Сквозь ветер и дождь Джеймс препроводил меня назад в Готорп, и, едва добравшись до своей комнаты, я заперла дверь. Она оставалась на замке весь день и ночь, и я свыклась с грохотом от того, что Ричард беспрестанно колотил в нее, потому что при совершенно пустом желудке трудно было обращать на что-нибудь внимание. Благоразумие, Справедливость и я – мы ждали неизвестно чего, но к вечеру второго дня, когда я всерьез задумалась о том, чтобы приказать разжечь камин и прислать мне какой-нибудь еды, одна из горничных подошла к двери и сообщила, что прибыл гонец от маман.

Через замочную скважину я приказала ответить ему, что не желаю разговаривать, и, вернувшись, она страдальческим тоном представила мне обладателя неизвестного мужского голоса.

– Мадам Бартон велела сообщить вам, что карета ждет около Готорпа, – сказал он.

Я ждала.

– Она распорядилась, чтобы карета не уезжала без вас.

– Значит, она будет стоять там, пока не сгниет, – отрезала я.

Мужчина откашлялся. Интересно, кто еще стоял рядом с ним и молчал?

– Мадам Бартон приглашает вас пожить с ней в Кёркби-Лонсдейл. Она считает, что перемена обстановки пойдет вам на пользу. – Последовала почтительная пауза. – Я подожду здесь, пока вы собираетесь.

Я вернулась в постель и долго металась на простынях.

В конце концов сдавленным голосом я спросила:

– Ричард, ты там?

Немного помолчав, гонец ответил:

– Я здесь один, мадам.

С неимоверным усилием я заставила себя снова приникнуть к замочной скважине. Видно было только обтянутое бриджами бедро и ножны шпаги. Даже спустя сутки я не могла уразуметь масштаб предательства. Оно начиналось в моей постели и распространялось до пивоварни, откуда той, другой, посылали пиво, кабинета управляющего, где наш верный слуга Джеймс поверял каждый нанесенный мне удар чернилам. Оно дошло и до «Челнока в руке», где, как я заключила, Алиса услышала об этом. И даже просочилось в прошлое, бросив пятно на мое и так неидиллическое детство. Это было чуть ли не хуже всего: то, что Ричард поселил свою женщину в доме, где я выросла и который он получил как часть приданого в день нашей свадьбы, – поселил, потому что знал: ноги моей там не будет.

В этот миг мне в голову пришла одна мысль: знала ли маман о чреватой темноволосой любовнице? День клонился к закату, этот вопрос всечасно жужжал у меня в ушах, как настырная муха, как вдруг я услышала, что с другой стороны двери залаял Пак. Поглощенная своими переживаниями, я совсем забыла о нем, и бедный пес скребся и скулил. Я опустилась на колени возле двери и тихо сказала:

– Пак, перестань. Я здесь. Здесь.

Слезы заструились по моему лицу, когда он принялся подвывать – этот плач словно разрывал меня надвое, и, что бы я ни говорила, пес не умолкал. Необходимость обнять его превозмогла мое упорство, я повернула ключ, и он влетел внутрь, повалив меня на пол. Огромный язык лизал мне лицо, и я невольно засмеялась, когда он забрался на меня, поскуливая, часто дыша и всеми способами выражая собачий восторг. Когда он наконец успокоился, я с трудом села. Поодаль от двери стоял застенчивый гонец и терпеливо ждал.

– Я поеду, но только на своих условиях, – заявила я.

Он учтиво поклонился, затем выпрямился и приготовился слушать.

– Я возьму с собой собаку. И по пути мы должны сделать одну остановку.

– Мне послать за служанкой, чтобы она собрала ваши вещи? – осведомился он.

– Я соберу их сама.

* * *

Во время путешествия на север мы с Алисой составили план. Чтобы Роджер не смог ее найти, она оставила свое место в «Челноке», сказав хозяину, что ее отец захворал и нуждается в заботе. Я ждала ее в карете, стоящей на одной из соседних улиц, чтобы меня не видели. Мы обе пребывали в нервном возбуждении, потому как она, в сущности, совершала побег – я спросила, не нужно ли ей взять какие-то вещи из своего дома, и она отрицательно покачала головой. Когда город позади нас исчез из виду, мы решили, что она поедет со мной к маман как моя компаньонка Джилл – так, по словам Алисы, звали ее матушку.

– Хочешь есть? – предложила я.

Мы ждали во дворе другой таверны, пока кучер менял лошадей, из дверей доносились запахи готовящегося ужина, жареного мяса. Был приятный майский вечер, теплый и безветренный, и, задернув занавески на дверцах кареты, чтобы никто не мог заглянуть внутрь, мы прислушивались к звукам двора, к стуку конских подков и незамысловатой людской болтовне.

Алиса покачала головой.

– Ты говорила, что твоя матушка повитуха, – сказала я. – Она…

– Она умерла.

– Сочувствую.

– Это было много лет назад.

Алиса сидела очень прямо, у нее была хорошая осанка даже без корсета.

– Как это случилось?

Помолчав, Алиса ответила:

– У нее была лихорадка. Она долго хворала, а потом болезнь унесла ее в иную жизнь. Я ничего не могла поделать.

– Ты научилась лечить травами у нее?

Она кивнула.

– У нее были грядки… она называла их «моя кухонька», потому что кухни у нас не было. Она выращивала овощи… я пытаюсь сохранить огород, поскольку знаю, как она его любила. Она рассказала мне, как что называется. Мы ходили гулять, и она показывала мне растения и объясняла, какие у них свойства. Говорила, это полезно знать всякой женщине, жене и матери, чтобы поддерживать свою семью в этом мире. Ей хотелось, чтобы у меня была своя семья, – тихо закончила она.

– А где она научилась своему ремеслу? – поинтересовалась я.

– Где учится любая женщина? По опыту, я думаю. Матушка и ее подруга Кэтрин вместе занимались знахарством, помогали тем, кто нуждался в помощи. Кэтрин прозвали Копушей, потому что она всегда копалась, старалась все сделать правильно, тщательно, даже если матушка начинала взывать к Небесам. – Алиса улыбнулась дорогим сердцу воспоминаниям. – Огонь разводила так, словно у нее впереди вечность.

– И ты ходила с ними?

Алиса кивнула.

– Сколько родов ты приняла?

– Не знаю… Двадцать, может, больше.

Ее ответ меня удивил – я считала ее более опытной, но я ведь раньше об этом не спрашивала. Немного помолчав, я поинтересовалась, не будет ли отец скучать по ней. Она немного подумала, затем помотала головой.

– Нет. Хотя, наверное, он почувствует мое отсутствие.

– Что ты имеешь в виду?

– Я ведь и стряпаю, и кур кормлю, и хозяйство веду, и деньги добываю. – Голос у нее был ровным.

– Ты никогда не думала выйти замуж и завести собственный дом?

По ее лицу скользнула едва заметная тень. Алиса немного подумала и сказала:

– Разницы на самом деле нет никакой. У дочери та же самая жизнь, что и у жены, – просто другой мужчина указывает тебе, что делать.

– Пожалуй, что так. Но ты могла бы родить детей. Каждая женщина этого хочет, это наше предназначение.

Она потупилась.

– От детей больше хлопот, чем пользы.

Это был странный ответ, особенно в устах повитухи. Кучер забрался на облучок, карета дрогнула, и мы снова двинулись в путь.

Алиса молчала, и я решила, что обидела ее, но, когда проехали несколько миль, я, задремывая, услышала, как она тихо, словно самой себе, произнесла:

– Первый раз еду в карете.

Уже стемнело, когда мы прибыли на место. Дом стоял высоко на склоне холма посреди густой рощи, и подъем был крутым, так что мне пришлось упереть ступни в сиденье напротив, чтобы не соскользнуть. Парк тянулся до конца долины, где каменистый, поросший вереском склон встречался с небом. Пак спал, так же как и Алиса, которая при этом, казалось, была настороже – шея вытянута, лицо апатичное, как будто она только что закрыла глаза.

Карета остановилась, и я в изнурении выбралась из нее, совершенно разбитая после второго за несколько дней длинного путешествия. Пак спрыгнул на землю позади меня, зевнул и потянулся, Алиса вышла следом за ним. Генри выгрузил мой дорожный сундук, и на верху крыльца распахнулась широкая входная дверь, освещая нашу странную компанию и обрамляя хорошо знакомый силуэт маман.

– Флитвуд, – сказала она, высоким голосом пронзая темноту. – Я уж думала, ты никогда не приедешь.

Я взглянула на Алису, и мы вместе поднялись по ступеням.

Дом, в котором жила мать, принадлежал Шаттлуортам и был куплен дядей Ричарда около двух десятилетий назад как охотничье шале и место для отдыха на пути в Шотландию. Я была там лишь однажды, когда мать мучилась грудной жабой и Ричард убедил меня навестить ее.

Я решила сразу же перейти к делу. Не успели слуги опустить мой сундук на каменные плиты в холле, как я повернулась к маман.

– Вы знали, что у Ричарда есть любовница?

– Конечно, знала, Флитвуд. А теперь иди в дом, пока ты не свалилась с ног.

Хотя она всего лишь подтвердила мои подозрения, меня словно мечом проткнули.

Алиса взяла меня под руку и почти отнесла по вымощенному плитами коридору в тесную, скудно обставленную комнатку. Там не было ни книг, ни ваз или кувшинов, только пустые поверхности, словно ждавшие, когда с них сотрут пыль и снова расставят на них безделушки. Мэри Бартон всегда придерживалась по-кальвинистски строгого подхода к обстановке, но ковер явно требовалось заменить, очаг вымести, окна вымыть. Маман уселась возле камина и указала мне на кресло напротив – даже они были старые и видавшие виды. Я подумала, менял ли здесь кто-нибудь мебель с тех пор, как двадцать лет назад дядя Ричарда купил этот дом. Но в комнате было тепло, и в очаге догорали угли. В воздухе стоял слегка неприятный запах, приторный, мясной, и я не сразу догадалась, что свечи здесь не восковые, а сальные.

– Моей повитухе нужно сесть, – сказала я.

Маман уставилась на меня, потом быстро оглядела Алису с ног до головы и, встав, вышла из комнаты. Алиса не проявляла интереса к окружающему и отрешенно смотрела на потертый ковер. Маман вернулась со служанкой, которая поставила у стены грубый стул, поклонилась и удалилась, тихо закрыв за собой дверь.

Воцарилась полная тишина, мы обе ждали, когда другая начнет говорить. Очень скоро я вышла из себя.

– Вы пригласили меня приехать за пятьдесят миль от дома, но вам нечего мне сказать? – рявкнула я.

Несмотря на мою грубость, лицо матери осталось непроницаемым. Я заметила, что она бела как мел и вокруг глаз и рта у нее больше морщин, чем при нашей последней встрече.

Она глубоко вздохнула, закрыв глаза, и проговорила:

– Я надеялась, этот день никогда не настанет.

– Вы думали, я не узнаю?

– Да, – просто ответила она.

– Почему? Почему вы ничего мне не сказали? Ричард предал меня, он уничтожил меня и наш брак – а моей собственной матери было все известно, и она молчала!

– Я пыталась защитить тебя, – медленно произнесла маман. Глаза у нее потемнели.

– Как я могу доверять вам? Я никому не могу доверять. Ни одному человеку, – всхлипнула я.

«Кроме Алисы», – произнес голос у меня в голове.

Маман смотрела на меня с каким-то даже презрением. Я заплакала и закрыла ладонями лицо.

– Ненавижу вас! – крикнула я. Звук моего голоса прокатился по маленькой комнате, отразился от деревянных стен. – Ненавижу вас обоих. Вы оба предали меня.

Маман подождала, пока я возьму себя в руки, и я откинулась назад в кресле, будто снова стала надувшейся маленькой девочкой. Отдышавшись, я вытерла лицо.

– Ты останешься здесь, – в конце концов проговорила маман.

– До каких пор? Пока она не разрешится от бремени? – спросила я.

– Какого бремени?

По лицу маман было видно, что она наконец догадалась, в чем дело. Она оперлась белой рукой на подлокотник своего кресла, и побледнела еще больше.

– Она…

– Она носит его ребенка, – сказала я.

Маман закрыла глаза.

– Какая несусветная глупость, – произнесла она.

Я не знала, о ком из нас она говорит.

– Вы же знаете, что она живет в Бартоне?

Маман кивнула. Она погрузилась в раздумья, рассеянно сгибая и разгибая палец со своим простым золотым обручальным кольцом. Уголком глаза я видела Алису, молчаливую и совершенно неподвижную. Маман не спросила ее имени и вообще делала вид, будто не замечает ее присутствия.

– Вам известно ее имя? – наконец спросила я.

– Джудит Торп.

– Как вы о ней узнали?

– Это неважно.

– Для меня важно.

– Важно, чтобы ты успешно выносила ребенка, что тебе до сих пор не удавалось.

Сердце у меня упало.

– Почему это так важно?

Маман облизнула губы.

– Флитвуд, послушай меня. Если ты не произведешь на свет наследника, это сделает она.

Ее голос звонко прозвучал в комнате, и мы уставились друг на друга, вероятно впервые в жизни достигнув взаимопонимания. Меня внезапно пробрал озноб.

– Но она не жена ему, – заговорила вдруг Алиса, удивив нас обеих.

– Незаконнорожденный ребенок тоже может стать наследником, – угрюмо произнесла маман. – Может, он и не сумеет вступить в права наследства напрямую, но мужчина может завещать своему отродью что угодно: поместье, землю, любую собственность. Особенно если нет других претендентов. Единственный способ, которым бастард может быть узаконен, – если его отец и мать поженятся, – небрежно добавила она.

Перед глазами у меня всплыла запись Джеймса: «Уильяму Андертону за доставку разрешения на брак из Йорка».

Я закрыла рот рукой.

– Он намеревается жениться на ней. Он знает, что я умру.

– Умрешь?

Я рассказал маман о письме доктора Дженсена и о запросе разрешения на брак, о котором узнала из конторской книги. Теперь меня затрясло как в лихорадке.

– Флитвуд! – в ужасе вскричала маман.

Алиса внезапно подскочила ко мне.

– У вас есть rosa solis? – спросила она мать.

– Что это?

– Бренди с корицей. Прикажите приготовить, это ей поможет.

Маман выбежала из комнаты, и Алиса взяла мою руку в свои: моя землистая кожа на фоне розовой. Вскоре маман вернулась в сопровождении служанки, несущей поднос с оловянной кружкой. Алиса передала ее мне, и я с трудом выпила зелье, стуча зубами о край. Напиток обжег мне горло и согрел меня изнутри, и постепенно лихорадочный озноб ослабел до легкой дрожи. Маман поставила кружку на поднос и попросила принести хлеб и вино.

– Мадам, – тихо произнесла служанка, – белого хлеба больше нет, только из отрубей.

– Принесите все равно, – прикрикнула на нее маман. Потом она повернулась к Алисе, и в ее темных глазах заиграл интерес. – Как тебя зовут?

– Джилл, мадам.

Маман отпустила ее, одобрительно кивнув, и вернулась в кресло напротив меня.

Голова у меня пухла от мыслей. Я почувствовала, как зашевелился ребенок у меня в животе, словно напоминая о своем существовании, – так захватывает дух, когда карета катится под уклон, не сказать что неприятно. Обхватив живот руками, я погладила его, будто согревая, и мне вспомнились паукообразные закорючки письма доктора, теперь знакомые мне, как собственное имя: «Ее земные дни будут сочтены».