо и не поднял головы. Выходит, он все знал.

– И для чего же вам это понадобилось? – низким угрожающим голосом спросил он.

Я отодвинула тарелку и вынула из кармана платок, чтобы промокнуть глаза.

– Весьма дурно себя почувствовала, – тихо ответила я. – Волновалась о своем здоровье и о ребенке и хотела спросить ее совета.

– И на сорок миль в округе нет другой повитухи, которая могла бы помочь вам?

– Алиса – очень хорошая повитуха, лучшая из всех, что у меня были. – Оторвав платок от глаз, я кротко взглянула на него. – Мне никогда еще не удавалось выносить дитя до такого срока, и я считаю это заслугой Алисы. Мне вскорости рожать, Роджер, – продолжила я. – Не могли бы вы позволить Алисе пребывать под арестом здесь, в Готорпе, ради меня и моего ребенка? Без нее, боюсь, снова случится беда. Ричард?

Я взглянула на мужа, умоляя его исполнить свою роль.

Повисла пауза, во время которой Ричард облизывал губы.

– Флитвуд была очень больна, – тихо сказал он. – Вы сами видели ее. Ей кусок в горло не лез. Волосы выпадали пучками. Сейчас она каким-то образом оправилась и чувствует себя лучше, нежели когда-либо. Алиса, конечно же, предстанет перед судом в следующем месяце, но мы будем держать ее здесь под замком. Она не сбежит.

– И как вы можете это гарантировать?

– Так же, как вы можете гарантировать то же самое касательно Дженнет Девис, которая, как я полагаю, все еще в Риде, – произнесла я.

– Дженнет Девис не обвиняют в душегубстве, – спокойно ответил Роджер. Он снова взял свой нож. – Вы готовы пригласить убийцу ребенка и ведьму под свою крышу?

– Она не… – прошептала я, но Ричард остановил меня взглядом.

– Это невозможно, – заявил Роджер, возвращаясь к трапезе.

В этот миг я ненавидела его больше, чем когда-либо. Он напоминал кота, наложившего сильную лапу на мышиный хвост, прежде чем отпустить его и снова поймать. Роджер наслаждался, вынуждая людей лебезить перед ним, увещевать его, умолять, дарил надежду на благополучный исход, тогда как решение он уже принял.

– Думаю, вы оба не уразумели серьезности обвинений, выдвинутых против ведьм из Пендла, – продолжил он. – Колдовство карается смертью, но вкупе их преступления намного более тяжкие. Они не только занимались колдовством, но и навлекли с его помощью смерть и помешательство на многих людей. Они представляют угрозу обществу. Как это будет выглядеть в глазах короля, если кто-то станет просить помилования для них до суда? Нет, такому не бывать. – Он промокнул капли соуса на серебристой бороде. – В связи с чем я должен сказать вам следующее. – Теперь он обращался непосредственно ко мне. – Не утруждайте себя новыми посещениями замка, потому что вас не пустят. Посетители будоражат узников, да еще и в вашем положении… – Он неопределенно повел рукой в моем направлении. – Это ввергает их в исступление. Вскоре после того, как вы пробились в башню-колодец и заставили тюремщика открыть ту дверь, умерла женщина.

– Вы намекаете на то, что…

– Я ни на что не намекаю, – перебил меня Роджер. В глазах его застыла беспощадность, все тело налилось злобой. – Я прямо говорю вам: не суйтесь снова в замок. Если вы снова туда попадете, то не выйдете оттуда.

Мой нож звякнул о стол. Я повернулась к Ричарду, но тот, опустив глаза, гонял полоски жира по тарелке. Он не станет перечить Роджеру, я знала это. А мне нужна была его поддержка. Пытаясь скрыть дрожь, я откинулась на спинку стула и уронила руки на колени.

– Вы хотите сказать, что меня заточат в темницу?

– Именно это я и хочу сказать. Не тешьте себя заблуждениями: происхождение – единственная ваша привилегия. Не имей вы этого дома и мужа, думаете, вам бы дозволили беспрепятственно рыскать по графству и проводить розыски? Вы не представляете угрозы для отправления правосудия, как бы вы ни пытались ему препятствовать. Но если вы думаете, что защищены от оков, вы заблуждаетесь.

При этих словах Ричард перебил его:

– Роджер, не перегибайте.

Кровь застыла у меня в жилах, но Роджер еще не закончил.

– Одна из обвиняемых – мать Майлза Наттера. Она тоже богатая женщина, светская леди по положению. Землевладелица, с образованными сыновьями. Беда только в том, что она околдовала своих соседей, и они все померли.

«Если бы тебя было так просто прикончить, я бы не преминула это сделать», – подумала я, но рот держала на замке.

Роджер слегка подался вперед, чтобы нанести последний сокрушительный удар.

– Вообще-то Дженнет сказала мне, что вы напоминаете ей мадам Наттер. Ее всегда можно убедить вспомнить, кто еще был в Малкин-тауэр в Великую пятницу.

Немигающий взгляд его бледных глаз остановился на мне, и, кажется, я впервые осознала, с кем затеяла противоборство. Это был не тот Роджер, что заменил мне отца, который обедал с нами, охотился, играл в карты, а бывший шериф и мировой судья.

– Довольно! – воскликнул Ричард, с тошнотворным треском втыкая нож в стол.

Мы вздрогнули, и Роджер откинулся назад. Я еще не видела Ричарда в таком бешенстве.

– Я не намерен больше это выслушивать. – Он выдернул нож из дерева и снова принялся за еду.

– Сегодня я отправляюсь на суд над Дженнет Престон в Йорке, – уже тихим голосом проговорил Роджер. – Судьи, которые ведут этот процесс, будут рассматривать и дело в Ланкастере в августе: сэр Джеймс Элтем, весьма опытный и здравомыслящий, и сэр Эдвард Бромли. Вы знаете Бромли, Ричард?

Муж не удостоил его ответа, он все еще стискивал зубы от ярости. Роджер этого как будто не заметил.

– Он племянник бывшего лорд-канцлера, который надзирал за казнью королевы Шотландии. Он также тот человек, который оправдал Дженнет Престон на сессии суда во время Великого поста. – Роджер шумно отхлебнул вина.

Я вспомнила, как Томас Листер затрепетал и задрожал рядом со мной на обеде при упоминании Дженнет Престон; как ему удалось привлечь ее к суду дважды за несколько месяцев. Некоторое время назад один из судей признал ее невиновной; он может сделать это снова.

– Когда состоится суд в Ланкастере? – спросила я Роджера.

– Через три-четыре недели. Полагаю, вы оба пожелаете места на галерее? Подозреваю, зрителей будет больше, чем на спектакле в театре «Роза».

Позже, когда мужчины удалились смотреть новое ружье Ричарда, я долго стояла у окна, размышляя. Демдайк умерла. Дженнет Престон завтра будут судить за убийство с помощью колдовства. Пока Алиса жива, а до суда есть время, я все еще могу спасти ее.

* * *

На следующее утро я отправилась искать Малкин-тауэр. Я скакала в дорожном плаще, кожа лоснилась от пота, хотя для июля было прохладно, и в ушах у меня звенел голос маман: «Флитвуд, ты ведешь себя нелепо. Флитвуд, ты делаешь из нашей семьи посмешище».

Я уносилась мыслями к тем милым, наполненным светом дням в ее доме – никогда не могла вообразить, что в том месте мне может быть хорошо. И причина, по которой мне было хорошо, – Алиса. Если бы мне пришлось вечер за вечером сидеть за вышиванием или чтением отрывков из Библии только в компании маман с кислым лицом, я бы тронулась рассудком. Нет, что я говорю? Тронуться рассудком можно, проводя день за днем в сырой непроглядной камере в окружении других потных плачущих тел, среди рвоты, без еды и надежды выйти оттуда.

Алиса находилась в темнице по вине Элизабет Девис, которая так отчаянно стремилась спасти своего ребенка, что подвела под монастырь всех вокруг. Возможно, она решила, что спасение во множестве. Не могла же она ожидать, что другая ее дочь навлечет на них гибель. Я хотела увидеть, откуда она, эта поразительно уродливая женщина с ее собакой-фамильяром и незаконным ребенком. Мать она уже потеряла, и теперь на карту была поставлена жизнь оставшихся членов семьи, кроме малышки Дженнет. Какие жизненные горести заставили эту девочку выдать своих близких Роджеру Ноуэллу? Роджер говорил, Малкин-тауэр жалкая лачуга, но это был единственный дом, который она знала, и других родных у нее тоже не имелось. Соблазна в виде пуховой постели и мясных пирогов было явно недостаточно для того, чтобы она предала свою семью.

«Но ведь ты ненавидишь свой дом, – настойчиво твердил в голове голос. – И свою мать».

Хотя это была истинная правда, я говорила себе, что никогда бы не предала маман. Хотя кто знает, что могло толкнуть ребенка на такой поступок. Пренебрежение? Жестокость?

Я не имела представления, как найти башню или у кого спросить дорогу, поэтому отправилась на лошади в Колн. Пака я оставила дома, отдавая себе отчет, что позже, когда ветер станет свистеть на болотах и образ потрепанной непогодой хижины Джозефа Грея снова будет преследовать меня, пожалею об этом.

«Ведьм ведь жгут на кострах, так?»

Укутанная в плащ с капюшоном, я могла быть кем угодно и никем, поэтому на тихой дороге никто не обращал на меня внимания. Мимо меня проехали три или четыре телеги, груженные овощами и рулонами ткани, но, помня о том, что меня заметили в Ланкастере, я не поднимала глаз.

«У меня и в лесу есть глаза, не забывайте об этом», – предупредил меня Роджер.

Я знала, что, если держаться этой дороги, в конце концов она приведет в Галифакс, к Джону Лоу и его сыну Абрахаму. Уму непостижимо: один-единственный торговец, у которого попросили булавок, заварил всю эту кашу. Подумать только – выполни он просьбу, и ничего бы не случилось. Но даже если бы он не пожалел булавок для Элисон Девис, Алиса все равно жила бы со своей болью, ходила бы на работу в «Герб королевы», готовила бы скудную пищу, которую они могли себе позволить, для своего жалкого отца под дырой в крыше. А где была бы я? Я могла бы умереть; а могла бы и выжить. И никогда не узнать о Джудит. Очевидно одно: я бы не скакала сейчас по дороге в поисках каменной башни, по выражению Роджера, торчащей на холме, как штырь.

Серое и зеленое, серое и зеленое, покуда видит глаз, временами попадаются убогие домишки, сложенные из крошащегося камня или грубо состряпанные из глины. Длинные низкие фермерские постройки тянулись вдоль холмов, как потягивающиеся кошки, но башни нигде не было. Я решила спросить у следующего встреченного мною человека – мужчины, ехавшего мне навстречу на муле изможденного вида.

– Извините, вы не скажете, где я могу найти Малкин-тауэр?

Он в страхе отшатнулся, словно услышал от меня признание, что я ведьма, и, не ответив ни слова, удалился на своей пыльной скотине, тревожно оглядываясь через плечо.

Я вздохнула и остановилась. Пока я раздумывала, что делать, на дороге появились еще две фигуры: скромно одетая женщина тащила за руку дочь.

– Извините, – сделала я еще одну попытку, – я ищу Малкин-тауэр.

Женщина встала как вкопанная, и ее дочь, сонная от тяжелого летнего воздуха, чуть не врезалась в нее.

– А что вам там нужно? – поинтересовалась женщина. Ее темные глаза с подозрением заблестели.

– Я услышала про Девисов и заключила пари с сестрой – она не верит, что они существуют, так же как их дом. Я поставила пенни на то, что найду башню.

– Башня существует, и Девисы тоже. Скажите вашей сестре, что ей следует доверять молве, народ здесь зря говорить не станет. Семейка всегда была странной, и теперь мы знаем почему. Моя матушка раньше покупала снадобья у Демдайк, но я к ним не прикасалась. Я надеюсь на милость Божью и не играю с дьяволом. – Она облизала губы.

Ее дочь молча рассматривала мой плащ и лицо.

– Откуда вы?

– Из Бернли.

– Вы проделали немалый путь, чтобы разрешить спор. – Она кивнула куда-то себе за спину. – Съезжайте с дороги через полмили и следуйте по тропе до конца болота. Там башню и найдете. Сама-то я ее стороной обхожу, что-то в ней неладное. Говорю же, матушка наведывалась туда, когда мы недужили, и меня пару раз с собой брала. Сама бы я ни за что не пошла, даже если бы Господь мне велел.

Я поблагодарила ее и поехала указанным путем, свернув на узкую тропу между двумя сложенными сухой кладкой стенами. Вдалеке залаяла собака, и я подумала о той, которую видела в лесу с Элизабет и Алисой, и о том, как Дженнет сказала, что ее фамильяр еще не показался ей. Может ли быть правдой существование фамильяров и действительно ли Роджер в них верит? Я наклонилась в седле назад, когда дорога слегка пошла в гору между широкими полями по обеим сторонам. Гребень холма приближался, но башни нигде не было видно; я заехала на самый верх, посмотрела на противоположный склон и увидела ее: мрачная, серая, возвышающаяся над окружающим пейзажем постройка, похожая на короткую ножку стола. Своим старинным стилем она напоминала одно сооружение в Готорпе, возведенное несколько сотен лет назад. Но Девисы не были дворянами и даже йоменами[5] – они были бедны как церковные мыши, так что оставалось загадкой, как им удалось поселиться в таком месте.

Приблизившись, я заметила, что крупные куски здания отвалились и были разбросаны рядом на земле. Я подъехала, видимо, к входу – к большой толстой двери у основания башни. Единственным источником света были бойницы в стенах и, вероятно, отверстие в потолке для выхода дыма.

Я слезла с лошади и обошла сооружение вокруг. Странный заброшенный садик был разделен на участки обломками каменной стены. Мне не очень хотелось входить, но нужно было увидеть дом, где жила Дженнет Девис. Я подошла к двери и попыталась потянуть за кольцо. Замка не было, и дверь легко распахнулась. Внутри было темно, и мне на ум пришло подземелье, где семья находилась теперь. Я раскрыла дверь так, чтобы через проем падало как можно больше света, и ступила внутрь.

В помещении стоял крепкий запах, но я не понимала его природы. Определенно сырость, и гниль, но еще нечто животное, вроде мокрой шкуры, которую оставили сушиться. Чтобы все осмотреть, времени понадобилось немного. Котел для приготовления пищи, больше, чем у Джозефа Грея, стоял посередине грязного пола. Рядом лежал соломенный матрас, но драпировки, защищающей от сквозняков, исходящих из щелей в камне, не было. Я заметила мокрицу, апатично ползущую по засаленной холстине, застилающей матрас. Тарелки и кружки валялись забытые на земле. Обшарпанная приставная лестница вела на площадку, с виду прогнившую, где, по-видимому, находились еще соломенные матрасы. Справа от меня к закругленной стене был придвинут стол. На нем были разложены какие-то вещи, и, подойдя взглянуть поближе, я немедленно отшатнулась. Там бесформенной кучкой лежали остатки глиняной куклы Элизабет, утыканные булавками. И в комках и крошках глины безошибочно можно было разглядеть зубы. Я взяла один из них, подержала перед собой, и мурашки побежали у меня под волосами и спустились по шее.

Раздался жуткий грохот, и я чуть не испустила дух от ужаса. Дверь позади меня захлопнулась. Я уронила зуб, подбежала к ней, нащупывая во мраке ручку, и, когда нашла и толкнула ее, паника высоким чистым голосом запела у меня в ушах. С другой стороны бесновался ветер, требуя впустить его, но я прорвалась сквозь него и наконец, часто дыша и замирая от страха, снова оказалась на болотах. О чем я только думала, прикасаясь к дьявольским инструментам этого семейства? По коже снова побежали мурашки, и у меня возникло любопытное ощущение, будто за мной наблюдают.

Моя лошадь заржала и отпрянула, встав на дыбы. Я огляделась в поисках того, что могло напугать ее, и на вершине холма, в двадцати или тридцати ярдах, увидела очертания худой лохматой собаки. Она стояла неподвижно, как статуя, и смотрела на меня. Я бросилась вперед, забралась на лошадь, используя в качестве ступеньки один из упавших камней, и к тому времени, когда взяла в руки поводья, собака уже исчезла.

Я была одна на склоне холма, но мне казалось, кто-то следит за мной, и когда повела лошадь обратной дорогой, то обнаружила, что не могу заставить себя обернуться на Малкин-тауэр.

Теперь я видела, что было позади у Дженнет Девис, уяснила, каким роскошным должен был показаться девочке дом Роджера и Кэтрин, с его толстыми шторами, турецкими коврами, писчими перьями и слугами. Видимо, она говорила Роджеру все, что он хотел слышать, только бы он позволил ей жить там; лежа под стеганым одеялом, долго и мучительно плела, как паутину, длинные умопомрачительные небылицы. Часть меня оправдывала ребенка, особенно если Дженнет надеялась, что ее оставят навсегда, как кукушонка, в гнезде Ноуэллов. Нет никаких сомнений, что, как только закончится суд, Роджер сбагрит ее гнуть спину на ферму или в дом наподобие нашего варить пиво или стирать белье. Как она проживет остаток жизни? Будет ли считать, что счастливые обстоятельства подняли ее с самого дна, или станет терзаться чувством вины до конца своих дней?

Когда я доехала до поворота с тропы на большую дорогу, была только середина утра, тусклое солнце высоко стояло на водянистом небе. Я взглянула налево в сторону Колна и направо, где находился Готорп. Через мгновение я приняла решение и, щелкнув языком и ударив пятками по бокам лошади, пустила ее галопом.