В Падихеме был базарный день, и деревня полнилась людьми, животными, зычными криками торговцев и стонами скота. Я въехала на конюшенный двор «Челнока в руке», едва замечая любопытные взгляды, прикованные к Паку и ко мне. Пса я взяла с собой и попросила мальчика с тряпкой в руках позвать хозяина. Он ушел по коридору, в котором я была не так давно, перед тем как Алиса помогла мне раскрыть глаза. Теперь мне хотелось закрыть их.

Появился мужчина, стоявший в тот раз за стойкой, с красным лицом и гнилыми зубами.

– Во время прошлого визита я не представилась, – тихо сказала я. – Меня зовут Флитвуд Шаттлуорт. Я живу в Готорп-холле.

– Я знаю, кто вы, – ответил он без враждебности. – Я Уильям Тафнелл, хозяин таверны.

Тут он заметил возле меня Пака и чуть не подпрыгнул.

– Сюда нельзя с собакой, мадам. Прошу прощения. Даже такой знатной особе, как вы.

Я кивнула, огляделась и заметила очаг, который еще недавно чистила Алиса, и столы, которые она вытирала.

– Я не займу у вас много времени, у меня лишь один вопрос, – сказала я. – Вы когда-нибудь слышали о Джоне Фолдсе или его дочери Анне?

Уильям тупо уставился на меня.

– В Падихеме нет никого с таким именем. Если у него есть рука, чтобы поднимать пивную кружку, он бывал бы здесь.

– В Колне есть трактир, кажется, «Герб королевы».

– Ну да, – настороженно ответил он.

– Ваша работница Алиса Грей ведь оттуда пришла к вам искать место?

– Мой шурин послал ее ко мне, да. Только ее здесь больше нет.

– А как зовут вашего шурина? Он хозяин того трактира?

– Питер Уорд, мадам. И да, он хозяин. Вы найдете его там, если он вам нужен.

* * *

«Герб королевы» располагался на краю деревни в нескольких милях вверх по реке, и я представила, как Алиса помогала немощному оцепенелому Джону Лоу добраться сюда. Это был маленький трактир, не больше таверны, и, едва я переступила через порог, в нос ударил тот же запах кислого пива. Зал был пуст, скамьи и столы старые, но тщательно выскобленные, пол посыпан свежими опилками.

Я оставила Пака снаружи, привязав его к столбу. Женщина с метлой в руках стояла в дверном проеме за стойкой, громко что-то рассказывая. Я подождала, пока она закончит, сцепив перед собой руки. Женщина заметила, что за ней наблюдают, и, повернувшись взглянуть на меня, не слишком приветливо раззявила рот.

– Что вам угодно?

Она оглядывала меня снизу доверху, стискивая красными руками черенок метлы.

– Меня зовут Флитвуд Шаттлуорт. Мне нужен хозяин, мистер Уорд.

Она могла бы позвать его, не сходя с места, но удалилась в дверь, и я услышала ее шепот. Через мгновение выкатился бочкоподобный мужчина с копной седых волос, такой огромный, что от топота его сапог содрогался утрамбованный земляной пол.

– Слушаю.

– Это вы мистер Уорд, который нанял на работу Алису Грей?

– Будь у меня на шляпе перо для каждого, кто наведывается сюда, справляясь об Алисе Грей, я бы выглядел как курица. Что она учинила теперь?

Подобный выбор слов меня удивил.

– Она ничего не сделала. Я ищу ее отца.

– Джо Грея? А что вам от него нужно?

– Я бы хотела с ним поговорить.

– От него не добьешься ничего дельного.

Я ждала.

– А живет в полумиле отсюда, если идти в ту сторону по тропе, потом свернуть направо и чуть вверх по холму, где заканчивается лес. А что вам от него нужно?

– Это мое дело. А кто еще справлялся об Алисе?

– А-а… – Он повел большущей рукой. – Один судья, это на той неделе было. Говорю ему: «Уверены, что не промахнулись?» А до того лучше вам и не знать – такая чумичка заявилась, жуть – один глаз на небесах, другой в аду. И мамаша ее, визжащая, как свинья на бойне. Один бог знает, чего им от нее понадобилось.

– Вы имеете в виду Демдайк и Элизабет Девис?

– Демдайк, точно. Это, значится, демоница. Два семейства из тутошних окрестностей заточили за колдовство, поверите ли, – Девисов и старуху Четтокс с дочерью. Кое-кто мне нашептал, будто они соседи и на ножах друг с другом, и оба дома в сговоре с дьяволом. А малый, что пожаловал пару месяцев назад, интересовался тем растяпой, которого она околдовала. Скатертью дорога им всем. Я тут таких не держу – народ ко мне не пойдет, коли прознают, что у меня ведьмы обретаются. Вот потому-то мне и пришлось выгнать Алису – то и дело про нее спрашивали. Давненько она у меня работала. Но отпугивала посетителей, паршивка.

– И вы от нее избавились, – холодно произнесла я.

– Вольно ли, невольно, но она впуталась в дурные делишки.

– Все, что она сделала, – это привела сюда того беднягу.

– Лучше бы не утруждалась. Ничего мне это не принесло, окромя бед, так-то. Все причитал и хныкал о собаках в его комнате, иглах, проклятиях. Вот кого и впрямь надо посадить под замок, но она умоляла меня позволить ему остаться.

Я оглядела пустые столы и стулья, полные бочки, ждущие, когда их содержимое перельется в мужские глотки. Этому человеку нужно было вести свое дело, и, возможно, в его словах была доля истины, но, избавившись от Алисы, он бросил на нее тень, намекнув на причастность к темным делам.

– Вы знаете Джона Фолдса? – спросила я наконец.

– Значится, и он вам тоже нужен? Не везет ей с мужчинами, этой Алисе, что со старым папашей, что с Джоном Фолдсом.

Я навострила уши.

– Простите?

– Захаживает он сюда время от времени. Ну, заходил, пока… Давненько я его не видел. Не знаю, где обретается.

– Пока что?

Питер почесал сбоку свой огромный живот.

– Дочка у него давеча померла. Сколько это прошло, Мэгги? С полгода, надо думать.

– И он с Алисой…

– Ну, вроде как женихались. Он раньше был семейный – жена его Богу душу отдала. Она-то, Алиса, себя блюла, лишнего никогда не дозволяла. Но к венцу они так и не пошли. А Алису вы сейчас здесь все одно не найдете, не взыщите, что разочарую. И папаше ее навряд ли ведомо, куда она запропастилась. Попробуйте поспрашивать в «Челноке» – там она теперь служит, в Падихеме.

– А как он выглядит? – Во рту у меня пересохло.

– Джон-то? Волос темный, сам высокий. Видный парень был, пока пьянка его не доконала, а, Маргарет? То-то ты на него заглядывалась.

Маргарет закатила глаза и игриво хлопнула его по руке.

Итак, мужчина, который расстроил Алису в «Челноке», был Джон Фолдс. Предположение, будто бы Алиса убила его дочь, было абсурдным. И она его любовница? Лицо у него приятное, но он за милю излучает праздность и расточительство.

Я сдержанно поблагодарила Питера и его жену и, прежде чем пойти за своей лошадью, взглянула на маленькие окошки на втором этаже таверны. Интересно, в которое из них торговец Джон Лоу смотрел, лежа на одре болезни.

Дорога вилась в одну сторону в Колн, а в другую убегала в открытые поля и к рощам. Вокруг пели птицы, и их жизнерадостный хор гулко звенел у меня в ушах, пока я медленно выезжала из деревни. Землю размыло дождем, и лошадь ступала нетвердо. Пак тяжело шлепал лапами рядом, и в спокойном чистом воздухе я представляла Алису на той же тропе, так же хорошо знакомой ей, как мне лес у Готорпа.

Я так мало знала об Алисе, хотя она так много знала обо мне. Однажды она сказала, что собиралась выходить замуж, и женихом, по всей видимости, был Джон. Она отчаянно тосковала по матери и нашла родственную душу в ее старой подруге Копуше Кэтрин. Об отце она говорила редко и без теплоты. Вот такие крохи были мне известны, но они были подобны мазкам кисти по краям холста – всей картины я не видела.

Дорога шла через лес с высоченными деревьями, каких не увидишь в окрестностях Готорпа. Я поежилась, подумав о том, как Джон Лоу встретился с Элисон под этой шепчущей листвой. Я не отрываясь смотрела вперед, пока стволы и ветви снова не уступили широким полям, и все это время пыталась отбросить ощущение, будто за мной наблюдают. Как и сказал Питер, справа местность начала повышаться, и показалась притулившаяся на склоне холма приземистая темная хижина. К ней вела размытая дорога, и я направила лошадь вверх, стараясь объезжать самую топкую грязь. Тонкая ниточка дыма вырывалась из трубы, и ее тут же рассеивал ветер. Мазанка из плетеных ветвей акации и глины, с соломенной крышей, была не намного выше моего роста, даже ниже, чем чулан у меня дома. Стекол в окнах не было, но имелись ставни, открытые, чтобы впускать свет. Низкая стена окружала хижину, на клумбах гнили увядшие цветы. Несколько ярких головок выглядывали из-под сорняков, как фонарики. Я вспомнила, как Алиса говорила об огороде, где ее матушка выращивала травы, и заключила, что он, должно быть, на заднем дворе. Дом стоял на открытом месте, и с лицевой стороны трудно было защитить растения от ветра и проливного дождя.

Я энергично постучала в дверь, и через несколько мгновений она открылась. Джозеф Грей оказался старше, чем я ожидала, старше даже, чем Роджер. Или, может быть, просто выглядел так из-за бедности. Сгорбленный, он, казалось, находился в постоянном движении, даже когда не шевелился: дрожал всем телом, непрестанно жевал губами, словно у него был тик. Светлые, как у Алисы, локоны спадали на плечи. Глаза были ясно-голубыми, тело донельзя худым: одежда висела на нем и выглядела так, словно ее не мешало на недельку замочить в щелочном растворе.

– Мистер Грей? – сказала я. – Я Флит…

– Знаю я, кто вы, – пробурчал он. – Она у вас работала, верно? Входите. Сдается мне, у вас есть что мне сказать.

В доме было очень тепло: в очаге посередине комнаты огонь горел так весело, словно на дворе стоял не июль, а декабрь. Поднимающийся дым выходил сквозь дыру в крыше, и я подумала о том, какой холод и сквозняк царят здесь обычно, если жилище открыто непогоде. Две низкие кровати, одна из них разобранная, стояли по сторонам очага, а земляные стены, несомненно сырые и студеные, были завешены кусками тряпок. Мебель составляли только стол, два табурета и шкаф. У огня на застеленном камышом полу лежали оловянные горшки и котелки, которые выглядели немытыми. Значит, Алиса и ее отец готовили пищу, спали и жили в этой хибаре, полной дыр, в которых непрестанно свистел ветер.

Джозеф заговорил:

– Сдается мне, вы здесь из-за клячи?

– Какой клячи? – переспросила я.

– Которую вы дали Алисе. Вы ведь получили ее назад, стало быть, мне головная боль без надобности.

Я растерянно уставилась на него.

– Вы про лошадь, которая пропала?

– А то про что же. – Рот его продолжал двигаться, даже когда он ничего не говорил, и я предположила, что он жует табак. – Я вернул тому субчику деньги. А она хоть бы спасибо. Ей начхать.

Он засеменил к кровати и сел на нее. Я осталась на месте, с трудом дыша в гнетущем жаре очага. Джозеф облизал губы и взял с пола пивную кружку, изучил ее содержимое и выплеснул его в рот.

Так вот что случилось с серой ломовой лошадью – отец Алисы продал ее. А дочь каким-то образом сумела забрать ее назад. В груди у меня внезапно стеснилось, и на короткое мгновение меня переполнили чувства. Но я разгладила юбки и выпрямила спину.

– Мистер Грей, я приехала не из-за лошади. Ее вернули, так что забудем об этом. Я здесь, потому что Алису арестовал Роджер Ноуэлл, который взял себе в голову, будто она убила ребенка.

Несколько мгновений он смотрел стеклянными пустыми глазами в огонь, потом поднял их на меня и произнес:

– А?

– Мистер Грей, ваша дочь в большой беде. Я сделаю все возможное, чтобы помочь ей, но подумала, что вам нужно знать об этих гибельных обвинениях. Ее увезли в Ланкастерскую тюрьму, где она будет ждать суда, который соберется в следующем месяце, но дело не должно зайти так далеко. Я не допущу этого. Мистер Грей, вы меня слушаете?

– Бьюсь об заклад, та кляча вам даже не нужна, верно? Одной больше, одной меньше. Держу пари, у вас целая конюшня, стоят лошадки, как солдаты, ждут, когда их призовут на службу.

Он небрежно откозырял и снова опрокинул в рот грязную пивную кружку, хотя она казалась пустой.

– Мистер Грей! Вы меня слышите? Вашу дочь обвинили в колдовстве и заточили в темницу. Вы что-нибудь знаете об этом?

Он рыгнул.

– Видать, по материнским стопам пойдет. – Он чиркнул пальцем поперек шеи.

У меня рот раскрылся от удивления.

– Ее могут повесить, а вам все равно? Не хотите и пальцем пошевелить, чтобы помочь ей?

– Я хочу… это… – Он не нашел слов, и его взгляд снова стал пустым. – Узнать, где мне брать эль. Потому что ее нету! И у этого гнусного сквалыги Питера Уорда тоже. Он тут рукой подать, но теперь я должен таскаться дальше, он, видите ли, меня не обслуживает. А я пожилой человек, мадам как-вас-там.

Жар был таким сильным, огонь ослепляющим, а Джозеф Грей столь раздражающим и чудаковатым, что я больше не могла оставаться ни на минуту в этой конуре. Но я пришла по делу и обязана была его выполнить ради Алисы. Я медленно пошла к незаправленной кровати в самом сыром углу комнаты. Даже большой амбар в Готорпе был теплее и суше – неудивительно, что девушка так легко согласилась ехать со мной к маман.

На кровати лежал какой-то тряпичный сверток, хотя это могло быть некое существо, которое притащила кошка. Я подняла влажную безжизненную куклу – грубо сшитая из старых шерстяных лоскутков, она напоминала чучело, набитое волосом, с головой, руками и ногами. К нему крепилось нечто любопытное, и, хотя дым и жар были невыносимы, меня прошиб озноб, когда я поняла, что это фигура ребенка, связанного волосами с женщиной. Черными волосами. Я вспомнила, как таинственным образом исчезли пряди, покрывавшие мою подушку и на мгновение ощутила едва уловимый запах лаванды. Мои глаза по непонятной причине наполнились слезами, и я положила куклу на кровать.

– Мистер Грей, – сказала я, возвращаясь к тому месту, где он сидел, дергаясь и бормоча. – Алиса рассказывала мне о своей матери, Джилл. – Я ждала ответа, и что-то промелькнуло в его бессмысленных голубых глазах. – Она очень скучает по ней, и я уверена, что вы тоже. Одного близкого человека у вас уже забрали. Неужели вы не сделаете всего возможного, чтобы подобного не случилось с Алисой? У вас ведь больше нет родных.

Он вскинул голову, как будто спал, и диким взглядом уставился на что-то невидимое мне. Я с большим трудом присела рядом с ним, юбки встопорщились вокруг.

– Ваша дочь была очень предана мне и в последние несколько месяцев оказывала неоценимую помощь. Извините, что отобрала ее у вас, – неискренне произнесла я. – Я помогу ей, я должна отплатить ей добром на добро.

Дым уже невыносимо щипал мне глаза; Джозеф, наверное, решил, что я растрогалась до слез.

– Мистер Грей, – снова обратилась я к нему.

Взгляд его просветлел, и он сосредоточился. Губы его раздвинулись, казалось, он заговорит, но вместо этого он обнажил все свои коричневые зубы, и я не сразу поняла, что он смеется.

– Ведьм ведь жгут на кострах, так? – прохрипел он, указывая в огонь.

– Что?

Я встала, еще более встревоженная.

Он тыкал пальцем в мои юбки.

– Ведьм жгут на кострах!

Языки пламени лизали подол моего платья. Пак залаял, и ужас обрушился на меня с такой силой, что я чуть не ослепла. Я бросилась к двери и на открытом воздухе отчаянно стала сбивать пламя. Огонь ослаб, но не потух. Я лихорадочно стала оглядываться, ища корыто, что угодно, и заметила у стены старое ведро, наполненное дождевой водой. Пак лаял и метался вокруг меня; я схватила ведро, опрокинула все его содержимое на подол платья, и, когда у моих ног образовалась коричневая лужа, увидела, что яркое пламя погасло.

Из хижины все еще доносился хохот Джозефа Грея. Я стояла на дворе, тяжело дыша, Пак кружил вокруг меня, словно отражал наступление невидимой армии. Ветер трепал меня со всех сторон и вытягивал тонкие темные нити дыма из моего загубленного платья. Рубиново-красная юбка сделалась черной, в ней зияла ужасная рана. Не знаю, как долго я так стояла, но Джозеф Грей не вышел, и мне понадобилось время, чтобы унять дрожь и забраться в седло. Лошадь я пустила галопом, Пак мчался следом. Я не могла бы скакать быстрее, даже спасаясь от самого дьявола.

* * *

В ту ночь, когда я спала в комнате одна, меня навестил таинственный гость. Я проснулась, ощутив, как теплый мех коснулся моей руки. В кромешной тьме я слышала только свое дыхание. Я почувствовала, как на кровати где-то возле моих ступней кто-то шевелится. Дыхание застряло у меня в горле, когда нечто снова заворочалось, словно устраивалось поудобнее. Мне представился Джозеф Грей, стоящий в моих темных покоях с мертвым кроликом, свисающим из грязного кулака.

Я закрыла глаза, силясь унять колотящееся сердце. Чепуха, приснилось. И все же я знала, что это не сон.

Между ударами сердца я ощутила, как что-то спрыгнуло с кровати, и услышала легчайшее, тишайшее приземление на пол. Это не мог быть Пак – слишком невесомое тело, слишком бесшумный прыжок. Мои руки замерли поверх одеяла; я была слишком напугана и оцепенела. Ребенок пнул изнутри ножкой, словно говорил: я тоже это чувствую.

Я ждала: или что-нибудь случится, или я умру от ужаса. В полной темноте я, однако, рассмотрела, как нечто двинулось к двери и исчезло.

Вернувшись из своей поездки, я пробралась в дом и поспешила наверх, кутаясь в плащ, как контрабандист. Сунув его в гардероб, я направилась в свою комнату и подняла шум, сделав вид, будто упавшая свеча подпалила мне платье.

– Ой! – кричала я, почти веря самой себе. – Ой, ой!

Я задула свечу, чтобы она была еще горячей, и бросила на пол у ног.

– Платье! – голосила я, когда вошла одна из горничных.

Девушка была напугана, видимо, подумала, что я теряю ребенка. Она отвела меня к креслу и усадила, и я отдувалась, часто дышала и изображала испуг, что было нетрудно: требовалось всего лишь вспомнить вытаращенные стеклянные глаза Джозефа Грея и пламя, терзающее подол моего платья.

После ухода ночного гостя я лежала без сна, пока на лице высыхал пот, сердце замедляло ритм, а ребенок внутри снова засыпал. Я думала об Алисе. Мои кошмары навещали меня только в беспамятстве, а Алиса проживала свои наяву. В темноте меня настигли слова ее отца: «Ведьм жгут на кострах, так?»

Я пыталась представить Алису ребенком, росшим в том продуваемом сквозняками доме с чудаковатым папашей и доброй матерью. Хотя я уже встретила двух человек из ее жизни, я не стала лучше понимать ее, девушку, не ведающую своего дня рождения и не умеющую написать свое имя, но обладающую мужским умом, знающую свойства всего порожденного землей и способную успокоить взбрыкнувшую лошадь одной только ладонью.

Я закрыла глаза и стала молиться о том, чтобы она спаслась.