Мы с Алисой поселились вместе в комнате в мезонине, потому что там было тепло – начало лета еще не достигло этого северного края. Для нее принесли и поставили рядом с моей раскладную кровать, и она спала своеобразно, свернувшись на матрасе без подушки. Я заметила это, потому что сама заснуть не могла. Не желая будить ее своим ворочаньем с боку на бок и скрипом кровати, я наконец встала и села у окна.

Думать я могла только о любовнице Ричарда, но чем больше пыталась представлять ее лицо, тем менее четким оно становилось. Однако я была уверена, что прежде никогда ее не видела. Спит ли она в моей старой кровати в Бартоне и ложится ли туда же Ричард, приезжая навестить ее? Всякий раз, когда он, уезжая, целовал меня в лоб, я смотрела из окна, как он скачет в Галифакс, Манчестер, Ланкастер и дальше – Ковентри, Лондон, Эдинбург. На самом же деле – в Бартон, в Бартон, в Бартон.

Слезы теперь наворачивались на глаза быстро, и я старалась потише шмыгать носом, чтобы не шуметь. Я не могла представить свое возвращение в Готорп, но не могла и оставаться здесь, вечной гостьей в доме маман. Я увязла в болоте и тонула. Но пока, сидя у окна и глядя на еще темный парк, не желала думать ни о завтрашнем дне, ни о послезавтрашнем. Я была все еще жива, и мое дитя тоже, ибо теперь оно копошилось, как новорожденный котенок, напоминая о себе постоянно – по правде, я никогда не была одна. Потом я осознала, что если ребенок родится, а я выживу и стану матерью, то больше никогда не буду одна. Эта мысль пришла, как теплый луч солнца, упавший на лицо. Может, я и потеряла Ричарда – или его безраздельное внимание – и мой брак оказался миражом, но у меня будет друг на всю жизнь.

Я оглянулась на спящую женщину, которая была моим единственным средством достичь этого. Ее золотые волосы разметались, грудь мирно поднималась и опускалась. Я вспомнила о мужчине, который расстроил ее в «Челноке», о том, как она сказала, что дети доставляют больше хлопот, чем пользы. Она была как будто первым человеком, которого я могла назвать другом, но много ли я на самом деле знала о ней?

Словно почуяв, что за ней наблюдают, Алиса заерзала на узкой кровати и застонала. Тело ее напряглось, она перебирала согнутыми пальцами одеяло.

– Оставь ее, – жалобно протянула она. – Оставь ее.

Но я не успела решить, будить ее или нет, – внезапно она снова успокоилась, тело расслабилось, а лицо стало безмятежным.

Я сидела, положив руки на живот, и смотрела, как чернильно-синее небо начало светлеть, и только когда тишину пронзил птичий щебет, мои веки отяжелели, и я забралась в кровать под холодные одеяла.

* * *

За завтраком в то утро мы представляли собой угрюмую компанию. Алиса хотела было есть со слугами, но я пригласила ее сесть за стол со мной и с маман, а когда она стала отказываться – настояла. Ни она, ни маман не были этому рады и сидели насупившись, когда перед ними ставили вареные яйца. Хлеб отличался от того, к которому я привыкла. Я вспомнила, как накануне служанка сообщила матери, что в доме остался только хлеб из отрубей, пшеничного нет.

Я почесалась под одеждой и чепцом там, где они сильно давили, и зевнула. Алиса понемногу клевала яйцо, и я тоже взяла себе из миски теплый овал и подержала его в ладонях. По сравнению с крутым белком моя кожа выглядела почти желтой.

– Флитвуд, с твоим яйцом что-то не так? – спросила маман.

Я откусила и нашла его на удивление вкусным: соленым и плотным, вовсе не таким дрожащим и водянистым желе, как приносят в скорлупе с моей кухни. Однако мне пришлось положить его, чтобы почесать руку через ткань там, где я не могла добраться до кожи.

– Флитвуд, – прикрикнула на меня мать, – у тебя что, вши?

Я подумала, что это не исключено, хотя и не видела ни одной. У меня было такое ощущение, будто все тело, от лодыжек до ушей, легонько щекочут. Я почесала шею, лицо, запястья и ноги через чулки – всюду, куда могла дотянуться.

– Возможно, – ответила я.

Вши бывают у бедняков, у тех, кто не моется, но я-то тру себя холщовой тряпицей каждый день и смазываю розовым маслом запястье и горло.

– Ешь, – велела маман. – Вот бы тебе такой аппетит, как у твоей повитухи.

Алиса зарделась и перестала намазывать маслом хлеб, медленно опустив нож.

– Я предпочитаю белую булку этому дешевому хлебу, – сказала я, надеясь в свою очередь заставить маман покраснеть, и это у меня получилось.

Но я лгала: хлеб с семенами был теплый, питательный и, намазанный домашним маслом, очень вкусный. Зуд начался снова, и я стукнула ножом о стол, подпрыгнув, чтобы почесать заднюю часть бедер.

– Флитвуд!

– Я не знаю, что со мной.

Я поскребла пальцами юбку сзади, и это принесло облегчение, но тут снова защекотало предплечье там, где я почесала его мгновением ранее.

– Держи себя в руках. Это неприлично.

– Такого со мной раньше не было, а как только я приехала жить к вам, у меня все зачесалось с головы до пят. Вы стираете постельное белье, маман?

– Разумеется, не мели ерунды!

– Мне нужно снять это платье. – Я выбралась из-за стола и остановилась в дверном проеме. – Джилл, поможешь мне?

Алиса с заметным облегчением встала из-за стола и последовала за мной из столовой вверх по лестнице. Мне было невтерпеж, когда она развяжет все ленты и шнурки, которые затянула меньше получаса назад.

– Скорее, пожалуйста!

Наконец платье упало на пол, и я переступила через него; потом пришлось снять корсет с талии и французские фижмы с бедер. Сев, чтобы снять чулки, я торопливо сдвинула рукава нижней сорочки и принялась отчаянно царапать ногтями кожу. Залезла под рубашку, чтобы добраться до кожи на животе, плотной и гладкой, хотя раньше она была рыхлой. Вынула из волос шпильку и почесала ею заднюю часть шеи.

Алиса, потирая свою шею, задумчиво смотрела, как я корчусь перед ней.

– Может, ванна поможет? – предположила она.

Принесли лохань и кувшины воды из кухни. Потом постучалась горничная, которая принесла кусок домашнего мыла, мягкого и черного, совсем не похожего на твердые белые брусочки, которые покупаем мы. Я не знала, как попросить Алису отвернуться, когда я оголюсь, но она и сама догадалась. Когда исподнее упало на пол, я почти ожидала увидеть крошечных черных букашек, ползающих по моему телу и одежде, но ничего подобного не обнаружилось. Кожа была всюду белая, а вовсе не полыхала красным, как мне представлялось по ощущениям. Я засмеялась. Алиса обернулась со своей складной кровати.

– Что там?

– Ничего. Ни вшей, ни сыпи. У меня, наверное, видения.

Я наклонилась к воде, побрызгала ею на себя, гася зуд, который напоминал множество крошечных языков пламени, лижущих мою кожу.

– Хотите, я выйду? – спросила Алиса, все еще глядя в стену.

– Нет, не надо, – ответила я.

Она осталась лежать спиной ко мне, для удобства подобрав под себя ноги. Вода стекла, и я уставилась на свой живот, который заметно вырос с тех пор, как я в последний раз принимала ванну. Жесткие черные волосы под ним мне видно не было. Я провела по всему телу куском мыла, скользящего, как уж, и зуд притупился. Набрала воды в кувшин, вылила себе на голову и намылила волосы, так что они превратились в спутанную массу. Вода нежно плескалась вокруг меня, и я вздохнула, позволяя мыслям унестись к тому, о чем думала с того туманного апрельского дня, когда ездила с Ричардом и Роджером на охоту.

– Алиса, ты слыхала о фамильярах?

Я услышала, как она шевелится на кровати.

– Да, – ответила она.

– Дженнет Девис говорила, что у ее матушки есть собака, а я видела одну собаку, когда ты…

Алиса замерла.

– Когда я что?

Я с трудом проглотила слюну. Она повернулась и прямо посмотрела на меня через плечо яркими чистыми глазами.

– Когда я что?

– Алиса, не смотри на меня.

Я попыталась спрятаться в воде, но она не отрывала взгляда от моего лица.

– Вы подглядывали за мной?

– Нет.

– Когда?

– Я… Я поехала тебе навстречу. И увидела вас двоих в лесу.

Она снова отвернулась к огню и, потянувшись за кочергой, потыкала ею угли.

– Что вы слышали?

– Ничего.

– Почему вы не показались нам?

– Я… Я испугалась. Ее. Ту женщину. Элизабет Девис.

– Почему?

– У нее такие глаза. Они меня ужаснули.

Как жутко она выглядела, когда повернулась ко мне, дико глядя в разные стороны.

– Ее дочь, Дженнет… – продолжила я. – Ума не приложу, почему Роджер верит всему, что она им говорит. Как он может? Она всего лишь ребенок.

Я тут же подумала, что в ее возрасте ни с кем не делилась тем, что со мной происходит, – мне бы все равно никто не поверил. Но это было другое – истории Дженнет полны магии и волшебных духов, как сказки, которые рассказывают детям перед сном.

– Может, он хочет в это верить. Может, сам подсказывает ей, что говорить.

– Роджер не стал бы этого делать.

– Почем вам знать?

– Он хороший человек. Он очень по-доброму относится к нам.

Как только мои слова прозвучали, они показались пустыми. Знал ли Роджер о любовнице Ричарда? Это было бы предательством вдвойне, еще худшим, чем предательство маман. Он звал нас с Ричардом голубками. От неведения или из жестокости?

– Алиса, извини, что подглядывала, я не нарочно, – произнесла я после долгой паузы.

Мысли мои слишком запутались; нужно было разделить их и разобрать каждую по очереди. Я наблюдала, как Алиса ковыряет что-то на юбке. Ее старая одежда отчаянно нуждалась в починке и стирке, а чепец нужно было накрахмалить. Я решила, что прикажу сделать это прислуге. Интересно, когда в последний раз она мылась, мечтает ли о том, чтобы хорошенько себя оттереть?

– Алиса, хочешь принять ванну?

– Нет, спасибо.

– Я могу послать еще за водой.

Она ощетинилась.

– Я плохо пахну? Думаете, это от меня вши?

– Нет, конечно нет. Никаких вшей не нашлось. Я это вообразила… – Я взглянула на белый ворох нижнего белья на полу и снова присмотрелась, не ползают ли по нему насекомые. – Алиса, тебе не кажется, что у меня желтая кожа?

Она бросила на меня небрежный взгляд.

– Не могу сказать – здоровой она не выглядит, но это всегда так.

Ее распирало от недовольства, и у меня впервые мелькнуло сомнение: не напрасно ли я привезла ее сюда. С того дня, как Ричард намекнул на кражу ожерелья, в ней что-то изменилось. К тому же я привыкла к тому, что все мне подчиняются, а она относилась ко мне почти как равная. Однако я рассудила, что меня это не смущает.

Еще раз окатив себя водой, я встала и увидела свое отражение в зеркале туалетного столика. Косматые волосы спутались возле ушей, как птичье гнездо. Вокруг сосков темные круги, сами соски тоже темные, под глазами тени. Я вытерлась чистыми полотенцами и, обернувшись простыней, села на кровать. Алиса не пошевелилась. Я задумалась, где ей хотелось бы сейчас быть. Явно не здесь, но чутье подсказывало, что обратно ее тоже не тянет – да и все равно там больше нельзя находиться, небезопасно. Возможно, ей было хорошо там, где я ее не видела: в объятиях любовника под старыми простынями или рядом с отцом возле дома в теплый весенний вечер.

– Алиса, скажи, – я натянула через голову чистую сорочку, – ты хотела бы вернуться к отцу?

– Нет.

– Или к кому-то еще?

Она отрицательно покачала головой.

– Тот мужчина в таверне… – Я замялась.

Алиса сердито взглянула на меня.

– Вы его видели?

Уже второй раз меня поймали на том, что я подглядываю. Слегка покраснев, я кивнула.

– Мельком, когда он уходил. Он тебя расстроил?

– Я не хочу об этом говорить.

Она отвернулась, чтобы я не видела ее лица.

Я расчесалась и, взяв корсет, обтянутый шелком перламутрового цвета, слегка постучала по нему костяшками пальцев. Решила, что не буду надевать его сегодня; не вынесу, если живот снова придется утянуть. Алиса смотрела, как я верчу корсет в руках.

– Вам не надоедает носить одежду, которую сами не можете надеть? – спросила она.

– Нет, – честно ответила я. – Я одеваюсь только раз в день. Сегодня исключение.

Мы улыбнулись друг другу, и я почувствовала, что прощена. В дверь постучали, и кто-то вынес лохань с водой, а другая служанка принесла сахарное печенье и горячее молоко. И тем и другим я поделилась с Алисой. Она призналась, что за последний день отведала больше кушаний, чем за всю жизнь. Мы сидели, лакомясь печеньем и скармливая крошки Паку. С кристаллами сахара на губах, с чистыми мягкими волосами и в свежем платье было легче забыть причину своего пребывания здесь, но я не могла. Алиса была со мной, потому что во мне рос ребенок, а я находилась в этой светлой просторной комнате в пятидесяти милях от дома, потому что у моего мужа была другая женщина. Все это такая чехарда, но, однако, полной безнадежности я не ощущала. По крайней мере пока.

Вскоре в комнату вошла маман и даже не попыталась скрыть недовольство при виде Алисы, которая сидела на своей кровати, подогнув под себя ноги и поставив кружку молока на засыпанные сахаром юбки. Девушка слегка покраснела и села, как требуют приличия.

– Ты сегодня намерена одеваться, Флитвуд? – спросила маман.

– Возможно.

Ее взгляд быстро скользнул по моему животу, который в сорочке выделялся сильнее, чем под слоями шелка, бархата или сукна.

– У вас нет дров для камина? Мы здесь, как две служанки, ежимся у тлеющих головешек.

В ее глазах вспыхнул гнев.

– В этом доме ценят бережливость. Если тебе нужны дрова, могу послать за топором.

Мы обменялись сердитыми взглядами, и маман ушла, плотно закрыв за собой дверь.

– Ни дров, ни белого хлеба, ни восковых свечей, – подумала я вслух. – Я начинаю думать, что маман к старости стала скрягой.

Алиса поворошила пепел в очаге.

– Откуда у нее деньги? – спросила она.

– Никогда не думала об этом, но полагаю… от нас.

В гуще деревьев под окном чисто и сладко запела птица. Нас. Я всегда подразумевала под этим словом меня и моего мужа, но все это время он вел двойную жизнь. О какой из своих женщин он думал в первую очередь? Я сняла обручальное кольцо и снова надела его. Сняла, надела, сняла, надела.

– Вы выросли здесь?

– Что? Нет. В Бартоне. Маман живет в этом доме всего несколько лет.

– Бартон? Но разве не там…

– Да.

Алиса широко распахнула глаза.

– Ваш муж поселил любовницу в вашем доме?

– Я не считаю его своим, но да.

– Почему не считаете?

Я почувствовала, как она уставилась на меня своими золотистыми глазами.

– Я была там несчастна.

Алиса издала смешок, снова подобрав под себя ноги.

– Как в усадьбе может быть плохо? Разве у вас не было красивой одежды, вкусной еды, слуг?

Я не улыбнулась. Она позволила мне заглянуть в свою жизнь – пусть лишь сквозь замочную скважину, но все же. А теперь, не отрывая проницательного взгляда от моего лица, ждала, когда я решу, что рассказать ей. Я вздохнула и, подражая ей, подобрала под себя ноги.

– Мой отец умер через несколько лет после моего рождения. Я его не помню. Мы жили вдвоем с маман. У меня не было ни друзей, ни двоюродных братьев и сестер для игр, только моя птица Сэмюэл. Однажды я оставила клетку слишком близко к огню, и он умер. Единственный мой друг. Я была несчастным ребенком. Когда я шалила, маман угрожала отправить меня к мужу. Нужно было завести другого питомца, который скрасил бы мое одиночество, но я не стала.

– К мужу? – внезапно спросила она. – Вы имеете в виду Ричарда?

– Я была замужем до Ричарда.

Внезапно сцены, которые я с таким трудом пыталась забыть, снова ожили: гостиная, материнская юбка, исчезающая за углом, низкий надтреснутый голос мужа: «Подойди ко мне, Флитвуд». Его большая рука, тянущаяся, чтобы усадить меня к себе на колени.

– Вы уже были замужем? Значит, вы… разведены?

– Боже, нет. Брак был аннулирован, чтобы я смогла выйти замуж за Ричарда. Маман решила, что Бартоны и Шаттлуорты составят более выгодную партию. Не согласись Ричард, быть бы мне по-прежнему замужем за мистером Молинье. – Как давно я не произносила его имени вслух. – И мне не кажется, что он был хорошим человеком.

Алиса притихла и задумалась.

– Сколько вам было лет, когда вы вышли замуж в первый раз? – поинтересовалась она.

– Четыре.

От потрясения Алиса на какое-то время потеряла дар речи. Потом спросила:

– А ему?

– Около тридцати.

– Какой ужас, – прошептала она.

– Я видела его лишь дважды: один раз в Бартоне, а второй на нашей свадьбе. После этого маман забрала меня домой до того времени, пока я не буду готова стать его женой. К счастью, этот день никогда не настал.

Лицо Алисы выражало острую жалость и еще какое-то печальное сочувствие, будто она тоже знала, как устроен мир, и многое повидала.

– Почему ты так смотришь? – Я едва не рассмеялась. – Думаешь, я могла выбирать себе мужа? Приглянуться кому-то в таверне?

– Вообще-то да.

– Дело в том, что я все равно выбрала бы Ричарда.

– Вы, наверное, очень сильно его любите.

– Да, – коротко ответила я. – Он спас меня от безрадостного будущего и дал мне новое. Моим мнением по этому поводу никто не интересовался. А вот ты – ты везучая. Выбирай любого, кто понравится.

Алиса слегка улыбнулась.

– Меня еще никто не называл везучей.

– В таверну приходит много мужчин?

– Пьяниц – много.

– Значит, выбор есть.

Мы обе засмеялись, и последовала приятная пауза. Я подумала: наверное, так чувствуют себя подруги.

– Не могу даже думать о возвращении домой, – проговорила я через некоторое время, снова становясь серьезной.

– Что же вы будете делать? – спросила Алиса.

– Ума не приложу. – Я снова и снова крутила на пальце обручальное кольцо. – Хочешь, расскажу тебе одну легенду?

– Да.

– Не знаю, откуда она взялась, но крестьяне в Бартоне, где был мой дом, говорят, будто бы когда-то вокруг деревни бегал дикий кабан, разоряя лес. Мой отец предложил мою руку тому, кто сможет его убить. Устроили охоту, и в день Лаврентия Римского старший сын Шаттлуорта сразил кабана. В тех местах даже есть таверна под названием «Кабанья голова», хотя не знаю, что появилось раньше – это название или легенда.

Алиса нахмурилась.

– Но ваш отец умер, когда вам…

– Это всего лишь предание. И знаешь, что самое интересное? Я до ужаса боюсь кабанов.

– Почему?

Я пожала плечами.

– Меня преследуют кошмары о них. Должно быть, я слышала эту небылицу в детстве, потому что этот страх у меня, сколько себя помню. На фамильном гербе Бартонов изображены три кабана.

Я никому еще не рассказывала столько о себе, кроме Ричарда, и чувствовала себя слегка беззащитной. Алиса молчала.

– А вот ты наверняка ничего не боишься, – сказала я.

– Боюсь, – ответила она, вытягивая болтающуюся нитку из фартука. – Я боюсь лжи.

* * *

Вскоре после полуночи я внезапно проснулась. В комнате царила кромешная темень, чуть пахло сгоревшим свечным фитилем. Меня разбудил то ли шум, то ли движение. Это мог быть Пак, который повадился иногда спать вместе с нами в комнате. Я снова закрыла глаза и попыталась поудобнее устроиться под стеганым одеялом, но не могла избавиться от ощущения, будто на меня кто-то смотрит. Я отбросила одеяло и, давая глазам привыкнуть к темноте, перебралась на край кровати, чтобы взглянуть на ложе Алисы. Белое белье слегка светилось в лунном свете. Узкая кровать была пуста.

За спиной послышался шорох, и я сразу же поняла, что в комнате есть кто-то еще. Я медленно повернулась, вглядываясь во мрак, и чуть не подпрыгнула, увидев высокую фигуру в белой ночной рубашке, стоящую прямо у изголовья моей кровати. Крик замер у меня горле.

– Алиса? – прошептала я, едва слыша свой голос из-за стука крови в ушах.

Она не двигалась, лишь слегка раскачивалась. Лица ее я не видела.

– Алиса, – громче произнесла я. – Ты меня пугаешь.

Она молча подошла к своей кровати и легла. Мне потребовалось много времени, чтобы унять колотящееся сердце, и, когда я засыпала, края окна уже посветлели.

* * *

– Ты помнишь, что было ночью? – спросила я Алису утром, когда она терла себя холщовой тряпицей.

Она удивленно уставилась на меня.

– Ты стояла у моей кровати.

– Я?

– Да. Ты напугала меня. У меня чуть сердце не остановилось.

Она, казалось, удивилась и ответила, что ничего не помнит.

– Ты ходишь во сне?

– Да, но только… – Она замолчала и продолжила мыться.

– Только что?

– Ничего.

Через несколько дней я снова проснулась от того же чувства, и она стояла рядом, озаренная лунным светом, похожая на призрака, затем то же самое повторилось спустя какое-то время. Меня это всегда тревожило: создавалось впечатление, будто она оберегает меня от чего-то, и, как я подозревала, сама не знает, от чего именно.

* * *

Кухаркой в доме маман была женщина по имени миссис Нейв, и именно благодаря ей ко мне после долгой зимней спячки вернулся аппетит. Она кормила меня яблочным пирогом, хлебом с маслом, печеньем, имбирными пряниками и марципаном. На стол подавали нежную семгу со сливочным соусом, приправленным петрушкой, устричные пироги и говядину, чрезвычайно мягкую и розовую в середине. А еще картофельное пюре и морковь в масле, и сырные пирожки, обжигавшие язык. Каждый вечер я пила rosa solis – бренди с корицей, – и на мои впалые щеки вернулся румянец. Не тошнило меня ни разу. После нашего с Алисой разговора о материнском домохозяйстве я велела заменить уголь в камине на дрова, а сальные свечи на восковые, дав указание поставщикам отправлять счета напрямую Ричарду.

Однажды утром перед рассветом меня разбудило шевеление ребенка. Я положила руки на свой натянутый, как барабан, круглый живот, смакуя это странное ощущение и прислушиваясь к ровному дыханию Алисы. Мне вспомнились слова доктора Дженсена, как часто бывало в эти одинокие утренние часы, и я выскользнула из кровати и подошла к окну. Небо уже стало ярко-синим, но окружающий дом лес еще лежал в тени. За лесом находилась деревня.

В теплой комнате стояла духота, и я нашла плащ и накинула его поверх ночной рубашки. В коридоре было тихо, дверь в комнату маман в дальнем конце закрыта. Я бесшумно спустилась в кухню, мечтая о спелой груше или сочном персике. Отыскав грушу в корзине на полу, я направилась к задней двери, повернула ключ и вышла из дома насладиться фруктом, когда забрезжила заря и над головой запели птицы. Сок груши стекал по рукам и подбородку, я стояла под широким небом, думая обо всем сразу, не в силах успокоить ум. В животе толкались и пинались крошечные кулачки и ножки.

– Доброе утро, – прошептала я. – Давай встречать рассвет.

Кожа снова зудела, и я рассеянно почесалась, как вдруг мое внимание привлекло что-то на опушке леса – животное, петляющее среди деревьев. В утренней полумгле оно казалось того же цвета, что и Пак, но пес крепко спал в комнате на турецком ковре. Я прижалась к стене и наблюдала, как зверь прячется за стволами, как будто пробирается к дому, желая остаться незамеченным. Это была лиса. Я не отрываясь смотрела на нее, каждый из нас ожидал движения от другого, и вдруг большая птица, грач или ворон, взлетела с верхушки дерева и захлопала крыльями, каркая в утренней тишине. Когда я снова опустила взгляд, лиса исчезла, но что-то в ее облике потянуло за ниточку у меня в голове. Только вернувшись в свою комнату, где Алиса убирала постель, я поняла, что это было. Когда я вошла, она подняла голову, и меня осенило: ее глаза были такого же цвета, как у лисицы, словно блестящие на солнце монеты.