На следующее утро я встала перед самым рассветом и быстро оделась в сумерках, надеясь не встретить на пути из дома никого из слуг. Я выскользнула на улицу, осторожно заперев за собой дверь и спрятав ключ в карман. Было тихое летнее утро, и в другой год, в другой жизни я бы сочла его прекрасным. Я зевнула и посмотрела на пробуждающиеся с шелестом листвы деревья, потом направилась в конюшню. В большом амбаре мычали проголодавшиеся коровы, а за домом вздыхала река. Мне теперь приходилось ходить намного медленнее, поэтому у меня было время смотреть по сторонам. Один из юных конюхов уже трудился, нес в каждой руке по ведру, и я отправила его оседлать мою лошадь. Когда он вернулся, я велела ему передать мои слова управляющему.

– Позже, пожалуйста, найди Джеймса и скажи ему, что я уехала на целый день и что он не должен говорить об этом хозяину. Скажи ему: если хозяин об этом узнает, я брошу его драгоценные конторские книги в огонь и ему придется восстанавливать записи по памяти. Не забудешь?

Мальчишка по имени Саймон, который, вероятно, был на три-четыре года младше меня, озорно кивнул, в восторге от перспективы передать угрозу главному слуге.

Я пристегнула к седлу сверток с едой, которую умыкнула с кухни и завернула в салфетку, – сдобренный медом хлеб, сыр и виноград, печенье на потом, – и, прежде чем окончательно рассвело, выехала на дорогу, ведущую на север. Если Ричард вернется сегодня вечером, мне тоже нужно к этому времени быть дома.

* * *

Через несколько часов я с удовольствием увидела оживленный и шумный город. Стоял ясный и теплый летний день, и подниматься по холму к замку приходилось медленно, ибо улицы были запружены повозками и лошадьми. Не доезжая до караулки у ворот, я оглянулась назад, где далеко внизу, по сторонам от крутой извилистой улицы, раскинулся Ланкастер. Дома теснились повсюду, стиснутые вырастающими вдали холмами. От замка город просматривался как на ладони. Не сходя с лошади, я приблизилась к двум караульным в шлемах, неподвижно стоящим с мечами на бедрах, словно рыцарские доспехи.

– Я приехала навестить узника, – сказала я.

Они лениво оглядели меня.

– Имя? – буркнул один из них.

– Мое или узника?

– Ваше, – нетерпеливо процедил он.

– Флитвуд Шаттлуорт из Готорп-холла близ Падихема.

Страж смерил меня взглядом, обратив особенное внимание на выступающий живот. Потом он повернулся и исчез в широком зеве ворот. От долгого путешествия верхом спина у меня ныла, ноги горели, но я опасалась, что, если слезу с лошади, опять в седло уже не сяду.

Когда я уже начала сомневаться, что караульный вернется, он вышел в сопровождении дородного брюнета слегка помоложе. Тот был одет с изяществом: мягкие черные сапоги, бриджи и черный дублет с серебряными пуговицами, застегнутыми на упитанном животе. Широкие рукава колыхались у запястий.

– Мадам Шаттлуорт? – учтиво спросил он. – У вас есть разрешение на свидание? Меня зовут Томас Ковелл. Я коронер и комендант этого замка.

Я решила остаться в седле, чтобы сохранять преимущество в росте.

– Я приехала навестить Алису Грей, мистер Ковелл, если это возможно. – Имя узницы ему, по всей видимости, ни о чем не говорило, и я продолжила: – Недавно ее взял под стражу мой хороший друг Роджер Ноуэлл. Я была поблизости и захотела… справиться о ее благополучии.

Посещение невольников явно случалось не каждый день, ибо мистер Ковелл посмотрел на меня с удивлением и подозрением. Он соединил кончики пальцев.

– Хм-м… Боюсь, посетители в замок не допускаются. – Его глаза скользнули к моему животу. – Особенно в определенном положении – это может привести к волнениям, а нам беспорядки не нужны.

– Мистер Ковелл, – сказала я, – я преодолела долгий путь, больше сорока миль.

Лицо его оставалось безразличным, так же как и у смотрящих вдаль двух караульных по сторонам от него.

– Мой муж, Ричард Шаттлуорт, будет очень разочарован, если узнает, что вы чинили мне препятствия, особенно учитывая щедрые взносы его покойного дядюшки сэра Ричарда в королевскую казну не далее как пятнадцать лет назад, а также тот факт, что он исполнял службу верховного судьи в Честере и был посвящен в рыцари при дворе. Посему я не уверена, что мой усопший родственник посмотрел бы снисходительно на то, как жене его племянника пришлось претерпеть отказ. Мне бы очень не хотелось давать этому делу ход.

Мистер Ковелл открыл было рот, но передумал возражать.

– Как, говорите, имя узницы, которую вы желаете навестить? – спросил он.

– Алиса Грей. Ее доставили сюда примерно два дня назад.

Томас Ковелл снова смерил меня холодным взглядом, изучив во всех подробностях от шляпы до колец. Жирный подбородок заколыхался, и он вздохнул.

– У вас две минуты. Я дам вам в сопровождение одного надзирателя.

И так я прошла через ворота, совсем как Алиса за два дня до меня и тысячи других позже.

Войти в замок можно было только одним путем, и выйти тоже.

Лошадь я привязала позади привратников. Худой, хрипло дышащий человек с заостренным лицом, похожим на морду крысы, провел меня через тюремный двор, но не к главному фасаду замка, как я ожидала. Мы прошли вдоль внутренней стены направо, где теснились хижины и каменные строения. Походка у моего сопровождающего была размашистая, ноги колесом, поэтому он ступал с усилием, но решительно старался этого не показывать.

– А чегой-то вам занадобилось от этих бабенок? – непринужденно поинтересовался он.

Я пропустила его вопрос мимо ушей и окинула взглядом высокую каменную стену, ощущая пробирающий до костей холод, хотя стоял теплый летний день. Я не ожидала, что мы остановимся так скоро, причем снаружи: мы оказались перед низкой аркой у подножия одной из башен, забранной железной решеткой. Но дверь вела не на другую сторону замковой стены – темнота внутри значила только одно: она ведет вниз.

Я нахмурилась и спросила:

– Почему мы остановились?

– Это башня-колодец, – произнес мой спутник с лошадиной улыбкой.

– Я не понимаю. Алиса Грей должна быть в камере в ожидании суда. Отведите меня, пожалуйста, к ней.

– Да тут она.

Он указал на арочный проход. За ним было настолько темно, что я поняла, почему башня так называется – я действительно как будто смотрела в колодец и не видела ничего дальше чем на два шага, точно где-то впереди опустился черный занавес. Тюремщик снял с пояса большую связку ключей и долго перебирал их, пока кромешный ужас увиденного медленно доходил до моего сознания. За этой решеткой, в этой яме заперли мою подругу. Я никогда не бывала в тюрьмах и не знала, как может выглядеть камера, но это была не камера. Это было подземелье. Для меня словно закатилось солнце; все тепло и свет покинули меня, и я стояла, дрожа, уставившись на эти врата ада.

Из-за решетки донесся любопытный звук, и я поняла, что это был птичий щебет. На верхней ступени перепрыгивала с места на место зарянка, попавшая в западню. Может, она и могла проскочить между прутьями решетки, но она просила нас освободить ее.

– Чертова глупая тварь, – пробормотал тюремщик, отпирая и распахивая ворота. – Убирайся отсюда.

Он направился к птице, и она наконец взлетела и порхнула мимо нас, устремляясь к свободе. Я оперлась на холодную каменную стену, чтобы не упасть.

– Чего ж бояться-то? Вы ведь хотели туда, а?

Нет. Я ни за что не хотела туда спускаться, даже ради Алисы. Но я должна была это сделать, потому что, в отличие от нее, могла выйти оттуда.

Тюремщик закрыл решетку на верху лестницы, и, когда я услышала, как она лязгнула и ключ провернулся в замке, каждая жилка в моем теле затрепетала и в голове помутилось от ужаса. Спуск был похож на погружение в черную воду – такой непроглядной была темнота. Ступени уходили глубже и глубже в землю, и внизу оказалась еще одна дверь, из крепкого дерева или железа – я не разобрала во мраке.

– Подальше отойдите, – прохрипел тюремщик, вставляя в замочную скважину ключ. – А не то сомлеете от запаха.

Я отступила на несколько ступенек, мои паттены гулко стучали по камню. Я услышала лай тюремщика с другой стороны двери, потом в тусклом свете появилось бледное лицо, и худощавая фигура проскользнула в узкий проем.

– Алиса.

Стыдно признаться, но я заплакала – я, в своей богатой одежде, насытившаяся сыром и хлебом, с лошадью, ждущей меня снаружи. Она не плакала. Я не видела ее два дня, но, казалось, прошли многие годы – так она переменилась. Длинное лицо было белее луны, под глазами лежали тени, которых раньше не было. Она лихорадочно заморгала, словно мрак лестницы ослеплял ее. Платье у нее было грязным и выглядело сырым, на чепце виднелись потеки грязи. Спереди платье было забрызгано темными пятнами крови, и сзади, несомненно, тоже.

Она молча стояла, опираясь на стену, словно у нее не было сил. Рядом с ней появился тюремщик, закрывая дверь, и из-за его спины я услышала крики и вопли протеста, поскольку, видимо, он преграждал единственный источник света. Надзиратель не обманул: запах был невыносимым. Раньше Алиса пахла лавандой и мыла руки в фарфоровой миске, а теперь жила в выгребной яме под землей.

– Кто там еще? – выдохнула я.

– Все, голубушки, – прохрипел тюремщик. – Все ведьмы, ожидающие суда.

– Сколько их? – спросила я у Алисы.

– Не знаю, – прошептала она. – Очень темно и ничего не видно.

Губы у нее пересохли, язык с трудом отлип от неба, когда она заговорила. Зрачки были огромные, как стеклянные шарики.

Я проскакала несколько часов, чтобы добраться сюда, а теперь не могла выдавить из себя ни слова. В этот миг я, кажется, могла бы отдать ребенка из своего чрева за ее свободу.

Тюремщик разочарованно переводил взгляд с меня на нее и обратно.

– Вот так теплая встреча, а? Неужели сказать совсем нечего?

– У вас есть еда? – спросила я.

– Немного, – ответила она.

Когда тюремщик отвернулся, перебирая ключи, она покачала головой.

– Я помогу тебе.

Мой голос эхом отразился от стен. Эти слова прозвучали жалко, как обещание ребенка.

– Кэтрин тоже забрали, – прерывающимся голосом произнесла она.

– Кого?

– Кэтрин Хьюитт. Подругу моей матери.

И тут она заплакала.

Копуша – напарница ее матери в повивальном деле. Я вспомнила, как она рассказывала мне о ней в той теплой комнате на втором этаже дома маман, давным-давно, в другой жизни.

– Это все я виновата, – проговорила я.

– О чем вы? В чем ваша вина?

– Ну-те, ну-те, – произнес наш знакомец, неуклюже переминаясь с ноги на ногу.

Я повернулась к нему.

– Вы не могли бы оставить нас ненадолго? – попросила я.

– Оставить? Черта с два.

Я порылась в кармане юбки и вынула кошелек.

– Вот. – Я протянула ему пенни, и он набросился на него, как голодный пес. – Можете нас запереть, только возвращайтесь, когда я позову. Не уходите далеко.

Пошатываясь и тяжело дыша, он взобрался вверх по ступеням, захлопнул за собой решетку и снова запер ее. Его фигура на мгновение заслонила свет, и только когда он отошел, я смогла снова увидеть Алису.

– Пойдем, – сказала я, поднимаясь по лестнице. – Тебе нужен воздух и свет.

Она последовала за мной, и мы сели на верхней ступеньке, прижавшись спинами к решетке. Я старалась не вдыхать исходившее от нее зловоние: застоялый пот, рвота и засохшая кровь, и нечто еще – запах страха. Я не предполагала, что он может исходить от человека, но немедленно и безошибочно узнала его. Алиса перестала плакать, но слезы прорезали чистые дорожки на грязных щеках.

– Расскажи мне о Кэтрин, – мягко попросила я, беря ее руку.

– Она тоже здесь, вместе со всеми. Это я виновата – она ничего не сделала.

– Алиса, ты должна мне все рассказать. Почему тебя обвиняют в убийстве дочери Джона Фолдса? Это ведь с ним я видела тебя в «Челноке»?

Она кивнула и облизала губы, хотя язык был сухим.

– Я любила его, – очень слабым голосом произнесла она. – И Анну тоже. Я любила их обоих. Мы с Джоном были… вместе. Он частенько наведывался в «Герб королевы», там я с ним и познакомилась пару лет назад. Жена его умерла, осталась дочь. Он был веселым и добрым. Поначалу я думала, мы поженимся. Анне тогда не было еще и двух лет. Я присматривала за ней, когда он уходил на работу. Она была как маленький ангелочек, с пухлыми щечками и золотистыми волосиками, которые ни за что не хотели ложиться ровно, как ни расчесывай.

Сейчас Алиса почти улыбалась, и лицо ее просветлело от воспоминаний. Потом она снова помрачнела и шмыгнула носом.

– Джон сказал, что после смерти жены не будет заводить другую. Это было очень мучительно, объяснил он. Но я осталась, и мы жили все равно как супруги. Поэтому мой отец почитай что отрекся от меня. Называл меня шлюхой. Говорил, я никогда не выйду замуж и ни на что не гожусь, кроме как подстилаться под Джона, когда он налакается. Но я была счастлива с Джоном и с Анной. Мы были маленькой семьей. – Она помолчала. – Потом он стал приходить домой позже. Мы с Анной долго оставались вдвоем. Почти все время. А пока я играла роль ждущей дома женушки, Джон либо работал, либо прохлаждался в пабе. Я обманывала себя.

Алиса передвинула ноги и обхватила колени руками. Я снова взглянула на пятна крови у нее на платье, на немытые волосы, выбившиеся из-под чепца. Мне хотелось выкупать ее, одеть в чистую ночную рубашку, уложить в кровать, как ребенка.

– Даже когда до меня дошли слухи, что у него есть другие женщины, я не хотела верить. Время шло, он становился придирчивым, прижимистым, и мы с Анной жили на мое жалованье, потому что свои деньги он тратил на себя. А у девочки начались эти… не знаю, как это называется. Она цепенела, закатывала глаза, и язык распухал и вылезал изо рта. Я думала, она так балуется, потому что отца нет рядом. Когда я ему пожаловалась, он мне не поверил. Решил, я выдумываю, чтобы удержать его дома. Я перепробовала все известные мне травы, все растения. Пошла за помощью к Кэтрин, но даже она не смогла ничего сделать. Большую часть времени девочка была здорова, но, когда это происходило, она… Будто бы злой дух душил ее. Однажды мне пришлось идти на работу и оставить Анну дома одну. Джона я нигде не могла найти. Он должен был вот-вот вернуться, а я была близка к тому, чтобы потерять место.

Слезы снова потекли из ее глаз, лицо исказила скорбь.

– Я все еще любила его. Я всегда любила его, даже когда он не хотел приходить домой. Однако, не будь у нас Анны, все могло быть иначе. Может, я ушла бы от него. Ну вот, я отправилась на работу и попросила Кэтрин приглядеть за девочкой. И вдруг она прибегает и говорит: «Алиса, Алиса, иди скорее, тебе надо вернуться домой». И мы помчались в дом Джона, а она… – Алиса спрятала лицо в коленях. – Я не должна была оставлять ее.

Я обняла подругу за плечи, чувствуя ее тонкие косточки. За последние дни я выросла в размерах, а она уменьшилась. Сердце у меня было разбито. Это была иная боль, не та, какую я пережила, узнав о Джудит. Тогда меня одолевал гнев, на сей раз в душе была только печаль.

– Ты ничего не могла сделать, – прошептала я, прижимаясь к ее лицу щекой.

Наши слезы перемешались и затекали во рты. Я ощутила на губах вкус соли. Мы сидели так, пока она сотрясалась в моих руках, потом, через некоторое время, она притихла.

– Наверное, именно поэтому я так сильно хотела помочь вам, – тихо проговорила она. – Я думала, если помогу вам выносить дитя, это в какой-то степени… – Она замолчала, не в силах подобрать слов. – Я не сумела спасти одного ребенка, и, если смогу подарить жизнь другому…

– Если будет девочка, я назову ее Алиса Анна.

Она не улыбнулась, но в глазах промелькнула тень утешения.

– Вроде бы вы хотели двух мальчиков.

– И сейчас хочу. – Я опустила глаза на наши юбки – блестящая тафта кукурузного цвета и замызганная коричневая шерсть – и снова взяла ее руку. – Ничего не изменилось.

– Здесь кошмарно, – прошептала она. – Как в аду. Ни зги не видать, и от этого чудится, будто камера крутится. Одна женщина умирает. Демдайк. Она не доживет до суда. Еды не дают.

Я закрыла глаза и подумала, сколько съела за утро одна. Мне даже в голову не пришло…

– Я вытащу тебя отсюда, – сказала я. – Обещаю. Я вытащу тебя.

Новые ручьи слез потекли по ее щекам.

– Я вижу, чего все это стоит вам, – прошептала она. – Я не могу принимать ваши жертвы.

– К дьяволу, чего мне это стоит.

Сказав это, я почувствовала, как ребенок зашевелился, и внезапно мне пришло в голову, что, хотя сейчас мы все трое – Алиса, дитя и я – вместе и живы, очень скоро нас может и не быть, и нельзя предсказать, кто из нас уцелеет. Мы были связаны какой-то грозной судьбой, и сейчас было яснее прежнего: для того чтобы выжить, мы отчаянно, в равной мере нуждаемся друг в друге.

– Я спасу тебя, – повторила я, стискивая ее пальцы.

Она пожала мне руку и отпустила, затем с грустью взглянула на меня, и в ее живых золотых глазах зияла пустота.

– Я не собака, которую можно спасти из медвежьей ямы.

– Я спасу тебя от смерти, так же как ты обещала спасти меня. Ты выживешь.

– И Кэтрин, – прошептала она.

– И Кэтрин.

В этот миг громкий вопль, донесшийся из-за двери внизу лестницы, заставил нас обеих вздрогнуть. Потом в запертую дверь заколотили кулаки, и вопли превратились в душераздирающие крики. Мы с Алисой вскочили на ноги, а тюремщик подбежал и завозился с замком.

– Взбаламутили их, а? – проворчал он.

– Что здесь происходит? – эхом прозвучал другой голос с лестницы.

Приближались еще тюремщики. Решетка лязгнула, и железная рука схватила меня за плечо. Нас с Алисой грубо разделили, и внезапно я оказалась снаружи, а Алису проворно повели назад в темноту.

– Алиса! – крикнула я. – Я вернусь! Я вернусь!

Когда свирепый верзила сопровождал меня назад к воротам, дверь в подземелье со скрежетом распахнулась, и крики стали громче:

– Она умерла! Она умерла! Она умерла!

Слова вылетали, как вороны из леса, отражаясь от стен, но, не найдя исхода, так и оставались в каменном мешке.

* * *

Прежде чем отправиться в долгий путь домой, я остановилась в трактире в городе, где заказала три жареных цыпленка, двадцать мясных пирогов и по два галлона эля и молока, чтобы отправить все это в подземелье. Наняла двух мальчишек отнести еду и откатить бочки вверх по холму к замку и убедилась, что тот самый сипящий тюремщик отнес пищу вниз по крутым ступеням и вернулся ко мне с пустыми руками. Я опустила ему в ладонь еще один блестящий пенни и несчастных караульных тоже оделила монетами. Когда я предупредила их, что вернусь, они улыбнулись, словно удивляясь моей наивности.