Джоан вернулась в Англию после трех недель, проведенных к северу от границы. Сэр Хью (он брал один-единственный отпуск – на Рождество) оставался в Балморале все лето, за исключением редких выходных, когда он гостил у владевших соседними поместьями друзей. Другие сотрудники личного секретариата по очереди дежурили в доме, чтобы всегда быть под рукой у королевы, чередуя работу с редкими выходными.

Радуясь возвращению определенной степени свободы, Джоан провела несколько счастливых дней с отцом в Кембридже, каждое утро соревнуясь с ним в разгадывании кроссворда “Таймс” и катаясь на плоскодонке с аспирантами до Гранчестера, где они загорали на берегу реки Кам с бутылкой лимонада и коробкой булочек из “Фитцбиллис” на Трампингтон-стрит.

Ей нравилась историческая неподвижность старых каменных колледжей. Рано утром, когда большинство людей еще нежатся в постелях, можно было в воображении перенестись в шестнадцатый век. По вечерам это ощущение возвращалось: сотрудники колледжа приглашали Джоан на рюмку хереса, зажигали свечи и безуспешно пытались выудить из нее подробности о ее новой работе.

Вернувшись в первый рабочий день в Северный коридор Букингемского дворца, она услышала смех из общего кабинета машинисток. У Дилис Энтвисл был день рождения, и кто-то принес торт. Джоан заметила, что девушки понизили голос и насторожились, как только она вошла.

– Не могли бы вы позвать пресс-секретаря, мисс Макгроу? – вежливо попросила Дилис. – Он никогда не отказывается от кусочка “Виктории”.

Джереми Раднор-Милн приехал из Шотландии вместе с Джоан. Всю долгую дорогу он поносил лорда Олтринхема и превозносил Ее Величество как фигуру а-ля Мэри Поппинс, практически совершенство во всех отношениях. Любые изменения в речах, восхваляющих Содружество, он считал “обреченными на провал”, но неохотно поддержал идею сэра Хью о проведении конкурса на “Елизаветинский бисквит”, при условии, что удастся избежать любого намека на неуважение к памяти ее прапрабабушки, королевы Виктории.

Джоан постучала в дверь кабинета и бесшумно открыла ее – маневр, который она отточила за последние месяцы в надежде застать Раднор-Милна за чем-нибудь предосудительным. Он ненавидел ее за это, но вежливость мешала ему сделать ей замечание. Она с радостью пользовалась его хорошими манерами.

– Дилис режет торт, – объяснила она. – Почему она делает это в столь ранний час, не знаю, но она спрашивает, не хотите ли вы кусочек.

Джереми с застывшей улыбкой поднял глаза от стола:

– А? Как мило. Помню, я подписывал открытку на прошлой неделе. Ей исполняется сорок пять, кажется… не то чтобы у женщины стоит спрашивать возраст. Полагаю, скоро она выйдет на пенсию. Встретимся позже.

Он встал, не отрывая взгляда от Джоан, собрался закрыть лежащую перед ним папку, но передумал, оставив ее открытой. Она отметила, что он необычайно разговорчив. Обычно Джереми мало говорил о машинистках.

Быстрая речь, зрительный контакт, застывшее выражение лица… Все это были признаки, которые Джоан встречала во время работы с пленными немецкими офицерами. Когда собеседник не хочет, чтобы вы что-то узнали, он часто перебарщивает. Чем шире пленный улыбался ей и чем пристальнее смотрел ей в глаза, чем больше он ерзал, тем настойчивее она задавала вопросы.

На этот раз Джереми явно беспокоился, как бы она не взглянула на его стол. Он сам старался на него не смотреть, хотя это было бы естественно.

Наконец-то уловка с внезапным открытием двери сработала. Джоан нужно было лишь понять, чего именно ей не следует видеть.

– О боже! Это что, крыса? – взвизгнула она, уставившись на стену позади пресс-секретаря и указывая дрожащим пальцем на плинтус под окном.

Джереми повернулся посмотреть.

– Где?

– За книжным шкафом. Огромная!

– Уверен, это мышь, Джоан. Вы уже должны были к ним привыкнуть. Наверняка в Боу они водились?

– Да, но эта размером с кота!

– Я ничего не видел, – пробормотал он, возвращаясь к столу. – И не слышал шороха в последнее время. У вас богатое воображение. Ну что, пойдемте поздравим? Только, пожалуй, маленький кусочек. Мне нужно следить за талией.

Он проводил ее из комнаты, мягко вытолкнув в коридор, запер, как обычно, дверь и убрал ключ в карман.

За те несколько секунд, что он повернулся к ней спиной, Джоан запомнила все, что лежало столе. Выделялся лишь один предмет: вскрытое письмо рядом с антикварным могольским ханджаром, который пресс-секретарь использовал в качестве ножа для разрезания бумаг. Оформление письма было необычным. Герб на фирменном бланке выглядел похожим на королевский, но Джоан его раньше не видела. Кое-кто во дворце, вероятно, мог бы ей помочь с идентификацией, но она не смела так рисковать.

Оставался лишь один человек, которому она могла задать вопрос.

Гектор Росс пару дней не появлялся в квартире в Долфин-сквер. Джоан с облегчением вновь увидела его у плиты вечером шестнадцатого: он что-то делал с яйцами и маслом.

– Я жарю омлет. Будешь? – спросил он.

– Хватит на двоих? – спросила она.

– С избытком. Я привез из деревни полдюжины яиц. И на выходных собрал немного зелени в саду. Итальянский рецепт, идет к этому вину.

Джоан посмотрела на стол: бутылка с черным петухом и итальянским названием на этикетке. Вино в бокале, из которого пил Гектор, отливало темно-красным. Выглядело заманчиво. Она задумалась, не провел ли Гектор часть войны на итальянском фронте.

– Спасибо.

Она позволила соседу наполнить ей бокал и молча наблюдала за ним. Момент для того, что она собиралась сказать, был удачным. Всегда легче, когда не нужно смотреть человеку в лицо.

– Кстати. – Джоан была нарочито небрежна. – Тут недавно одна из машинисток всполошилась из-за письма. Я видела его издали, но мне стало интересно, от кого бы это могло быть. Она ужасно волновалась.

– Да? – Гектор прервался, чтобы проведать шкворчащий омлет – пышный и золотистый. Запах был на удивление приятным для таких простых ингредиентов. – И что именно ты видела?

– Герб. Может, ты узнаешь? Я пока что профан.

– Может.

– Довольно маленький. Синий шестиугольник с короной сверху и надписью по краю. И какой-то символ посередине.

– Хм. И это все?

– Да.

– Не был ли этот символ буквой? “E”, например? – спросил он.

Джоан подумала.

– Да, возможно. Если букву расположить под углом, чтобы вписать в шестиугольник.

Он кивнул, поднял сковороду и выложил готовый омлет на тарелку и накрыл его другой тарелкой, чтобы не остыл, пока на сковороде тает новый кусочек масла.

– Герцог Виндзорский. Эдуард – хотя, полагаю, официально он был Эдуардом лишь несколько месяцев.

– Да, – задумчиво сказала Джоан. – Он же на самом деле Дэвид, не так ли?

– Трудно сказать, кто он теперь. Кроме как persona non grata. Он, должно быть, писал из Парижа. Интересно, чего он хочет. Я не думал, что они с ним общаются.

– Хм.

Гектор взбил еще два яйца в кружке с щепоткой соли и перца и вылил смесь на шипящую сковороду.

– Конечно, у Уоллис похожий герб. На нем, полагаю, не было бы надписи по краю. Центральная буква не могла быть “W”?

– Не уверена, – небрежно сказала Джоан. – Мне накрыть на стол?

– Давай.

Она достала из ящика ножи и вилки, из буфета стаканы для воды.

Определенно “E”, а не “W”.

Ее немного беспокоило, что Гектор во время разговора даже не обернулся, несмотря на готовность помочь. Словно понимал, что она не хочет выдать свой интерес, и подыгрывал.

Любой, кто служил в Лонгмедоу во времена злополучного бригадира Йелланда, обладал острым как бритва умом и способностью шахматиста видеть на несколько ходов вперед. Ей было что скрывать, и она чувствовала, что Гектор только что разгадал ее уловку. Оставалось надеяться, что ему это безразлично или он не в состоянии что-либо предпринять.