Из нашей с Алисой комнаты был виден передний двор, а также склон холма с подъездной дорогой к имению и обрамляющий ее с обеих сторон лес, где в изобилии водились куропатки и фазаны. Однажды утром снаружи раздался стук копыт, и я решила, что наконец приехал Ричард. Но подойдя к окну, я увидела спускающуюся из седла молодую женщину в горохово-зеленом платье с талией, о которой я могла только мечтать, и вторую, попроще, в алом платье, стоящую рядом. Я узнала их и ахнула.

– Приехали сестры Ричарда, – сказала я Алисе, задыхаясь от ужаса.

В то утро я встала поздно и, только что закончив завтракать, сидела в пеньюаре, изнывая от жары и предаваясь лени. Отпрыгнув от окна, я бросилась укладывать волосы на валики. Маман уехала в деревню, но я не знала, когда она вернется, так что мне пришлось играть роль хозяйки.

Миссис Энбрик, экономка, подошла к моей двери и энергично постучала.

– Мадам, к вам с визитом ваши невестки.

Экономка была приветливой, приятной женщиной с мягкой кожей и лучистыми глазами – я диву давалась, как они с маман уживались в течение столь долгого времени. Судя по голосу, сейчас она пребывала в радостном оживлении: гости редко заглядывали в этот дом. Я поблагодарила ее и, когда шаги смолкли, обернулась к Алисе и тихо проговорила:

– Не показывайся им. Разумнее остаться здесь.

– Они ведь не знают, кто я?

– Нет, но они невероятные болтушки, и у них нюх на сплетни, как у охотничьих собак, так что лучше не попадаться им на глаза.

Я закрыла за собой дверь.

Элеонора и Анна сидели в гостиной маман, где всегда было прохладно. Однако из окна открывался приятный вид на регулярный сад на заднем дворе, устроенный в старомодном стиле, скорее по необходимости, чем ради красоты, поскольку на этих высоких, продуваемых ветрами пустошах выживали только самые выносливые растения.

У обеих сестер Ричарда, как и у него, были светлые волосы и чистые серые глаза, но Элеонора отличалась привлекательностью, а Анна обладала заурядной внешностью.

– Флитвуд! – заворковали они, когда я вошла.

Обе мгновенно заметили мой живот, обтянутый серебряной тканью и выступающий между половинками верхнего платья без рукавов. Мы расцеловались и уселись у окна, где слабое солнце ласкало мне лицо.

– Мы услышали, что ты будто бы здесь, и это оказалось правдой! – бойко заявила Анна. – И без Ричарда!

– Да, без Ричарда. – Я попыталась выдавить улыбку. – От кого вы слышали?

– Мы гостили у друзей в Кендале – ты знаешь Беллингемов из Ливенс-холла?

Я отрицательно покачала головой.

– Одна из их служанок – кузина одной из здешних девушек с кухни. Мы не смели поверить этому, когда она сказала, что ты приехала сюда на лето, но много ли в графстве женщин по имени Флитвуд Шаттлуорт? И вот ты здесь! Совсем одна?

– Совсем одна.

Почувствовав облегчение, я удобно откинулась на спинку кресла. Почистить зубы я не успела, и во рту все еще сохранялся кислый утренний вкус.

– Это ненадолго. – Элеонора указала на мой живот. – Какая ты забавная: уехала от мужа, можно сказать, на сносях. Полагаю, жены дворян в здешних местах делают что заблагорассудится.

Она издала звонкий смешок. Слушая ее, ни за что не скажешь, что она провела всю жизнь в лондонском особняке.

Прежде чем я успела поинтересоваться, о чем еще поведала служанка, Элеонора продолжила:

– Как это волнующе: новый наследник Шаттлуортов. Ты приготовилась? У тебя есть повитуха?

Я кивнула.

– Ну, передашь ее мне, когда разрешишься от бремени. В последнем письме я намекнула на это Ричарду, но тогда еще ничего не было решено. До конца года я выйду замуж!

Я изобразила восторг.

– Чудесная новость. Кто будущий муж?

– Сэр Ральф Эштон.

И Анна, и Элеонора были старше меня. Когда мы с Ричардом поженились, я была в восторге от возможности провести полгода с ними в Лондоне, однако после тринадцати лет одиночества отвыкла от светских разговоров, от непрестанных любезностей и подтрунивания. Всю жизнь мне хотелось иметь сестер, но, стоило им у меня появиться, не могла дождаться, когда избавлюсь от них, их болтовни, проворных маленьких ручек и бесконечных расспросов.

– Флитвуд! – отвлекла меня Элеонора от размышлений. – Я говорю, свадьба, скорее всего, состоится в Михайлов день. К концу сентября ребенок уже родится?

– Возможно.

Я размышляла, что им известно – и известно ли вообще – о любовнице Ричарда, Джудит, но, пока я прикидывала, стоит ли об этом спрашивать, миссис Энбрик принесла графин с хересом и три венецианских бокала. Она одобрительно посмотрела на нашу женскую компанию, довольная тем, что дом открыл двери для общества. Щедро наполнив бокалы, я провозгласила тост за предстоящую свадьбу Элеоноры. Анна улыбалась, но я видела, что на самом деле она удручена отсутствием брачных перспектив. Я невольно подумала, что она, как и Алиса, счастливица. Бокал я осушила полностью; херес был сладким, но в то же время обжигающим.

– Флитвуд, почему ты здесь одна, без Ричарда? – спросила Анна, слабо улыбнувшись и поправив платье.

С бледными лицами, в сверкающих на солнце фрезах они были похожи на две маргаритки.

Я потянулась рукой к собственному воротнику, чтобы почесать под ним.

– Я…

Внезапно ребенок толкнулся, и мои руки мгновенно легли на живот.

– Он шевелится?

– Да.

– Можно потрогать?

Я была слишком удивлена, чтобы отказать, и в мгновение ока четыре маленькие белые руки прижались к моему платью. Мне это было неприятно, и я неловко заерзала.

– Как удивительно и странно! – восклицали они, широко распахнув глаза и глядя на мой живот.

Я пожелала, чтобы ребенок успокоился, и он угомонился.

– Как ваша мать? Она будет скучать по тебе, Элеонора, когда ты покинешь Форсетт.

– Здорова, но выезжает теперь реже, – ответила Элеонора. – Полагаю, она будет тосковать по мне. Но с ней ведь останется Анна, – самодовольно добавила она.

– Какие новости в Йоркшире? – поинтересовалась я.

– Ничего интересного. Не то что в Ланкастере.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты, разумеется, знаешь о ведьмах из Пендла? Ходят слухи, что будет суд и человек десять приговорят к повешению. Слуги в Ливенсе поговаривают, такой казни стольких ведьм сразу Англия еще не видела. Неужели ты ничего не слышала?

Я перевела дух.

– Слышала кое-что.

Я подумала об оставшейся наверху Алисе, которая склонилась над туалетным столиком с пером в руке. Пергамента у нас не было, поэтому прописью ей служили страницы материной «Демонологии» – освоив написание своего имени, она уже выводила фамилию.

– Ну и что ты об этом думаешь?

– Даже не знаю, ведь я здесь, – холодно произнесла я. – И не слушаю болтовню прислуги.

Элеонора при этих словах вспыхнула, а Анну передернуло.

– Интересно, как они выглядят. Я рада, что у нас в Йоркшире нет ведьм, я бы спать по ночам не смогла.

Элеонора издала высокий звонкий смешок.

– Вряд ли тебе грозит опасность, Анна. Они колдуют только друг против друга и против своих странных соседушек. Говорят, замуровывают в стены своих домов кошек и колют младенцев иглами, чтобы пить их кровь. И, судя по всему, Ланкашир ими просто кишит. Ты уверена, Флитвуд, что хочешь вернуться и растить там сына? – поддразнила меня Элеонора.

– Они убивают детей, – с восторгом добавила Анна. – А еще будто бы держат животных, в которых вселяется сам дьявол.

– Во всяких лягушек, и крыс, и котов! – выкрикнула Элеонора, и сестры скорчились от смеха.

– Вы знаете женщину по имени Джудит? – перебила я их.

– Джудит? Нет. Она что, ведьма?

Я не ответила и снова наполнила бокалы. Херес быстро одурманил меня, и язык развязался.

– Давайте прогуляемся по саду. На улице тепло.

Дело было в том, что я больше не могла ни секунды сидеть с ними в этой убогой комнате. Мы встали, и у меня закружилась голова. Я вывела их наружу; небо было бледным, а ветер теплым. Мы прошли вдоль бокового фасада дома, Элеонора собрала букетик цветов и прижала его к груди.

– Я похожа на невесту? – спросила она.

– Самую красивую из всех, что я видела! – ответила Анна.

Они принялись кружиться в своих юбках, поворачивались снова и снова, но Анна вдруг остановилась, заметив, что я не смеюсь и не дурачусь вместе с ними.

– Флитвуд, знаешь, ты какая-то не такая, – проговорила она. – Точно не знаю почему; что-то в тебе… того.

– Красноречива, как всегда, Анна. – Элеонора хрюкнула, как свинка.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– Вообще-то ты всегда была довольно меланхоличной. Но сейчас как будто… тебе это к лицу.

– Меланхолия?

– Да, ты слегка печальная. Но выглядишь по-другому, словно старше стала… Словно что-то знаешь.

– Этого мне только не хватало, – пробормотала я. – Я бы предпочла не знать.

Элеонора в замешательстве взглянула на меня.

– О чем?

Вокруг нас все замерло; ветер на мгновение стих. У меня мутилось в голове от хереса, яркого солнечного света, зеленых склонов вокруг.

– О вашем брате, – с невинным выражением лица ответила я.

Анна тоже остановилась, и они обе молча уставились на меня.

– И его любовнице. О ребенке, которого она ждет. Вы не знали?

Симпатичный букетик выпал из рук Элеоноры, рассыпался по тропинке. На их лицах были одинаковые гримасы ужаса.

– Ты шутишь.

– Я видела ее собственными глазами. Она живет в Бартоне, в моем родном доме. Там он прячет ее.

Стая птиц взлетела с растущих поблизости деревьев, захлопав крыльями у нас над головами. Я посеяла семена, и теперь, хочу я того или нет, они прорастут.

– Ты уверена? – слегка дрожащим голосом спросила Анна.

– Совершенно. – Я проглотила ком в горле.

– Но вы ведь женаты всего…

– Четыре года.

Сейчас мне было семнадцать, но я столько всего пережила, будто мне вдвое или втрое больше. Мой муж уже завел любовницу, хотя я еще не стала почтенной матроной с седеющими волосами и морщинами у глаз. Я подозревала, что была даже моложе нее, но каждый раз, когда думала о ней, она становилась в моих глазах только красивее. Ребенок, которого я хотела подарить Ричарду, сейчас представлял собой намного бо́льшую ценность: он гарантировал мне место в доме и в семье. Без него я была бы лишь декоративным элементом, женой только по названию. Сейчас я отдавала себе в этом отчет. Если это дитя умрет внутри меня, как остальные, я могу с тем же успехом навсегда остаться в материнском доме, ибо тогда во мне не будет никакой надобности. Мысль об этом заронила в мою душу твердое зерно ужаса. Я должна родить Ричарду наследника, чтобы обеспечить себе будущее, ибо, если ребенок умрет, мне лучше умереть вместе с ним.

В угрюмом молчании мы еще два раза обошли вокруг сада; временами Анна и Элеонора делали неловкие замечания по поводу неприветливой погоды и о том, как сильно Уэстморленд отстает от Йоркшира в модах, и сшил ли кто-то из Беллингемов в последние пять лет себе новое платье.

Скоро они засобирались в путь, сказав, что не станут дожидаться возвращения маман, а заберут из таверны в деревне своего управляющего и отправятся обратно в Йоркшир. Но когда мы шли к конюшням и проходили мимо двери кухни в задней части дома, она открылась и на пороге внезапно возникла Алиса.

В старом фартуке поверх одежды, с корзиной в руках, она слегка округлила рот от неожиданности. Мы обменялись долгими взглядами, и Анна с Элеонорой заметили эту минутную неловкость, поскольку обычно прислуга остается незамеченной.

– Кто это? – спросила Анна.

Я облизала губы.

– Никто. Алиса, иди в дом.

Я натянуто улыбнулась ей и продолжила путь. Алиса не двинулась с места, и тут я поняла, что сказала. Земля словно ушла у меня из-под ног, накренилась, потом выровнялась. Через мгновение Алиса отступила в кухню, и дверь закрылась.

Ужас угнездился у меня в животе, извиваясь и скользя, как угорь, и я не осмеливалась взглянуть на Анну и Элеонору, ибо не знала, много ли им известно. Но я точно знала, что надо вести себя как ни в чем не бывало, будто бы Алиса действительно никто.

– Знаете, я вдруг почувствовала, что очень устала, – слабо промолвила я. – Может быть, послать за вашими лошадьми? Думаю, мне нужно прилечь.

Как только мы торопливо распрощались и сестры Ричарда поскакали вниз по продуваемому ветрами склону, я вернулась в гостиную, где допила остатки хереса из графина. Случилось нечто очень дурное, и я не могла предугадать, какими бедами отзовется моя оплошность. Глупо было с моей стороны рассказывать девушкам о любовнице Ричарда; это ничуть не улучшит мое положение, а мужа только прогневает. И произнести в открытую имя Алисы… Девушки, конечно, не знают, что это та самая Алиса Грей, чье имя в списке ведьм, которых могут разыскивать для привлечения к суду в соседнем графстве. Или знают?

К тому времени, когда поднялась в свою комнату, я была пьяна, а еще даже не наступил полдень. Алисы нигде не было видно, поэтому я села на край кровати и скинула туфли.

Сестры Ричарда и его мать – если та еще не знает о содержанке сына, – несомненно, попеняют ему по поводу Джудит, и теперь он может осерчать на меня еще больше. Не исключено, что я стану предметом пересудов и в Йоркшире, и в Ланкашире, и мое имя будут трепать в парадных залах и столовых. Впрочем, злилась я больше на мужа, чем на себя. Это он во всем виноват, и маман тоже хороша – знать о Джудит и скрывать это от собственной дочери, причем постоянно допекая меня требованием родить ребенка, как будто я сопротивлялась, как будто не осознавала важности появления на свет наследника. Раньше я думала, что подвела всех, не справившись со своей прямой обязанностью, но, лежа на кровати, куда лился теплый свет, пришла к заключению, что они тоже меня подвели.

Но не все.

Видимо, я заснула, потому что в какой-то миг почувствовала на лице что-то влажное. Открыв глаза, я увидела Алису, склонившуюся надо мной с тазиком и мокрой тряпкой.

– Я подумала, у вас жар, – сказала она.

Язык у меня пересох, и я все еще чувствовала давешний дурман. Подмышки вспотели.

– Слишком много хересу выпила, – объяснила я.

Ребенок внутри меня тоже угомонился, убаюканный сладким вином. Слова невесток эхом звучали у меня в ушах: «В Ланкастере много чего происходит».

– Я беспокоюсь, – сказала я, садясь.

Небольшая складка прорезала лоб Алисы между бровями, и в глазах появилась тревога.

– О том, что произошло в саду?

– Да. Я назвала твое настоящее имя. Прости. Не знаю, известно ли им… да бог знает, что им известно. И еще больше меня тревожит, кому они расскажут.

– Но рассказывать нечего. Нет ничего подозрительного в том, что вы разговаривали со служанкой.

– Только если им неведомо, кто ты. Ах, как я могла забыть, что здесь ты для всех Джилл? Рот бы мне зашить.

Она с озабоченным лицом полоскала тряпку в тазике.

– Алиса, – сказала я. – Маман вернется с минуты на минуту, поэтому я должна спросить об этом сейчас. Расскажи, что ты делала в тот день с Элизабет Девис в лесу.

Ее рука остановилась, пальцы слегка касались поверхности воды. К обычному аромату лаванды примешивался запах земли и растений, которые она подкармливала и выращивала.

– Я бы не спрашивала, если бы не считала это важным.

Помолчав, Алиса подошла к комоду и поставила на него тазик. Не оборачиваясь, она вздохнула.

– Помните, мы сидели в вашей гостиной, и вы спросили меня, где я работаю, а я ответила, что в «Челноке»? И вы спросили, давно ли, а я сказала, не очень.

– Да.

– Тогда я провела там около недели.

Я ждала, затаив дыхание.

– А помните, как застали меня с мертвыми кроликами, когда мы встретились в первый раз?

– Да.

– Я в тот раз и правда заблудилась. Я только начала работать в «Челноке» и искала дорогу покороче.

Она по-прежнему не оборачивалась, стоя лицом к стене, и я созерцала ее длинную шею и узкую спину.

– До этого я служила в трактире в Колне. Однажды утром шла на работу и наткнулась на лежащего на земле человека. Это была тихая тропа, вокруг никого. Человек был бродячим торговцем. Все его товары были рассыпаны дорожкой позади него: булавки, иглы, лоскуты ткани, словно он брел, раскидывая их. Подумала, он мертв, но он оказался жив, что-то бормотал и мычал. Одна сторона лица у него обвисла, глаз не открывался. Я видела такое раньше у матушки.

У меня перехватило дыхание: воздух в комнате был спертым, в горле встал ком, который я не могла проглотить.

– Я отвела его в трактир, и хозяин помог проводить его наверх в комнату и позвал лекаря. Мужчина продолжал бормотать что-то про черную собаку и девушку, которую встретил на дороге, но так невнятно, что мы не могли разобрать, о чем он толкует. Потом тем же вечером появилась девушка. – Алиса оперлась обеими руками о комод, словно боялась упасть. – Она была в сильном расстройстве, рыдала и умоляла о прощении. Я не понимала, в чем дело, пока она не призналась, что околдовала в тот день торговца. Она была вся чумазая, словно с утра бродила под дождем. Я предложила ей войти и обсохнуть у огня, но хозяин и слышать об этом не хотел, заявил мне, что это нищенка, а он не пускает в таверну людей такого сорта. И велел ей убираться. Прежде чем уйти, она сказала, что ее зовут Элисон и что она придет завтра навестить больного.

– Элисон Девис, – прошептала я. – И она пришла?

Алиса кивнула, по-прежнему стоя спиной ко мне.

– И на следующий день, и через день. Но Питер, хозяин таверны, отказывался ее пускать, говорил, что ему не нужны неприятности. К этому времени торговец очнулся, и я смогла разобрать, что его зовут Джон. Я ухаживала за ним, поила пивом, кормила и вытирала рот, когда из него вываливалась еда. Его лицо как будто расплавилось, одна сторона словно помертвела. Не знаю, будет ли оно снова прежним. Он смог кое-что выговорить, назвал имя сына и попросил написать ему, и Питер послал человека.

Как-то утром, когда я сидела с ним одна, снова появилась девушка и, как обычно, стояла во дворе, заламывала руки и плакала, прося пустить ее к недужному. Она была безутешна, все время твердила, что он слег по ее вине. Я решила сообщить торговцу, что она пришла умолять его о прощении, и спросила у него разрешения впустить ее, и он кивнул.

Питера в трактире не было, и мне нужно было обслуживать посетителей. Поэтому я спустилась в зал и попросила ее не задерживаться. Вскоре девушка выбежала из трактира, и я поднялась проведать Джона. Он был словно не в себе, рыдал, трясся, указывал на дверь и твердил: «Ведьма, ведьма».

При этих словах Алиса подошла к окну и выглянула наружу. Стонущий будто от одиночества ветер долетал с вересковой пустоши, скулил за окном, просачивался сквозь оконный переплет.

– Что же случилось потом? – спросила я.

– Он рассказал мне, что с ней была черная собака, та же, что и тогда на дороге. Но я никакой собаки не видела; я не понимала, о чем он бормочет и не бредит ли. А потом появилась бабушка той девушки. От ее присутствия сразу стало холодно. Да-да, все почувствовали, как она вошла. Всем известно, кто она.

– И кто она?

– Ее зовут Демдайк. Обычно она живет отшельницей, но местные ее знают. Я видела ее и слышала, что люди говорят.

– И что же они говорят?

– Всякое: что она, дескать, с причудами, ведьма, мол. Держись от нее подальше, предупреждали. Но она пришла не к Джону Лоу. Она пришла ко мне.

– Но зачем?

– Видимо, Элисон рассказала ей, что я нашла Джона и ухаживаю за ним. И тут она напустилась на меня с угрозами. Припугнула, что наложит на меня проклятие, если я не солгу про Элисон. Требовала от меня сказать, что я никогда ее не видела, что старик все это сочинил, что повредился в уме и не смыслит ни бельмеса.

Но Питер уже написал сыну Джона, и тот вскоре прибыл из Галифакса или откуда-то там. Джон сказал ему, что простил Элисон, что он богобоязненный человек, который верит в милосердие, и что такова воля Божья. Он хороший человек, Джон Лоу. Но его сын Абрахам не хотел и слышать о прощении. Он послал за Элисон и приступил к ней с вопросами. Демдайк явилась вместе с ней, и, думаю, они привели его в ужас. Демдайк все отрицала, кричала и проклинала все на свете, а Элисон плакала. Я же просто стояла рядом, не зная, что делать. Сын повернулся ко мне и спросил: «Ты видела здесь этих женщин раньше? Эта девушка действительно прокляла моего отца?»

Я не могла и слова вымолвить, а Джон визжал, как свинья, загнанная в угол. Его сын Абрахам побагровел и, казалось, готов был убить кого-нибудь. Я очень испугалась и сказала: да, я видела их.

Он пытался заставить ведьм снять порчу, но Элисон не могла это сделать, а Демдайк заявила, что только тот, кто наложил проклятие, способен избавить от него. Так что ничего не попишешь. Абрахам послал за судьей, а Питер меня выгнал, ведь это я привела в трактир Джона, чем причинила заведению столько неприятностей. – Голос у Алисы охрип. – Я прослужила там почти десять лет. Зная, что я прилежная работница, Питер нашел мне место в «Челноке». Там хозяином его шурин.

В голове у меня стало пусто. Все мысли улетучились. Я смотрела на свои маленькие и изящные ноги в белых шелковых чулках. Алиса замолчала, и обе мы долго ничего не говорили, пока я не спохватилась.

– Но при чем здесь Элизабет Девис? Что вы делали с ней в лесу?

– Однажды вечером она пришла в «Челнок». Как-то вызнала, что я теперь там. Элисон и Демдайк арестовали, так что она уже потеряла дочь и мать. Когда она явилась, все на нее косились. Сами понимаете почему. Я испугалась, что потеряю работу и там, и попросила ее уйти. Она пригласила меня прийти к ней в дом в ту пятницу, объяснила, что собирает соседей, чтобы поговорить о том, как помочь узницам. Сказала, что я должна принять участие, потому что я… – Голос у Алисы дрогнул. – Потому что это из-за меня ее дочь и мать попали в тюрьму.

Я покачала головой.

– Но ты ведь просто проявила сострадание.

– Она была в отчаянии… злилась. Я догадывалась, что она просто не знает, что делать, и хотела помочь. И, как дурочка, пошла туда. Нужно было как-то отвадить их появляться у меня на работе и приносить мне неприятности. Но даже после того, как я побывала в Малкин-тауэр, Элизабет подкараулила меня недалеко от вашего дома в лесу. Мне никуда от них не деться.

Теперь в ее голосе звучал подлинный страх. Я вспомнила, как она стонала во сне.

– Но что случилось в Малкин-тауэр? О чем они говорили?

Алиса пожала плечами.

– Мы сидели за столом, ели, и они обсуждали, как помочь Элисон и Демдайк. Это была простая встреча знакомых семьи, соседей и тому подобное. Кроме меня и еще одного человека.

– Кто это был?

Алиса наклонила голову.

– Подруга моей матушки, Копуша Кэтрин.

– А она зачем пришла?

– Она была со мной, когда…

Тут мы обе подпрыгнули от неожиданности: дверь распахнулась, и в комнату ворвалась маман в весьма сердитом расположении духа.

– Тебе не пришло в голову послать за мной в деревню? – грозно спросила она.

Я села ровнее и гневно воззрилась на нее, возмущенная ее вторжением.

– Сестры Ричарда приехали ненадолго. Они завернули к нам по дороге из Кендала в Форсетт.

– Откуда они узнали, что ты здесь?

– Одна из твоих служанок – кузина девушки, работающей в доме, где они гостили.

Черные глаза маман пронзили меня насквозь.

– Что ты им сказала?

– Ничего, – солгала я.

Воспоследовавшая тишина свидетельствовала о ее глубоком недоверии.

– Ужин скоро будет готов, – только и проговорила она и вышла, не закрыв за собой дверь.

Я подошла, тихо притворила ее и снова забралась на кровать. У меня в голове роилось множество вопросов к Алисе, они висели в воздухе, как спелые плоды. Я могла бы протянуть руку куда угодно и легко сорвать любой из них, но выбрала первый пришедший на ум, касающийся ее последних слов.

– Алиса, ты говорила, Копуша Кэтрин была с тобой, когда… что?

Алиса молчала. За окном дул с пустошей ветер, плача почти как дитя. Она закрыла лицо руками.

– Алиса? Что там случилось?

– Я не могу говорить об этом, – прошептала она. – Это невыносимо.

– Что бы это ни было, ты можешь мне рассказать.

Но больше мне от нее ничего добиться не удалось, и я ощущала, как волны материнского раздражения бьются в нашу дверь. Очередная перебранка мне была совсем ни к чему. Спускаясь к ужину, я чувствовала тревогу, как будто еще какая-то стихия, кроме ветра, колотилась в окна, желая, чтобы ее впустили.